Death suits you

Воздух, слегка прохладный после морозной дождливой ночи, искрится ярким светом, озаряющим все вокруг. Чимин лениво подставляет маленькую ладошку с пухлыми пальчиками солнечным лучам и заливисто смеется, стоит им проскользнуть к полу. Так хорошо. Это утро особенно радостное. За окном в рассветном мареве тонет цитрусовый сад, густой теплой патокой стелется по степи туман, и первые птицы начинают свой стройный звонкий щебет. В покоях витает сладковатое амбре пачули с кислинкой померанца, с ним мягко смешиваются нотки чайной розы, букет которой стоит в вазе на столике у софы, и мальчик вдыхает этот запах. И вряд ли для него найдется аромат лучше, ведь так пахнет его детство, так пахнет мама… Последняя целует его в лоб так нежно, что Чимин, доселе беспокойно-игривый, покорно прикрывает глаза, подставляя голову под мягкие ладони, перебирающие пушистый слегка курчавый волос. Миен о чем тревожно думает, потому не говорит ни слова — она смотрит на то, как вьется, бурой молнией в воздухе грифон, слушает, как надрывно вскрикивает он, прежде чем скрыться в клубящемся вязком облаке. Пальцы предательски дрожат, и Пак поднимает голову, вглядываясь в ореховые глаза — точно такие же, как у него самого — спрашивая, все ли хорошо. — Да, малыш, — герцогиня целует сына в лобик, но резко переводит взор на хлопнувшую дверь. В комнату проходит Юнги: черные волосы слегка вьются, темные бездны глаз глядят по особенному сурово и никак нельзя сказать, что перед тобой стоит шестнадцатилетний мальчишка. Мин даже имея очаровательное лицо, способен выглядеть так, что кровь стынет в жилах и всякая улыбка сходит с лица. И сейчас он взирает на младшего брата именно так, и Чимин в ответ лишь крепче сжимает складки маминого платья. — Я хочу с тобой поговорить. — юноша плюет на всякий этикет и еще больше раздражается, понимая, что Пак никуда пока не собирается уходить. — Наедине. — Ты правда думаешь, что сейчас лучшее для этого время? Во дворце твой отец и мой муж, Лея вообще может быть где-нибудь неподалеку. — Я сказал, что мне нужно побеседовать с тобой, а не спросил, есть ли во дворце кто-то кроме нас. Юнги смотрит с нескрываемым раздражением, еще больше пугая тем самым младшего брата, что пряча носик-пуговку в складках парчового платья, выжидающе замирает. Но Мин, будто и не собирается уходить: он переводит взор на вазу с цветами, скользит к деревянной шкатулке с выписанными вензелями, которые известны каждой богатой моднице и едко усмехается, когда чувствует знакомый запах: снова герцогиня Пак водится с его извергом-папашей, снова крутит с ним роман, будто и не было слез о разрушенной собственными руками семье, о сыне, что по ее вине стал венцом греха, нависшим над их династией. — Хорошо, — отвлекает от мыслей Миен; она тяжело вздыхает и ласково ерошит волосы сына. — Малыш, погуляй пока в саду. Но не убегай далеко и предупреди нянечек, — женщина целует мягкую щеку, смотрит до скверного уныло и затем поднимает взор на Юнги, внимательно наблюдая за тем, как тот опускается на пуфик, стоящий у кофейного столика.

***

— Мальчик в очень тяжелом состоянии, — разрывает звенящую тишину скрипучий старческий голос. — Его аура почти разрушена, энергетический резерв настолько хлипкий, что даже будучи потомственным целителем высшего ранга, я не рискну применять хоть какую-то магию. Я чувствую, что как минимум два раза ваш брат, Ваше Величество, был на грани выгорания, но последний обошелся ему очень дорого, учитывая, какие травмы он получил спустя столь недолгое время, не успев даже толком восстановиться. Это чудо, что Монсеньор вообще жив. — Вот как… Этот разговор — то немногое, что слышит Чимин, находясь в каком-то неясном забытье; ему очень холодно: кожа покрывается мурашками, со лба течет ледяной пот и хочется кричать от невыносимых страданий. Тело ломит, режет, кажется, что от каждого вдоха горит грудная клетка, от каждого, даже самого незначительного движения, резь проходит по всем конечностям останавливаясь где-то в районе пробитой клинком ладони. По ночам ее хочется и вовсе отрезать, чтобы не чувствовать этой вспарывающей боли. Чимин все надеется, что он умрет, что эта агония наконец прекратится… Но она продолжается и утром, и вечером, она не дает уснуть и она же не позволяет проснуться. Артефактору кажется, что судьбе просто нравится с ним играть, смотреть, сколько он способен выдержать, но затем он со стынущими слезами понимает, что судьбе в принципе все равно. Пак забыт богами, забыт и бесами, он снова и снова поднимается, чтобы пасть еще ниже и страдать еще больше. Чимин знает, что иногда Юнги заходит в его комнату: он ничего не говорит, но своим тяжелым взглядом останавливается на мокром от слез лице и кажется ждет, когда брат откроет глаза… Может быть, чтобы наконец извиниться за все грехи и всю жестокость, что обрушил на самого близкого человека, может, чтобы снова окунуться в ад и насытиться его кровью. Пак на самом деле лишь предполагает, зачем Мин приходит к нему, зачем меняет воду в стакане, зачем сам приносит горячий бульон, ибо истинные намерения ему вряд ли будут когда-либо известны. Артефактор просто привыкает, что под покровом ночи черная тень стоит над ним в долгом заунывном молчании и эта же тень медленно исчезает, как только наступает рассвет. — Я жду коронации, Ульрих, — доносится, вырывающий из раздумий, хриплый голос. — Без Чимина я не хочу ее начинать. Юнги более не говорит ни слова, и разворачиваясь на каблуке туфель, покидает покои, создавая портал и отправляясь в академию. Последняя встречает грузно нависшим тяжелым небом с холодным влажным воздухом и сырой примятой лапами умертвий землей, с редкими припорошенными серым налетом клочками снега. Несмотря на дворцовый переворот, активно идущую смену администрации, здесь все остается по-прежнему: также снуют туда-сюда адепты, спешат на пары преподаватели и с эхом тикают стрелки старинных курантов. Мин оглядывается на шумно дышащего дракона, что устало дремлет на полигоне перед очередным практикумом, переводит взор на главный вход в академию, где в легкой задумчивости замер Алистер и неторопливо идет уже к нему. Последний отрешенно оглядывает друга и протягивает руку, как-то грустно улыбаясь. — В последний раз так здороваемся, — пожимая бледную ладонь, смеется проректор. — Еще пару деньков и буду тебе отвешивать поклоны. — Брось, я с тобой столько лет спиной к спине стоял во время боя не для того чтобы ты мне слащавые речи выдавал. Тем более, что я еще сам не знаю, когда будет коронация. Нужно разобраться с проблемами той династии. — Могу предположить, что дел они много натворили. — Алистер открывает дверь, пропуская друга в кабинет. Юнги равнодушно отмечает, что в нем все по-прежнему: также завален документами темный дубовый стол, также нахохлившись спят нетопыри на полках шкафа, и также висит на стене отчего-то не выброшенный портрет магистра Мардука. Мин вспоминает, с каким презрением говорил о нем, предполагая, что Чимина тот держал на факультете не за хорошую успеваемость и соответствующие суммы, а за горячо проведенные ночи. Юнги то в курсе, каким на самом деле может быть его брат, когда по-настоящему возбужден. Знает, как хорошо смотрятся его пухлые влажные губы на члене. — Чего это ты так на старика смотришь? — Алистер оглядывает добродушное заплывшее морщинами лицо бывшего ректора и переводит взор на приятеля. — Знаком с ним? — Каким он был? — По моему мнению — бесхребетным. — заложив руки за спину, отрезает мужчина. — Сам видел, в каком состоянии был учебный процесс, когда ты только пришел. Но студенты его любили: он и совет мог дать и с преподавателями поговорить, если адепт хороший. В твоем брате он так вообще души не чаял — все-таки один из самых талантливых артефакторов, еще и трудолюбивый до ужаса. «Так вот почему эта маленькая сучка тогда бросилась его защищать, — с презрением думает Юнги, в последний раз оглядывая портрет.» — Прежде чем ты уйдешь, позови мне Чонгука, хочу с ним побеседовать в последний раз. Алистер кивает, покидая кабинет, в который вскоре входит измотанный тренировкой некромант, стирающий пот со лба. Чон с позволения садится на стул и смотрит на ректора, не понимая, зачем он тому понадобился. — Слышал, адепт Ким ожил… — мужчина неторопливо подходит к окну, наблюдая за продолжающейся на полигоне тренировкой. — Как у него дела? — Все хорошо, магистр. У Тэхена все в порядке, ему ничего не угрожает. Но думаю, вы позвали меня не для того, чтобы спросить о его самочувствии. Юнги улыбается самому себе, и прежде чем продолжить, еще пару минут наблюдает, как какой-то нерадивый адепт, пытается забить несчастную нежить палкой, а та, злобно скаля зубы, вертит утерянный меч, ловко уклоняясь от ударов. Мин помнит, как сам когда-то дрался с умертвиями, как правило с измененными, у которых еще сохранились остатки сознания, и которые оказывались на редкость умными, а самое главное хитрыми — такие и предугадать атаку противника могли, и в принципе были неплохими противниками. Сейчас все они магистру на один прикус, а тогда, это было невероятно захватывающе. — Я не знаю, дошел ли слух до академии, но я скоро займу трон… А это значит, что будет коронация, на которую я приглашу самых влиятельных лиц не только моей империи, но и соседних. И как следствие: на празднестве может появиться твой возлюбленный. — прежде чем оглядеть Чонгука, Юнги придирчиво рассматривает вдруг удлинившиеся ороговевшие ногти. — Я хочу, чтобы ты позаботился об адепте Ким и оставил его в своем или его дворце. Пусть поскучает, пропустит пару бокальчиков чего-нибудь покрепче — мне плевать, я просто хочу избавиться от него без скандалов и недопониманий. — Это невозможно, магистр. — Чон, скрещивает руки на груди. — Чимин лучший друг Тэхена, и я не могу запретить им общаться. — Я предполагал этот ответ, поэтому зайдем с другой стороны. Вероятнее всего, Тэхена воскресил ты, и вероятнее всего с помощью обряда, который был подарен отступниками светлым магам. Так ведь? — Да. — Чонгук напрягается, сжимает ладони в кулаки и ждет дальнейших слов магистра, который с ответом и не томит. — А ты знаешь, каковы последствия воскрешения? — Юнги опирается ладонями о стол, вглядываясь в сосредоточенные глаза Гука. — Какова плата? — мужчина склоняет голову вбок, слегка улыбаясь. — Неужели ты думаешь, что отступники могут быть кому-то благодарны? Если они и что-то делают, адепт Чон, то преследуя исключительно собственные цели. — К чему вы клоните, магистр? — К тому, что тебе даже не хватило ума спросить, почему светлые маги не используют обряд воскрешения, который был дарован именно им! Но я то тебе отвечу: воскрешенные становились маяком для отступников, те забирали возродившиеся души и делали их подобными себе. Если ты думаешь, что оградив своего голубка от этих тварей, ты таким образом его спасешь, то глубоко ошибаешься — Тэхен сам к ним уйдет… пока они живы. Поэтому я предлагаю тебе сделку: я убью отступников, по крайней мере тех, кто ближе всего находится к адепту Ким, позволю тем самым разорваться связи, а ты сделаешь все, чтобы он отдалился от моего брата. — Почему я должен вам верить? — Потому что у тебя нет другого выбора. — Мин вновь отходит к окну, продолжая наблюдать за происходящим на полигоне: там все тот же глубоко несчастный адепт чуть ли не со слезами на глазах добивает умертвие, что, ехидно усмехаясь, отбивается украденным мечом, все также дремлет на другом конце дракон, с которым когда-то довелось работать Чимину, и неторопливо идут из леса целители с сумками, набитыми до отвала травами. — Предположим, что я согласен на сделку. Но что мне сказать Тэхену? — Например, что я знаю о планируемом побеге моего братца под покровительством твоего возлюбленного. Чонгук выходит из кабинета в глубокой задумчивости и совершенно не замечает, как оказывается в объятьях обеспокоенного Тэхена, который чуть ли не волком воет, от того, что Чимина нигде нет. — Я… Я не знаю, где он… — чуть ли не плачет Ким, крепче прижимаясь к крепкой груди. — Я ищу его уже два дня, но он словно в воду канул. Кого бы из преподавателей я не спросил, они ничего мне не могут ответить… Неужели им настолько наплевать… — кронпринц до крови кусает губы, стараясь подавить истерику, подкатывающую к горлу совершенно неконтролируемо. — Тише, детка, — Чон зарывается носом в карамельные волосы и пальцем стирает горькие слезы с чужих щек. — Все хорошо… Некромант крепче сжимает руку артефактора, и они вместе идут вдоль коридоров учебного корпуса под редкие всхлипы Тэ и непонимающие взгляды окружающих. Чонгук на последние внимания не обращает — он легко приобнимает кронпринца, выводит его на улицу и укрывает своим плащом, дабы тот не промок до нитки под невовремя начавшимся ливнем. Гуку невыносимо плохо. Он не знает, как сказать самому Тэхену, что Чимина искать больше не нужно, не знает, как объяснить, что про него лучше просто забыть. Некромант тяжело вздыхает и бессильно поднимает голову к небу, позволяя тяжелым дождевым каплям быстро разбиваться об уставшее лицо. Среди тяжелых свинцовых облаков раскатывается гром — адепты сломя голову бегут в корпуса, на ходу выжимая плащи, а Тэхен, уже никого не стесняясь, воет во весь голос, размазывая слезы по лицу, обвиняя во всем себя, словно наперед знает, что услышанная новость будет отнюдь не веселой. Так некромант и артефактор доходят до общежития. Чон торопливо пропускает Кима, они вместе поднимаются в комнату первого, и там Гук, не скрывая истинных чувств, понуро опускает голову: — Обещай, что никуда не побежишь, что бы неприятное ты не услышал… — Чонгук, я не понимаю! — Тэхен смотрит своими заплаканными глазами цвета меда, шмыгает носом и снова рыдает, не понимая, почему Чон увиливает со словами. — Со дня на день ректор Мин станет императором по праву наследования… — некромант надломленно наблюдает за тем, как оседает на пол артефактор, как в ужасе прижимает ладонь ко рту, боясь, что закричит. — А Чимин сейчас во дворце, и я не думаю, что он когда-либо вернется в академию. Юнги, как ты мог догадаться, в курсе, что он собирался сбежать, поэтому я прошу тебя, забудь дорогу в этот проклятый дворец… Ты уже не сможешь вытащить его и сделаешь только хуже. Сам знаешь, ректор Мин жесток, и боль он причинять будет не тебе. — Это… — Тэхен беспомощно рыдает, смыкая веки, чувствуя, как слезы катятся по щекам. — Это все из-за меня! — кронпринц хватается за ткань брюк некроманта, смотрит на него так жалобно, так виновато, что Чон даже не знает, что сказать. Он просто молча присаживается рядом с адептом, гладит ссутуленные плечи, целует щеки, шею, скользит к вискам, убеждая Тэ, что тот ни в чем не виноват, убеждая, что таковы обстоятельства и такова судьба. Чону и самому жаль Чимина, но Тэхена он уже терял и более делать этого не хочет.

***

— Думаю, раз Его Величество пришел, то совещание можно начать, — с места встает невысокий мужчина, своими заостренными чертами и раскосыми глазами напоминающий змеелюда. За ним с мест поднимаются все остальные подданные: герцоги первой крови — те, кто обладают правом наследования так же, как и Юнги, герцоги второй крови — не имеющие права занимать трон, но находящиеся на верхушке аристократии, бароны и государственные служащие. Мин слегка кивает головой, в знак приветствия, сталкивается с прожигающим взглядом Винсента, но словно его не замечая присаживается на стул, складывая руки в замок. — Не могу назвать это совещанием — лишь краткое вхождение в курс дел с обеих сторон. — Вы же, Ваше Величество, говорили, не возьмете на себя роль монарха… — Пуаро поправляет длинный хвост, внимательно наблюдая за Юнги. — Не хорошо обманывать тех, кто вам верит. — Боитесь, что наша с вами ссора плохо на вас отразится? — парирует Мин, взирая не менее презрительно. — Не бойтесь, я не столь мелочный, как вы могли бы подумать. Я бы и вправду никогда не занял престол, вот только практика показала, что если хочешь сделать что-то хорошо — сделай сам, поэтому я здесь. Бывший император за моей спиной связался с отступниками и собирался убить всех герцогов первой крови, — Юнги на секунду замер, позволяя прокатиться возгласу негодования среди присутствующих. — Но к вашему везению начать он решил с меня… И прогадал. Теперь, моя задача выступить перед народом с обращением и провести проверку среди всех структур, чтобы сразу убрать крыс, — Мин недвусмысленно обратился к Винсенту. — Я ведь прав? — Несомненно, Ваше Величество, — проскрипел вампир, стараясь скрыть свою ярость. — А что будет с теми, кто не пройдет вашу проверку? — Юнги даже не пришлось поворачиваться, ибо он определенно знал говорящего: Самаэль — назойливый подлый аристократишка, вечно перед всеми выслуживающийся и подставляющий всех, дабы не тронули его. — Что вы сделаете с ними, Ваше Величество? — некромант готов скривиться от заискивающего тона, но бросает небрежный взгляд, а после ехидно смеется. — Казню, конечно же. Самаэль испуганно замирает, потупляя взгляд, и больше не смеет о чем-либо спрашивать и остальные следуют его примеру, предпочитая молчать. Юнги удовлетворенно кивает, затем встает и прежде чем покинуть кабинет все же советует самостоятельно уйти людям, не поддерживающим его взгляды. Все вновь поднимаются со своих мест, чтобы попрощаться с будущим императором, а последний, даже не обращая на это внимания, уходит в восточное крыло, где находятся покои Пака. — Ваше Величество, ваш брат недавно приходил в себя, — служанка низко кланяется, и крепче сжимает в руках корзину с бельем. — Я позвала господина Шина, он снял боль и наложил успокаивающее заклинание. Юнги сжимает губы в тонкую полосу и прибавляет шаг, однако, приближаясь к двери, нерешительно останавливается, но потом, все же дергает за ручку. В комнате оказывается на удивление жарко, потому Мин открывает окно, позволяя вечерней прохладе окутать покои. На столе стоит нетронутый стакан воды, но бульона нет: вероятнее всего слуги унесли его. Мужчина хочет выговориться, но не знает как, хочет показать все свои чувства, но их так много, что кажется не хватит слов. Мин отбрасывает все раздумья в сторону, тихонько ступает к прикроватной тумбочке, смотрит на своего мальчика с нескрываемым обожанием и вымучено стонет. — Я знаю, что ты просыпался, — шепчет некромант, даже не подозревая, что брат слышит его. — А еще мне известно, что ты пытался сбежать от меня… — Юнги неторопливо подходит к кровати, присаживаясь на самый краешек. — Я узнал ровно тогда, когда ты переодевался, чтобы отправиться во дворец. Тебе повезло, что тебя не было здесь в этот миг, — шепчет он, оказываясь всего в миллиметре от лица Пака. — я бы сломал тебе ноги. — Мин утыкается носом в чужую грудь, расстегивает пару пуговиц и губами льнет к обнаженной коже. — Может и руки… сделал бы тебе так больно, что единственным звуком, нарушающим тишину в этом чертовом дворце, был бы твой крик. Но в этот раз ты, правда превзошел сам себя: сначала облажался с побегом, а затем заявился ко мне на порог источая запах моего лучшего друга, помня, что я тебе сказал насчет ваших встреч. Я удивлен, что не убил тебя… Я бесконечно рад, что не убил тебя. И теперь я наконец-то думаю, что тебе стоит уйти, пусть я вовсе не хочу тебя отпускать. Я не милосердный, но я сам себе вскрою глотку, если отправлю тебя в могилу. Чимин бы и рад что-то вымолвить, но сил нет совсем, как и мыслей. С одной стороны с каждым словом брата его окатывает волной ненависти, с другой — он вновь цепляется за нежность, за поддержку, за минуты, когда Юнги был нормальным. Пак со слезами и тупой болью осознает, что он был рожден для жертвы, а его единокровный брат, будто появился на свет, чтобы стать палачом. Чимину хочется сказать, что он желает уйти, но после всех этих сказанных слов он не может, Чимину хочется сказать, что все касания мужчины подобны смерти, но после всех принесенных страданий он просто боится. — И что мы будем делать? — наконец, хрипит блондин, мутным взглядом оглядывая отрешенное лицо герцога. — Пока ты в таком состоянии, я не могу отпустить тебя… — Юнги трется щекой о чужой впалый живот, касаясь пальцами выступающих ребер. — Для начала ты восстановишься, потом наконец-таки женишься на Аяно… Ты уж прости, но даже если ты не хочешь этого делать, все равно придется — ты сам просил ее руки у отца. Я тоже женюсь на какой-нибудь девушке и построю с ней семью. Потом, уже будучи императором, я подумаю, как тебе помочь, если ты не захочешь жить с Ли, если нужно будет, даже отправлю в другое государство. Так что прошу тебя, — Юнги опустошенно сморит куда-то вбок, — подожди, и я отпущу тебя, я сделаю все, как ты хочешь, но для начала нужно правильно закончить…