Death suits you

— Думаю, больше смысла тянуть нет: я должен сегодня уехать… — Чимин знает, что под пологом тишины их с Тэхеном никто не услышит, но все равно боязливо оглядывается на служанок, подающих овощное рагу к завтраку. — У меня плохое предчувствие. — герцог шепчет на грани срыва: его брови надламываются, губы затрагивает дрожь — он старательно пытается задушить в себе мысль, что Юнги все известно, но явно не справляется, пряча загнанный взгляд за пеленой пушистых ресниц. — Тогда мы завтракаем и возвращаемся в академию, — Ким указывает вилкой на прожаренный стейк, посыпанный розмарином. — Тебе необходимо поесть. Пак разделывает мясо, с отвращением замечая, как выступает кровь на срезе. Голод мерзким сгустком подкатывает к горлу вместе с мыслями о той растерзанной в клочья служанке, вместе с воспоминаниями о том, как она ползала в коленях, как молила о пощаде, и как осталась неуслышанной… Чимину хочется себя оправдать, Чимину хочется стереть эти чертовы поцелуи из памяти, Чимину хочется просто все забыть и исчезнуть, но он смотрит на стейк, поднимает взгляд на замерший в розово-желтом мареве сад, затем опускает к полу, предполагая, что прямо под ним находится этот чертов подвал и выпускает вилку из ослабевших ладоней. — Я правда не могу, Тэхен… — А я не могу смотреть, как ты моришь себя голодом. Съешь хотя бы овощи, тебе предстоит долгая дорога. Сам понимаешь, что большую часть пути ты будешь добираться на экипажах: слишком рискованно использовать порталы — Юнги без проблем тебя отследит. Да и в трактирах тебе лучше лишний раз не показываться. Завтрак проходит в тишине и смутном ожидании: герцог заталкивает в себя все кроме мяса, из последних сил давится хлебом, пока Тэхен неторопливо допивает кофе, наблюдая за ним. После они, наконец, покидают столовую и через портал отправляются в академию. Чимин, едва ли не сбивая адептов с ног, несется в комнату, но прежде чем он успевает в нее попасть, сталкивается с взволнованной Аяно. Она закусывает губу, нервно теребит складку форменного платья, но, поднимая взгляд на будущего мужа, видит, что тот торопится, потому решает не затягивать: — Отец сказал, что нам нельзя больше тянуть, так что выбирай дату и будем готовиться к свадьбе. — Понимаешь, — Пак устало выдыхает, но уже через мгновение старательно натягивает улыбку, приобнимая девушку за плечи, — свадьбы не будет… Мне правда жаль, но лучше мы поступим так, хорошо? — и не желая слушать ответ, адепт отодвигает некромантку, проходя внутрь комнаты. В помещении оказывается темно: окна зашторены с прошлого раза, и узкая полоска света, льющаяся по полу, едва ли позволяет разглядеть скудную обстановку. Артефактор в последний раз смотрит на затушенные канделябры, на заправленную кровать, кажется, все еще хранящую запах Тао, а затем под нее, где словно еще лежит ненавистный арбалет — это место хранит так много воспоминаний, что герцогу и месяца не хватит, дабы подумать о каждом из них, но размышляя о самых главных, он измученно поджимает губы, ибо понимает — этого больше не будет. Но времени жалеть себя нет: Чимин подходит к шкафу, торопливо открывая его, вытаскивает чемодан и бросает на постель. В последний скопом летят вещи, половина из которых представляет из себя совершенно обычные, пусть и отменного качества рубашки да брюки, но Паку слишком плевать: вряд ли он когда-либо побывает на балу или увидит кого-то из аристократов, теперь он обречен на скрытное существование и вечный страх, что будет пойман своим братом. — Куда-то торопитесь, монсеньор? Адепт испуганно замирает, выпуская вязаный свитер из рук: последний падает на пол, под звук прикрывающейся двери и тихой неторопливой поступи. Фамильяр Юнги в человеческом обличье оглядывает через плечо блондина скомканные вещи, едва слышно хмыкая. — Я… — хрипит Чимин, — мы с Тэхеном собираемся к нему в гости, — артефактор чувствует, как капля холодного пота скатывается по виску, но даже не пытается ее стереть, стараясь выглядеть более естественно. — Все-таки не каждый день кронпринцы воскресают… Тем более его родители хотели меня видеть. — Не думаю, что с такой одеждой позволительно будет посетить королевскую чету… Да и у вас, наверное, отличная успеваемость, раз вы можете себе позволить подобные пропуски? — Чудесная. — Пак поворачивается лицом к ворону, вглядываясь в серые ехидно прищуренные глаза. — Что ты здесь забыл? — Хозяин просил вас сопроводить в императорский дворец, к тому же мне необходимо проследить, чтобы вы надели то, что я вам принес. — фамильяр кладет на край кровати шелковую белую блузу, такого же оттенка обтягивающие брюки, расшитый перламутровыми нитями камзол цвета шампань и аккуратно ставит на пол туфли с невысоким каблучком — все по придворной моде, пусть и не в привычных оттенках. — У императора какой-то праздник? — В некотором роде… Поторопитесь, монсеньор, негоже Его Величество заставлять ждать. — ворон покидает комнату, решая побыть за дверью, пока господин оденется. Чимин думает только о том, почему именно белый: для темных магов цвет совсем нехарактерный и почти неиспользуемый, но еще больше боится, что Юнги давно осведомлен о том, что его любимый братец собирается сбежать. Пак с явной дрожью в руках стягивает с себя рубашку, тихо взывая к самой Беладонне, лишь бы все прошло хорошо, лишь бы император смог его защитить. Но на сердце не становится легче: фамильяр все видел, он обязательно расскажет хозяину об этом, а если Мин уже строил предположения о происходящем за спиной, то, несомненно, полученная информация лишь подтвердит все догадки; под этим ворохом мыслей блондин не замечает, как быстро оказывается на нем наряд… Выходить из комнаты совсем не хочется… Не хочется смотреть в глаза Юнги, не хочется вообще с ним сталкиваться… но Пак вдыхает воздух полной грудью и в последний раз оглядывает полюбившуюся комнату, отчего-то зная, что он в нее не вернется…

After some hours

Холл дворца залит вечерним алым маревом, отражающимся и на черном с золотистыми прожилками мраморе, и на изготовленных из него же колоннах с вырезанными на капителях лицами нимф, на хрустальной люстре, чьи осколки разлетелись по серой ковровой дорожке. Огромные входные двери раскрыты, и Юнги любуется закатом, совсем не боясь, что кому-то может прийти в голову заглянуть на огонек к императору, а затем ужаснуться от вида крови, коей залит пол, стены, разрушенные статуи и лица самих убиенных… Юнги знает, что посетить родственника уже некому — все мертвы. От этой мысли взгляд невольно скользит к десяткам трупов служанок, чьи лица не выражают ничего, кроме животного ужаса, к изуродованным телам гвардейцев, охранников и личной свиты правителя, и после к нему самому: он глядит на герцога с мольбой, что-то мычит сквозь шелковую ткань, обвязанную вокруг головы, и плачет; слезы текут по его обрюзгшему старческому лицу, капают на пол, смешиваясь с кровью и впитываясь в ткань парадного жюстокора. Мину бы впору радоваться, но он с какой-то вселенской усталостью подпирает ладонью подборок и с отвращением переводит взгляд уже на императрицу, изучая не столь молодое, но очевидно красивое лицо с пухлыми губами, глазами-изумрудами на фоне алебастровой без единого изъяна кожи. — Соджун-а… — фамильярничает с императором Юнги, — какой же ты неблагодарный… Я тебе трон, считай с барского плеча подарил, а ты за моей спиной с отступниками сговариваешься… Впрочем и Миен меня слишком разочаровала, я думал, что хотя бы по старой дружбе не ввяжется в эти дворцовые интриги, а она там едва ли не центральным лицом оказалась. Неблагодарная дрянь… Я подарил ей будущее без осуждения, полное могущества, и вот чем она мне отплатила. — Почему ты это делаешь? — шепчет императрица, сводя от злости брови к переносице. — Зачем тебе все это? — Ваше Величество, при всем моем уважении, я бы попросил... Я не в том настроении, чтобы объяснять природу своих поступков. Юнги взглядом окидывает связанные руки и ноги, а после поворачивает голову в сторону кронпринца, без сознания лежащего в луже собственной крови. Кажется, никому до него и дела нет: император взором молит, чтобы его освободили, его женушка и вовсе беспокоится лишь о том, что жизнь со стариком-мужем не принесла ничего кроме страданий и одиночества. Наблюдая за этим, Мин вспоминает себя: такого же ненужного, набивающегося на чужое внимание, но из раза в раз погибающего под чужими амбициями и интригами. — Вечные уже ушли — во дворце ни единой живой души, я, пожалуй, тоже пойду. — в холл вплывает Аэль; поправляет выбившуюся золотистую прядь, ненароком разглядывая очаровательное лицо императрицы. — Хм, какая красотка… А ты, мой милый друг, времени даром не теряешь, — эльф подмигивает некроманту, перехватывая в другую ладонь зачарованную секиру. — Если бы… Хочется зрелища, но мой братец слишком долго едет. — Уверен, что твоему брату стоит это видеть? — Ему не просто нужно будет это увидеть — он обязан в этом поучаствовать, — герцог хищно улыбается, представляя перепуганное лицо Чимина, его дрожащий подбородок, кристальные слезы, бегущие по бледным щекам, надломленные брови и полные ужаса глаза. — Пора уже соответствовать статусу темных. Аэль только безрадостно улыбается, поспешно прощаясь и покидая дворец: не ему судить Юнги и не ему советовать, что на самом деле лучше для мальчишки, которого он видел лишь однажды. Он в последний раз смотрит на друга прежде чем скрыться в лучах багрово-красного солнца. Мин машет ему рукой на прощание, а затем лениво присаживается у обломка одной из капителей, вновь разглядывая правительницу. — Мы ведь могли бы править вместе, — шепчет Лея, дергая связанными затекшими запястьями. — Я могла дать тебе власть без всего этого, — она с ужасом оглядывает лужи крови и десятки выпотрошенных тел. — Дать власть, которая изначально принадлежит мне по праву? — вздергивает бровь магистр, едко усмехаясь. — Забавно… Ты не забыла, что это я подарил твоему муженьку возможность сидеть на троне? Знаешь, я очень долго терпел его идиотские замашки и не менее идиотские распоряжения, но всему однажды приходит конец... К сожалению, я не могу в сложившейся ситуации избавиться только от него, так что прошу меня простить. — Я так хотела, чтобы ты тогда взошел на престол. Я была счастлива слышать от отца, что ты скорее всего станешь императором Хиносаи, но ты отказался… — Лея, задавливая в себе отчаянье, вглядывается в багряное небо, озаряющее зал, ослепляющие лучи солнца, стараясь не думать о том, что вместо нее Юнги будет целовать какую-то дрянь, и обнимая ее за плечи, встречать с ней рассвет. Мин почти готов что-то ответить, но он улавливает взглядом тонкие плечи, просвечивающиеся сквозь шелковую ткань, прекрасное лицо, обузданное вселенским ужасом. Мин почти готов прошептать, что не видел ничего прекраснее, чем его мальчик, окутанный алым светом, но в воздухе он чувствует запах Хосока, и от первых же промелькнувших мыслей темнеет в глазах: эта маленькая блядь была с ним. Эта дрянь целовала его, может, и трахалась, кто знает… Герцог пытается справиться с гневом, но все попытки с треском проваливаются; он хватает за волосы императора и прямо на глазах собственного брата рубит тому голову, с улыбкой вслушиваясь в оглушающий крик, наблюдая затем, как Чимин бросается к трупу правителя, коленями проезжаясь по луже крови, пачкая белые чулки и замшевые туфли. — Что ты наделал? — дрожащим голосом вторит Пак. — О Беладонна, что ты наделал?! — у него текут слезы непрошенные, он задыхается от страха, оглядываясь вокруг и замечая лишь трупы, он думает о том, что лучше бы было стать отступником, что милосердия в них в разы больше, чем в ненавистном единокровном брате. А затем в глазах адепта меркнет надежда, ибо приходит понимание, что единственный, кто мог его спасти от монстра, лежит сейчас с отрубленной головой. Артефактор отползает дальше от бездыханного тела, не замечая, как ладони пропитываются кровью, не стараясь стереть с щеки мелкие багровые капли, но отчаянно пытаясь не поднимать взор на Юнги. А тот с улыбкой смотрит на позади стоящего фамильяра, и с не менее приторной улыбкой на устах переводит взор на светлую макушку. — А я мечтал, что мой брат будет мне верен... Как видишь, судьба любит плюнуть нам всем в лицо. — несколько раздосадовано подмечает Юнги, презрительно взирая на адепта. — Тепло тебе было в чужих постелях? Или вы с ним вновь трахались на столе? — Мин обращает внимание на Лею и замечает непонимание в ее глазах. — Ничего особенного, просто мой брат предпочитает объезжать императорские члены, а я наивно жду, пока он выберет хобби в меньшей степени портящее мою репутацию. — герцог бросает небрежный взгляд на своего братишку, пытающегося сбежать из дворца, но останавливаемого фамильяром, — Хосок наверное долго лил тебе сладкие речи о том, как хорошо вам будет в его дворце. Если ты позволяешь себя брать только с этим условием, то вот мой, - Юнги указывает ладонью на разрушенный главный зал, усеянный десятками изувеченных тел. - Согласен, немного непрезентабельно, но через пару дней будет как новенький. — Что между вами происходит? — императрица с сомнением оглядывает Чимина, не совсем понимая, какого рода их с герцогом отношения, и почему этого блондина так отчаянно желает правитель второй империи. — Слишком много всего развратного. — Юнги медленно склоняется над ухом женщины, искушающе шепчет, как ему нравятся стоны, переходящие порою на фальцет, как сводят с ума пухлые губы, вторящие его имя, как сдавливает что-то в груди, когда его детка разводит свои очаровательные ноги, выгибая прекрасное тело и выставляя все самое сокровенное напоказ. — Он — искусство, — прикусывая губу лениво тянет магистр. — Продажное, правда… но ты даже представить не можешь, как много я ему готов простить, когда он своим богоподобным ртом скользит по моему члену. — Какая мерзость… — Ты же тоже не гнушалась ко мне приставать, когда я едва достиг совершеннолетия, — Мин поднимается, небрежно стряхивает пыль с лацканов камзола, наблюдая за рыдающим Чимином, брошенным к его ногам. — Ну чего ты плачешь? Когда ты под него ложился, ты, думаю, не ревел. — Отпусти меня. Пак глядит в эти черные бездны глаз и даже не знает на что надеется, какой результат ожидает, прося бездушное существо о свободе, но он молит, взирает с вынужденным преклонением, потому что знает — это единственное, на что он способен. А Юнги словно упивается этой беспомощностью: опускается на колени, стирает большим пальцем с нежной щеки капли крови, одними губами пробуя ее на вкус. Сладко. Сладко, как страх в каждой черте его брата, возбуждающе, как его просвечивающееся сквозь ткань блузы тело, дурманяще, как его с пульсирующей жилкой тонкая шея. Мин едва успевает вновь ее коснуться, прежде чем Чимин ударяет его по ладони в попытке отстраниться. В попытке вскочить на ноги и сбежать… Герцог лишь довольно усмехается, хватает младшего брата за лодыжку и тянет на себя: Пак едва выставляет ладони, больно ударяясь коленями о мраморный пол, но не успевает и опомниться, как его хватают за волосы, разворачивая лицом к связанной императрице. Чимин не хочет смотреть на нее, боится и взгляд поднять, но его подбородок беспардонно вздергивают, вынуждая взором окинуть полное осуждения лицо. Правительница не скрывает своего презрения, кривит от отвращения губы; блондин лишь нервно сжимается, жмуря глаза, когда его шею мокро целуют. Женщина смотрит на дрожащие плечи, на первые слезы, скатывающиеся по бледным щекам и переводит взгляд на Юнги, сдавливающего горло блондина, осыпающего засосами загривок, лопатки, приспускающего полупрозрачную ткань блузы — совершенно захмелевшего от чужого ужаса. Он будто искрится от счастья каждый раз, когда слышит полный унижения всхлип и кроткое, едва слышимое «отпусти», будто теряет в удовольствии голову, когда его брат молит о пощаде, беспомощно трепыхаясь в стальной хватке. Чимин пытается отдалиться и с отвращением чувствует, как сильнее с каждым разом вжимается в ягодицы мощный таз Мина, как крепче стискивают пальцы худые бока, насколько болезненными становятся его укусы. Последний буквально вгрызается зубами в плечи, с силой давит на затекшую поясницу, заставляя артефактора беспомощно запрокинуть голову, буквально сдирает кюлоты с трясущегося тела, оставаясь немым к чужим просьбам, слепым к чужим страданиям, абсолютно равнодушным к надломленному голосу. — Да ладно тебе, детка, ты же любишь, когда тебя натягивают погрубее, — насмешливо шепчет Юнги, похлопывая возбужденным членом по упругим ягодицам. — Хотя, если тебе так нравится плакать… — выстанывает магистр, сдавливая ствол и размазывая предэякулят по головке, — ты, конечно, можешь делать это… Твои слезы всегда были настолько возбуждающими… у меня даже сейчас так крепко стоит… — тонкие губы касаются взмокшего загривка, целуют пропахшую кровью кожу, и задыхаясь от этого аромата, от вида дрожащего совершенно очаровательного мальчика, Мин проталкивает плоть наполовину, кусая щеку изнутри: больно. Пак, как и тогда, в самый первый раз, совсем нерастянут, слишком сухой и чересчур узкий. Пак, как и тогда, зажимая рот ладонью, кричит, срываясь на фальцет, воет, утыкаясь лбом в холодный пол, едва не задев сколы мрамора, а императрица, до этого смотревшая с отвращением, сейчас просто в ужасе молчит, не веря своим глазам, не понимая, как некогда всем сердцем любимый мужчина может творить такое с братом… Как может улыбаться, слыша рыдания, как может осквернять тело того, с кем делит одну кровь, дом и целую династию. Женщина жмурит глаза, когда взором окидывает стекающую по бедру мальчишки алую полосу струящуюся из-под черного когтя. Она не хочет смотреть на все это, но все равно улавливает секунду, когда Юнги подносит палец ко рту, слизывая багряную каплю, замирая от удовольствия. В этот миг, судорожно закусывая костяшки пальцев, Чимин пытается хоть немного держаться, но колени предательски разъезжаются, и давно уже ничего не видно за пеленой слез. Он кротко всхлипывает, стоит брату вновь двинуть тазом, сильнее впивается в фалангу зубами, когда член, тяжело проникая внутрь, болезненно растягивает стенки, разрывая все внутри. Мин начинает двигаться быстрее, самозабвенно вдалбливается в дрожащее тело, стискивает молочные с алыми кровоточащими полосами ягодицы, и всаживает когти глубже в кожу, смотря на расцарапанные сколами мрамора коленки. Его мальчик такой беспомощный… Чимин едва шевелит мокрыми, почти бордовыми губами, цепляется прокушенными пальцами за запястье Мина, чтобы ослабить хватку на волосах, и бессильно рыдает: его просто трахают, как кусок мяса среди мертвых тел и разбитых колонн, в него просто заталкивают огромный член на сухую, позволяя все это видеть чужому человеку. Чимину невыносимо хочется исчезнуть. Он с омерзением слушает, как прекрасен он в коленно-локтевой, как горячо и невероятно тесно внутри него, сводит брови к переносице, когда головка упирается в простату, и тело пробивает крупная дрожь. К сожалению, не удовольствия. Пака трясет от усталости и боли: его вдавливают щекой в пол, втрахивают в него же, шлепают по ягодицам и отчего-то припоминают недавнюю ночь с Хосоком. Юнги до сих пор душит мысль, что эта блядь отдалась его лучшему другу добровольно, что сама раздвинула свои ноги, сама подставила задницу и выстанывала его имя. Чимин был с Чоном таким, каким со своим братом никогда не был: покорным и нежным, но что самое главное — искренним. В порыве накатившего гнева, Мин вновь хватает Пака за волосы, давит на бледную поясницу до предательского треска костей, с упоением вслушивается в и без того высокий голосок, срывающийся до истощенного хрипа от прожигающей ломоты, и удовлетворенно улыбается, продолжая вбивать пульсирующий член. — Святая Беладонна, — в ужасе шепчет императрица, наблюдая за тем, как с утробным рыком кончает Юнги, как неторопливо поднимается он на ноги, выпуская из рук тело брата, как он, не стесняясь расстегнутых брюк и распахнутой рубахи, приближается к ней, собирая в ладони сгусток черной магии, и как та в один миг срывается из-под пальцев… Женщина не успевает произнести и слово — с уст срывается кряхтение, прерываемое каким-то отвратительным бульканьем: по губам стекает кровь, и глаза предательски блекнут. Пак едва может поднять взгляд, и лучше бы не делать этого вовсе, но он взирает на бездыханное тело — единственное, что хотя бы эфемерно отделяло от монстра-брата, и прикрывает полные слез глаза не в силах больше бороться. И Мин, смотря на такого прекрасного в глубоком отчаянье мальчика, не может сдержать улыбки: он стремительно приближается к нему, вздергивает дрожащий подбородок, приникая к припухшим карминовым губам. Чимин бьет ладошками по широкой груди, всхлипывает, жмуря глаза, и пытается отстраниться. Ему мерзко от того, как пошло в сфинктер вторгаются длинные пальцы, ему тошно от того, как медленными толчками выходит сперма из него… Пак думает, что отдал бы все, лишь бы происходящее закончилось. Но все продолжается. — Открой ротик, детка, — шепчет Юнги, и блондин не смеет перечить, чувствуя, как мерзко скользит во рту чужой язык, как щиплет нижняя губа от болезненных покусываний. — Как же я тебя ненавижу, — Чимин ослабленно утыкается носом в крепкое плечо, задыхаясь от рыданий. — Как же я ненавижу тебя… черт возьми… — Заткнись! — шипит Мин, отвешивая жгучую пощечину. Он хватает брата за волосы, тащит того по залитому кровью полу, раздражаясь, когда перепачканные багровыми разводами пальцы пытаются ослабить хватку, бросает обессиленное тело к обломку резной колонны и присаживается на оную сам. Герцог смотрит на щеки, по котором бегут соленые слезы, на опущенные дрожащие ресницы и окончательно принимает мысль, что самому желанному в этом мире человеку он никогда не будет нужен, этим самым прекрасным созданием вряд ли когда-нибудь будет любим. — Мне плевать, что ты думаешь обо мне. Ты никогда от меня не уйдешь. Слышишь? — Юнги давит пальцами на мокрые скулы, понимает, что спрашивает и одновременно убеждает, скорее себя, но все равно стискивает чужие волосы на затылке, приближается к полуоткрытым губам, шепча, что все еще ждет ответа. Чимин думает, что унизительнее чувствовать себя уже не может, но ощущает влажную головку вновь возбужденного члена в своем рту и совсем не успевает отстраниться, прежде чем та мерзко касается самой стенки горла. Хочется зайтись в кашле, но толстый ствол все резче врывается в глотку: Юнги крепко держит плоть, все сильнее давит на затылок, запрокидывая голову, когда от вибрации чужого рта по телу проходит импульс, и сводит в удовольствии самые кончики пальцев. Блондин языком старается вытолкнуть головку, но кажется, лишь раззадоривает, старается отодвинуться, но взвизгивает, когда его резко вжимают в пах, заставляя вобрать до основания. По подбородку бежит слюна, вперемешку со смазкой, Пак царапает чужие согнутые колени, плачет от того, как саднит глотку от жестких толчков, но каждая попытка отпрянуть остается безуспешной: его крепко держат за пряди, грубо вбиваясь в плен горячих, мокрых от предэякулята и остатков спермы губ. Блондин думает, что хуже уже не будет, но его резко отстраняют, без всякой жалости толкают на пол, отчего в лопатки врезаются острые сколы мрамора, бьют почти бордовой головкой по щекам, заливая семенем трепещущие ресницы, мокрые щеки и дрожащие от рыданий уста. У магистра от открывшегося вида заволакивает тьмой глаза: его мальчик словно божество со своим заплаканным личиком, его мальчик так красив в собственном унижении, так прекрасен, будучи поглощенным болью. Мин бережно стирает кончиком плаща перламутровые капли, касается губами уголка чужого рта. Он думает, что впервые кого-то позволяет себе целовать после минета, впервые горло не стягивает от приступа тошноты. Герцог давит легкую улыбку, но уже через секунду шипит от тупой боли в затылке. Юнги теряется всего на мгновение, но видит, как резко, сквозь мучительный стон отстраняется Чимин, медленно отползая, как можно дальше. Мин готов броситься сразу, готов выбить всю дурь из брата тотчас же, но он старательно притворяется, что ему больно от удара, наблюдает за тем, как едва ползет Пак, и дождавшись, пока тот повернется спиной, бесшумно поднимается на ноги, подбирая с пола кусок мрамора. Чимин наивно полагает, что успеет, Чимин глупо улыбается, веря, что свободен, Чимин чувствует, как тонет эта самая улыбка в оглушающем звоне… Юнги разворачивает брата лицом к себе, выпуская из рук залитый кровью обломок, и с каким-то уродливым восхищением наблюдает, как расползается под чужой головой алая лужа, как расслабляются черты, и скрываются за пеленой ресниц прекрасные ореховые глаза. Пак думает, что это конец… Надеется, что этот черный с золотыми прожилками мрамор, залитый алым маревом — последнее, что он увидит, надеется, что арочные своды, с вырезанными на них лицами нимф окажутся замыкающей сознание, и все существование в целом, картиной. — Не так легко, детка, — Юнги с размаху бьет по щеке, цепляется пальцами за исцарапанные бедра и вновь резким толчком погружается в обессилевшее тело. Чимин верит, что уже умер, но дергающаяся от каждой фрикции роспись на потолке, дает понять, что он жив. Чимин заставляет себя пошевелить пальцем, хоть каждое движение и сопровождается оглушающей волной боли, заставляет себя поднять руку, пусть слегка, но хотя бы попытаться оттолкнуть этого монстра от себя. Пак давит лишь подушечками на крепкую грудь, давит едва ощутимо, но сгорает от разъедающей ломоты сам. — Моя сучка все еще скалит зубки? — вскидывает бровь Мин, стискивая в ладони чужую, сдавливая оную до хруста и вымученного хрипа, слетевшего с припухших карминовых губ. Герцог с силой давит на чужие фаланги, выламывает их в обратную сторону, упиваясь слабым, едва слышным вскриком и бегущими по вискам слезами. Юнги прекрасно понимает, что брат не сможет уже пошевелить рукой, но все равно достает зачарованный клинок из кожаных ножен, припасенный на особый случай, и всаживает в самую кисть. Пак бы и рад закричать, но нет голоса, Пак бы рад отключиться, но несмотря на то, что сознание медленно плывет, он все еще чувствует грубые толчки, толстый член, разрывающий его изнутри, и мерзкий шепот в самое ухо. Чимин и так знает, что не сбежит, Чимин и так знает, что он навсегда прикован к этому чертовому месту и к этому чертовому человеку. Чимин и так знает, чья он теперь навеки вещь… Но не упускает возможности об этом напомнить сам Мин, вгоняя плоть все глубже, стискивая в пальцах молочные бедра, изредка стирая пот со лба и продолжая вдалбливаться в покрытое испариной тело. — Малыш, я почти… — блондин чувствует, как нежно зарывается Юнги ладонью в его пропитанные кровью волосы, как мягко скользят пальцы вдоль икр, едва задевая сползшие белые чулки и бесполезно болтающиеся на бедрах пояски с подтяжками. — Малыш, ты богоподобен. — в иной раз Пак бы засмеялся, но нет сил даже на это, потому что слишком… Слишком больно, слишком унизительно и противно… Чимин вновь осознает, что никогда и никому не нужно было его мнение, никогда не нужны были слова. Никому он не нужен был он сам. Он думает, что не прочь был бы оказаться на месте близнеца Юнги. Не прочь был бы оказаться поглощенным в утробе. Но все что он может сделать — сжать чужое запястье собственными дрожащими пальцами, прохрипеть то заклинание, которое бы он не произнес никогда в жизни и ни при каких обстоятельствах, и надеяться, что все это закончится. Мин наконец покидает тело, наконец застегивает ширинку и лениво присаживается рядом, ощущая резкую давящую боль внутри. Он стискивает рубашку в районе грудины, болезненно шипит, в первую секунду не понимая, почему ему так плохо. А потом понимание приходит. Магистр с неверием смотрит на собственного брата и хохочет совершенно безумно, озираясь вокруг, словно в поисках зрителя этого невероятного события. Но резь в сердце отпускает и все эмоции сходят на нет. Юнги поднимает голову к открытым дверям, смотря на залитое алым марево небо, а после скользит к белому будто фарфор лицу, остекленевшим ореховым глазам, волосам, утопающим в луже крови. Некромант касается бледных губ, пытаясь ощутить дыхание, но совершенно ничего не чувствует, пробует найти пульс, но остается ни с чем. Страх, что, возможно, Чимин умер, отвратительным комком подкатывает к глотке, и магистр на секунду теряет рассудок, но после он слышит редкий какой-то неправильный стук и успокаивается. Его мальчик жив… Его мальчик всегда будет рядом. Чтобы Юнги не делал, Чимин просто будет рядом…