Death suits you

Юнги с улыбкой смотрит на зал, тонущий в алом мареве заката, на десятки тел, обезображенных мечом и секирами, на белое, словно фарфор, лицо Чимина: его помутневшие глаза, широко распахнутые, глядят абсолютно отрешенно, волосы пропитанные кровью, разметались по мраморному залитому кровью полу. Герцог рассматривает пару багряных бусинок застывших на щеке, скользит пальцами вдоль припухших искусанных губ и едва прислушивается… Сердце Пака не стучит. За дверьми вскрикивают птицы, где-то еще дальше торопится по своим делам народ, и только во дворце стоит гробовая тишина, которая с каждой секундой становится все более пугающей, стоит Юнги осознать, что его брат мертв. — Чиминни, родной, — с лица магистра наконец сходит улыбка, он хватает мальчишку за плечо, пытаясь привести в чувство, — ты же это несерьезно? Эй… Малыш, — Мин обхватывает ладонями чужие щеки, вглядываясь в пустые застеленные дымкой глаза, — очнись… Герцог пытается применить целительскую магию: он шепчет заклинание девятого уровня (сильнейшее из ему, как некроманту, доступных), чувствует, как струится из-под пальцев преобразованная энергия, и вкладывает ее в бездыханное тело. Юнги изо всех сил жмурит глаза, пытаясь уловить хоть один удар сердца — на отзыв магического резерва он и не надеется — но не происходит абсолютным счетом ничего. Брат по-прежнему лежит в луже собственной крови, смотрит в потолок пустыми остекленевшими глазами и не дает даже повода усомниться в своей смерти. А магистр все не сдается. Он вплетает свой внутренний поток, позволяя жизненным силам выйти из себя, он не прекращает, даже когда перед глазами мелькают белые пятна и вздувается от напряжения вена на лбу. Не прекращает и тогда, когда по вискам катится соленый пот, а руки безбожно немеют от усталости. Однако, все остается прежним. Пак таки отмучился — теперь ему не придется терпеть издевательства, не придется выслушивать крики и выносить унижения, он больше не будет обязан исполнять волю единственного родственника… Юнги в это не верит: он сначала надрывно смеется, утыкаясь носом в сомкнутые руки, затем кричит, вытаскивая клинок из братской ладони, отвешивая болезненные пощечины, от которых кожа даже не краснеет. — Я тебя прошу, прекрати это… — магистр трясет «тряпичное» тело, целует чужие щеки, подбородок, виски, трется носом и просит прощения. — Ты не можешь так просто умереть… Ты не можешь бросить меня! — Мин хватает брата за ворот рубахи, вопит, бросает на пол и ощущает, как вздуваются и чернеют вены вокруг глаз. — Очнись, чертова ты дрянь! Юнги раздирает когтями тонкую обескровленную кожу, но он не слышит ни крика, ни шепота, ни даже малейшего вздоха. Демон внутри в ужасе мечется: он воет, требует своего мальчика, шипит и скулит. Вечно выползающий, выживающий и идущий Чимин не может так сдаться… но эта вера с каждой секундой медленно гаснет, стоит герцогу вновь прижаться к груди в которой сердце застыло, по-видимому, навсегда.

***

Некромант просыпается от собственного вопля — в комнату к нему сбегаются слуги, суетливо оглядывая покои господина и его самого, но первый, пытаясь прийти в себя, просит всех уйти. Будучи в одиночестве, Юнги откидывается на подушки, чувствуя, как чернеют глаза, как бешено колотится сердце и как сильно трясутся мокрые от пота ладони. Некромант впервые понимает, что никогда не задумывался о том, как он будет жить, если Чимин вдруг исчезнет. Если в один прекрасный день его не станет — неважно умрет он или просто покинет герцога навсегда. Теперь Мин отчетливо понимает, что просто сойдет с ума. Наверное, потому оказаться в этот миг в комнате Пака было сродни глотку воздуха для утопающего, наверное, поэтому его сонный обеспокоенный взгляд, словно лекарство от всех болезней и терзаний. Юнги подходит к кровати, вновь присаживается на самый краешек, отводя взгляд черных, как бездна глаз с сетью вздувшихся вен. Чимин все равно замечает, все равно вздрагивает и морщится от прошивающей боли. Мин в ответ лишь разбито усмехается. — Я же говорил, что больше не причиню тебе страданий… — Кто знает, — шепчет хрипло Пак, — когда ты решишь нарушить свое обещание… — его голос еще слабый спросонья кажется Юнги таким уютным, но такими болезненными являются слова, которые этот голос произносит. — Ты прав. Думаю, я здесь вовсе некстати. — Мин поднимается с постели, намереваясь покинуть комнату, но резко замирает, чувствуя слабое прикосновение к своей ладони. — Ты можешь остаться… Если тебе это необходимо… И магистр правда ощущает, что ему это нужно, совершенно явно чувствует зияющую пустоту внутри, которую заглушить бы, но в тот же миг сознание охватывает отчетливая мысль: оставаться нельзя. Запах Пака сводит герцога с ума. Его тихое дыхание словно приманивает демона, зазывает его, и тот правда остается — Юнги чуть ли не ломая в крошку стискивает зубы, чтобы прервать полную трансформацию, тяжело дышит, пока внутри все горит алым пламенем, чуть ли не воет, покидая спальню, чтобы хоть немного отвлечься. И служанка, прижимающая к груди чистое белье, сейчас словно красная тряпка. Она, пусть, источает не столь привлекательный запах, да выглядит абсолютно жалко и смехотворно в своем неподдельном страхе, все равно заставляет своим видом схватиться будущего императора за горло, стянутое от голода и тошноты. Уши режет от шуршания туфель. Девушка вдруг беспомощно пятится назад, пряча загнанный взгляд за редкими светлыми ресницами. Она, как и Мин, четко понимает, что спасения уже нет, но где-то внутри надеется, что Беладонна смилостивится и убережет ее от смерти. Герцог (вовсе не он), растягивая губы в кривой усмешке, думает совершенно иначе: он ставит полог тишины и в следующую секунду приближается к едва успевшему вздрогнуть телу — вспарывает грудную клетку, скрытую за тканью форменного платья, отчего последнее пропитывается кровью. Магистр чувствует, как чужая душа оседает легкой сладостью на языке, как металлический запах лучшим парфюмом забивается в ноздри, и багряные капли орошают губы, отзываясь неповторимым послевкусием, от которого демон сыто урчит. Юнги чувствует, что безбожно пьянеет, он хмельным взглядом окидывает почти черные от крови ладони, слизывает с ороговевших ногтей крупные капли и совершенно не замечает застывшего в ужасе Ульриха. Тот едва дышит: оглядывает обезумевшим взглядом изорванное в клочья тело, стоит изваянием, боясь убрать холодный пот со лба, но Мин это делает сам. Он, стирая тыльной стороной ладони алые подтеки, неторопливо поднимается на ноги, снимает полог тишины и достает из нагрудного кармана платок, промачивая седые виски все еще недвижимого лекаря. — Да брось, — на окровавленных губах расцветает сумасшедшая улыбка, — ты ведь еще осматривая Чимина догадывался, что мне далеко до святого. — герцог цокает языком, бросая взгляд на посекундно бледнеющее тело и алую лужу под ним. — Надо будет сказать, чтобы тут все убрали. — Я всегда думал, что дроу — самая безжалостная и кровожадная раса, но то что вижу, просто заставляет их выглядеть невинными детьми перед вами… Вы настоящее чудовище, Ваша Светлость. — К глубокому сожалению, я понимаю это. Ульрих с нескрываемым страхом минуя мертвую служанку, проходит в палату Пака, дабы его осмотреть. Юнги же все еще тяжело дышит и пытается прийти в себя: он чувствует, что из-за брата последние остатки самообладания полностью летят в бездну, и сущность окончательно выходит из-под контроля. Это правда расстраивает. Если так пойдет и дальше, то смерть Чимина действительно окажется вопросом времени. Мину кажется, что он мог бы целую вечность потратить на размышления о своем тяжком бремени, но в коридор вдруг сбегаются слуги, предупреждая о визите незваного гостя и еле скрываемой боязнью оглядывая труп, лежащий на полу. Герцог безмолвно спускается в тронный зал, где маги-архитекторы восстанавливают последние капители, а художники кропотливо расписывают потолочные и настенные фрески. В этом кипении чужой работы он вовсе не готов встретить Чонгука, стоящего в тревожном ожидании в кругу новоприбывших стражников. — Отпустите его, — сухо приказывает магистр, и требует бывшего адепта следовать за ним в кабинет. Тот встречает безвкусной помпезностью, излишней нарядностью и пестрящей отовсюду позолотой, не вызывающей ничего кроме тошноты, у привыкшего к армейскому порядку и минимализму некроманта. Мин едва кривится, присаживаясь на обитое узорчатым бархатом кресло, с презрением оглядывает картины в вычурных нелепых рамах, небесно-голубые стены, совершенно не сочетающиеся с темно-красным расшитым золотыми нитями ковром. — Зачем пришел? — Юнги едва склоняет голову на бок, совсем не стараясь скрыть собственного любопытства. — Я понимаю, что то что я прошу несравнимое с требуемой от меня частью, но мне нужно, чтобы вы покровительствовали Тэхену на время его обучения в академии. Юнги едва слышимо усмехается. Он на секунду прерывается, пытаясь осознать, действительно он слышит и понимает все правильно, но сосредоточенный взгляд Чонгука не позволяет усомниться в этом. И поскольку выбор невелик, магистр тяжело вздыхает, протягивая окутанную магией ладонь. — Ты ведь не думал, что мы тут на пальчиках клятву дадим? — Юнги вскидывает бровь, следя за меняющимися в доли секунд эмоциями на лице Чона, но затем расслабляется, стоит тому рукопожатием скрепить сделку. — И все же, что случилось?

flashback

Тэхен уныло рассматривает серебряный браслет в виде змеи с россыпью мелких камней коричневого с алым отливом граната — амулет, что способен излечить от десятка проклятий и ещё нескольких сотен мелких и средних порч, и понимает, что создавать его нужно, как можно скорее. Но отчего-то на душе дурно: где-то в его мозге навязчиво вторит маленький червячок, что все это — плохая затея, да и бросить лучше этот несчастный амулетик, однако желание отличится со своей курсовой работой все же берет верх. Кронпринц торопливо снимает с себя вещи и надевает белую рубаху с обережными узорами, затем достает заготовку и бархатный мешочек. На полу, предварительно заговоренным от пожара, оказывается небольшая наковальня и печка. Ким нерешительно окутывает магией ладони, дабы те не реагировали ни на что, кроме изготовления амулета и с полным унынием на лице приступает к работе. В руках оказывается формочка, в которую льется заранее расплавленное серебро с мелкими крупицами обсидиана — камня, забирающего на себя темную энергию. В это же время артефактор одними губами шепчет заклинание, мысленно выстраивая плетение для будущего украшения. Когда пустые пространства до краев заполняются жидким металлом Тэхен ощущает, как теплеют руки — хороший знак, показывающий, что он на правильно пути. С уст срывается заклинание, заставляющее «змею» застыть, и когда заготовка оказывается на наковальне, Ким уже держит в руках два белых нефрита, вкрапляя их на место глаз при помощи магии. Кронпринц с едва заметной улыбкой смотрит, как растекаются зеленые энергетические нити внутри амулета — показатель, что вещица действительно будет работать и будет работать правильно — исцелять людей и забирать на себя их порчи, проклятья и любое другое негативное воздействие. Но останавливаться на достигнутом нельзя. Адепт вновь шепчет заклинание, одновременно придавая форму браслету и уделяя внимание его внешнему виду. Так змея вскоре «приобретает» мелкие едва заметные чешуйки, корпус чуть темнеет, а камни дают глубокий фиолетовый отлив. Тэхен отполировывает изделие, не спеша заканчивает плетение и тяжело выдыхает, пытаясь унять бушующее сердце и дрожащие от перенапряжения руки. Холодные ладони Чонгука оказываются как нельзя кстати, его губы, едва теплые, касающиеся плеч, и правда успокаивают, особенно, в последние дни, когда жить не хочется от слова совсем. Ибо все еще разъедает чувство вины перед Чимином, ибо все еще сдавливает грудь от невыносимой боли по ночам, когда есть время подумать, отвлечься от учебы, и наконец осознать что творится вокруг. — Ты весь горячий… — Чон разворачивает кронпринца, целуя куда-то в висок. — И твой резерв… Ты истощен. — Чтобы делать амулеты — нужно чем-то жертвовать… — Тэхен пытается подняться, но обессиленно падает в руки во время сориентировавшегося некроманта, едва прикрывая глаза. — Черт, я чувствую себя слишком выжатым. — тело становится отвратительно ватным, ноги совсем не слушаются и в голове невыносимо шумит. Гук молча укладывает Кима на постель, всматривается в бледное, покрытое испариной лицо и вдруг задумывается, что артефакторы — те истинные маги, чей вклад в историю несоизмеримо велик. Раньше чем Чон думал, что те без устали клепают безделушки, сейчас — что они раз за разом ломают себя, чтобы творить великолепные вещи. Чонгук в принципе слишком многое начал видеть под другим углом рядом с Тэхеном. Что не всегда стоит оценивать людей по энергетическому резерву, не все люди (даже с примесью других кровей) — беспомощные и жалкие создания. Перед ним лежит тот, кто доказал это на себе; кто плюнул в лицо смерти, кто убил дроу — существо в сотни раз сильнее себя, кто раз за разом поднимался, чтобы идти дальше. — Я могу съездить в кондитерскую мастера Шина, у него должны быть сезонные пирожные, которые ты любишь. — Звучит заманчиво, — кронпринц давит едва заметную улыбку, которая стремительно тухнет, стоит ему вспомнить, как Чимин однажды на последние деньги купил там песочное печенье, которое, пусть и было самым дешевым из всего ассортимента, до сих пор остается самым вкусным, стоит лишь вспомнить ореховые глаза Пака, искрящиеся неподдельным счастьем. — Чонгук, — едва шепчет адепт, привставая с кровати, дабы опереться спиной на подушки, — я хочу быть на коронации Юнги. Я знаю, что ты против этого, я знаю, что тебе это не нравится, но я обещаю, что не сделаю ничего, что может навредить Чимину… Я клянусь, что даже не подойду к нему, но мне просто нужно знать, что он жив и ему ничего не угрожает. Понимаю, это звучит… — Тэхен! — резко прерывает тираду некромант, укладывая ладони на чужие напряженные плечи. — Даже не думай об этом. — Я с ума схожу каждый чертов день! — голос артефактора дрожит, он чувствует, что еще немного, и он бессильно заплачет. — Я стараюсь держаться, я стараюсь жить дальше, но у меня ничего не выходит… Я не могу справиться с этим, я не могу больше засыпать и думать о том, что сейчас происходит с моим лучшим другом… — Ладно… Только пообещай, что всегда будешь рядом со мной. Тэхен чувствует, что его наконец отпускает. Его боль потихоньку отступает, и он отправляет Чона в столицу, решая все же разобраться с браслетом. Тот как раз остыл и сияет правильным металлическим блеском. Ким аккуратно берет амулет в руки, мысленно изучает плетение, в последний раз проверяя его на наличие каких-либо прорех, но затем улыбается, понимая, что все абсолютно верно. С губ слетает легкое заклинание, и змейка покорно взбирается на руку, оплетая ее и мгновенно замирая. Но наконец-то Ким чувствует, что что-то не так. Два нефритовых глаза начинают темнеть, и в одну единственную секунду серебряные острые зубы змеи впиваются в запястье, разрывая плоть и выпуская густую темно-вишневую кровь наружу. Кронпринц надрывно вскрикивает, пытаясь стащить с себя амулет, но тот словно не слушает, сантиметр раздирая кожу до мяса, окрашиваясь в алый, почти черный цвет и проникая глубже. Тэхен, путаясь в собственных ногах, падает на пол, почти воет, пытаясь оторвать от себя украшение, но ничего не выходит. Он чувствует, как темнеет в глазах, как веки посекундно тяжелеют, и звуки вокруг тянутся подобно патоке, растворяются в неясном шуме, утягивая за собой и сознание, что тухнет, будто лампочка, в один краткий миг.  — О Беладонна, — шепчет дух хранитель, прикрывая призрачный рот ладошкой, и в следующее мгновение скрывается за стеной в поисках помощи.

***

Бумажный пакет с нежными пирожными, начиненными брусничным джемом, безвольно падает на пол и сам Чонгук едва ли не следует за ним, но из последних сил заставляет себя стоять на ногах. Он едва дышит с ужасом оглядывая перебинтованные по локоть руки, пропитанные кровью, бледное болезное тело, находящееся в магическом стазисе. Тэхен без сознания. Гук чувствует, что внутренние силы кронпринца на исходе, что его магия почти иссякла, и сам он едва держится за жизнь. — Что произошло… — Амулет среагировал на темную энергию. — рядом с Чоном останавливается магистр Ансбах — один из наиболее уважаемых артефакторов современности — сухощавый престарелый мужчина высокого роста, облаченный в темно-фиолетовый китель с неброской брошью, едва фонящей древней родовой магией. — Я думал, что адепт Ким как обычно ошибся в плетении или что-то недоглядел в процессе изготовления самого амулета — конкретно этот бесспорно сложный в создании, но все было выверено с удивительной точностью, а потому ответ один: с кронпринцем что-то не так. Либо на нем смертельное проклятие, либо он заплатил по счетам ценой своей ауры… — мужчина на секунду замолкает, а затем и вовсе отбрасывает в сторону эту безумную мысль. — В любом случае он в плачевном положении. —  Что значит «заплатил по счетам»? — Не думаю, конечно, что этот вариант подходит Тэхену, но если он относится к числу магов, прибегающих к запрещенным деяниям, вроде насылания смертельных проклятий или краже чужого резерва, то вопрос, почему его поток настолько черный, отпадает. До такой степени черный, что амулет его чуть не убил… Я, конечно, могу проверить, есть ли на адепте след воздействия, но более подробно ответить на наш вопрос может только господин Дунгаль. Чонгук наконец понимает, о чем говорил Юнги. Теперь факты в голове складываются, и он с ужасом осознает, что тот обряд воскрешения, подаренный светлым магам вовсе не был им — это был ритуал создания нового отступника. Тэхен не получил свою жизнь, вернув Беладонне душу младенца, он украл магический резерв не способного защититься создания, он поступил точно так же, как это делают отступники. Его аура стала черной, потому что он взял чужое против воли. — Не нужно никого звать, — едва заставляет себя прошептать слова Чон, — я уже понял, что случилось… И прошу прощения, но забегая вперед, хочу сказать, что это не та информация, которую бы я хотел разглашать. — Что ж, я понял вас, адепт, — Ансбах собирается покинуть палату, но на секунду замирает, оборачиваясь к убитому горем некроманту, — я сделаю вид, что между нами не было этого разговора. Но прежде чем, оставить вас, я посмею дать вам совет: ищите для вашего друга покровителя, пока не стало слишком поздно. У администрации академии, как и у правительства вскоре появятся вопросы, и только лицо при власти сможет уберечь Тэхена от дачи ответов, после которых он отправится под мечи вечных. — артефактор в последний раз окидывает своего ученика взглядом, прежде чем оставить Чонгука наедине с собой и своими размышлениями.

***

— Что ж, ситуация и правда удручающая, но главное успеть до того времени, как тело Тэхена начнет гнить, — Юнги на секунду отвлекается на служанку, требуя подать что-нибудь согревающее. — Вот тогда и правда уже ничего нельзя будет сделать. — магистр замолкает, но не проходит и пяти минут, как на столике оказывается небольшой фарфоровый чайничек и две чашки, настолько легкие и изящные, что кажется рассыпятся от любого прикосновения. — Конечно не коньяк, но тоже неплохо. Герцог услужливо разливает дымящийся чай, и вдыхая легкий запах бергамота и сушеных фруктов, делает первый глоток. Легкий кисловатый вкус напоминает о временах, проведенных в родовом имении, когда он — совершенно уставший после тренировки без сил падал на кресло, всегда встречаемый ею. Она также просила принести что-то горячее — даже если и на дворе стояло палящее знойное солнце, разминала напряженные после боя плечи и дарила самые сладкие поцелуи — с привкусом того самого бергамота и заморских фруктов. Юнги с раздосадованной улыбкой осознает, что давно не вспоминал о своей давней интрижке. Собственно, из-за того, что и вспоминать там было нечего. Теперь то герцог понимает, что женщина никогда не принадлежала ему — она пользовалась его чувствами, слишком юным возрастом и неопытностью. Возможно, ей не хватало чужого восхищения к своей персоне, а может будущий император ей действительно тогда приглянулся, запал в душу и просто был приятным опытом. Единственное, что Мин наверняка знает — сейчас он ей не интересен, как и она ему, и если бы не Чимин, они бы явно даже не встречались. Хотя раньше как раз ради этих встреч некромант удерживал брата. Потому что был уверен, что она придет за ним. Он ждал долгие недели, месяцы и годы, бесновался от схожести Пака с ней и еще сильнее раздражался, когда понимал, что похожи эти люди лишь внешне. Чимин — слишком нежный и кроткий, она — чересчур подлая и хитрая. Мин не понимает, как все случилось так, что годами любимая женщина стала вдруг не нужна, а ненавистный родственничек стал единственной целью и разрушающей зависимостью. Кажется это произошло после той самой ночи… когда Юнги не смог остановиться, подавить гнев желание, а этот мальчишка — себя защитить. Ведь именно тогда магистр начал анализировать свои чувства, ощущать, что хочет видеть Пака рядом с собой вовсе не из-за старой влюбленности, осознавать, что контроль над собой летит в бездну не только из-за демона. То что Мин сказал своему брату в тот день чёрной шутки ради, оказывается самой настоящей правдой: он надругался над ним вовсе не из-за желания унизить и напугать, а из-за того, что так и не смог справиться со всепоглощающей ревностью. — Почему отступники гниют? — прерывает вереницу мыслей Чонгук, выглядя слишком взволнованным. — Есть ли шанс, что с Тэхеном этого не произойдет? — До конца неизвестно, что с становится отступниками. Как и неизвестно, происходит ли гниение у них всех. По идее иссыхать должны лишь те, кто полностью существует за счет краденной энергии — маги, которые либо находятся на пороге смерти, либо уже перешли через него, как адепт Ким. — То есть… Тэхен по-прежнему в опасности. Он ведь никогда не согласится красть чужие резервы. — Конечно не согласится, в ином случае он бы не был лучшим другом моего брата. — Юнги поднимает взгляд на проход, где в ожидании замер дворецкий, предупреждая о визите. — Кто на этот раз? — магистр раздосадованно цокает языком, откидываясь на спинку кресла. — Бернадетта Делла Торре — бывшая кронпринцесса Илладии, Ваше Величество. — тараторит мужчина, прикрывая за собой дверь. — Ее государство было захвачено, и ей с матушкой пришлось бежать, но на последнюю напала хворь — чернуха. Императрица скончалась, и теперь Ее Высочество не знает к кому ей обратиться, поэтому пришла за помощью сюда. — С каких пор королевский двор — пристанище для всех обездоленных? — Ее Высочество является дальней родственницей покойного императора… — дворецкий нервно стирает с виска холодный пот, боясь разозлить мужчину, но кажется опасность минует: тот лениво поднимается с кресла и вместе с Чонгуком следует в гостевую комнату, где сейчас ожидает Бернадетт. Последняя видя военную выправку герцога подскакивает с кресла, приседая в реверансе, на что Юнги учтиво склоняет голову и просит девушку расслабиться. Незнакомка и правда успокаивается, а Мин не теряет возможности, чтобы получше ее рассмотреть: она кажется совсем юной — не больше восемнадцати лет. Длинные рыжие волосы слегка завиты, шелком струясь по покатым плечам, серо-голубые глаза, обрамленные длинными густыми ресницами глядят до боли невинно и кожа — персиковая без единого изъяна, мягко сияет в лучах полуденного солнца, пробивающихся сквозь тонкий тюль. Мин всего на секунду опускает взгляд на пухлые губы, покрытые легким блеском, как замечает краем глаза улыбку Чонгука. Это заставляет резко отвернутся. Магистр спешно подходит к окну, рассматривая на редкость чистое безоблачное небо, опускает взгляд к пустотам, клубящимся белым густым туманом и думает, как ему поступить. Эта девица здесь совсем лишняя. Она может узнать слишком много семейных тайн, может навредить репутации и испортить все, но с другой стороны — у нее нет власти, она обыкновенная беглянка, пусть и титулованная, поэтому в случае чего избавиться от нее не составит труда. — Я не против принять вас, Ваше Высочество, — задумчиво произносит герцог, — но как мне быть уверенным, что вы не будете действовать против интересов нашей семьи? — Я могу дать вам клятву рода. — Заманчиво. — Юнги еще раз смотрит на Бернадетт, пытаясь уловить в ее чертах происхождение, и четко осознает, что перед ним чистокровная дриада. — То есть вы в случае нарушения клятвы согласны даже умереть?