Death suits you

Юнги крепче сжимает в руке меч, продвигаясь вглубь древних развалин некогда величественного замка, возвышающегося над мертвым лесом — пару веков назад цветущим, благоухающим, являющимся пристанищем для сотен птиц и животных, редких и не очень магических существ. Мин помнит лишь картинки, оставшиеся после очевидцев того времени — когда-то он с интересом их рассматривал, листая книжки по истории империи. Сейчас же он видит лишь обломки капителей, увитые зеленым плющом, мраморный пол — потрескавшийся и покрытый многолетней пылью, остатки стен исписанные магическими символами, больше похожими на отступнические. Некромант замирает. — Я вижу там дальше следы, — ментально оповещает присутствующих один из вечных — мужчина средних лет, гаруда по расе, имеющий орлиные глаза и умеющий трансформироваться в птицу. — Отступники были здесь совсем недавно, нам стоит быть аккуратнее. — он продвигается чуть дальше, внимательно оглядывается по сторонам, ожидая ловушку откуда угодно. — Потуже затяни косички, принцесса, — оборачивается один из суккубов к Аэлю, весело подмигивая. — Не хочу потом тебя за твои золотистые патлы оттаскивать от этих трупаков недосгнивших. — маг перехватывает другой рукой моргенштерн и еще более плотоядно ухмыляется, наблюдая за скривившимся точеным личиком чистокровного эльфа, крепко сжимающего в ладони секиру. Юнги старается не обращать внимание на происходящее вокруг — он больше думает о том, сумеет ли он встретить того, кого больше всего желает увидеть. Думает о том, что спросит перед тем, как вонзить острие меча в самое сердце, и что почувствует, когда наконец поймет, что человек, которого он любил долгие годы более не дышит. Мин где-то внутри боится, что не справится, что осознает эфемерность чувств к Чимину и истинность к другому слишком поздно. Боится что утратит разум. Боится, что сам наложит на себя руки в следующий миг. Некромант старается отключить эмоции, но вдруг все тело прошивает могильный холод и губы охватывает едва заметная дрожь — отступники. Он чувствует, как они плывут среди разрухи, и этим ощущением оказывается охвачен не один он: остальные вечные крепче сжимают оружие сосредотачиваясь на приближающейся схватке. Аэль даже забывает о своей обиде на паршивого суккуба, а сие априори — великое дело, учитывая, что у эльфов убивать за посягательства на внешность считается вопросом чести. Юнги чувствует, как плечо пронзает острой болью, но стиснув зубы, только крепче удерживает в руке меч, с тихим рыком бросаясь на отступника — тот отплывает на пару метров, стоит некроманту приблизиться и вновь перекатывает меж пальцев сгусток черной, как сама бездна, магии. Вдруг она срывается с ладони, и искрясь обсидиановыми всполохами, несется в сторону магистра. Последний едва успевает выставить меч. Заклинание разбивается о заговоренное оружие, но пробивает его плетение, и Мин с досадой шипит, понимая, что второй такой удар то уже не выдержит. Отступник ударяет вновь — Мин в последний раз выставляет ребро и выбрасывает оплавившееся лезвие. Тянуть — смысла нет, потому будущий император позволяет демону захватить разум, позволяет сущности вырвать наружу, и с улыбкой наблюдает, как растет в высоту и ширину тело, чернеет, как на голове закручиваются массивные рога, а когти крепнут и темнеют. Этими самыми когтями Юнги в следующую секунду врезается в плоть отступника, вырывая сердце и отрывая голову. Но добить того до конца помогает лишь мощнейшее заклинание, после которого чувствуется легкая слабость, которая лишь с годами тренировок стала едва ощутимой. Мин особо с врагами не церемонится — разрывает всех на части и продвигается дальше, ища кое-кого определенного. Так приходится разобраться с десятью магами — не при помощи вечных, конечно, но это все не слишком интересует магистра, когда он чувствует тот самый запах… Она стоит в отдалении, манит уже не столь идеальным, но все еще красивым лицом и скрывается за одной из арок, а Юнги бежит, словно мальчишка, хоть и знает, что в этот миг он, как на ладони. Миен петляет в развалинах дворца, но он следует за ней как обычно, вот только лишь в этот раз, чтобы убить… Вдруг отступница останавливается. Она неторопливо разворачивается и с горечью разглядывает сына своего любовника — облик демона в нем постепенно тает и пред глазами предстает бесспорно прекрасный мужчина с тонкими аристократическими чертами, уже не такими изнеженными, что чуть измени ракурс и кажется перед тобой стоит девушка, но все еще андрогинными. — Нравится насиловать моего сына? — Миен вовсе не ждет ответа, она чувствует, что он ранит ее слишком больно, но все равно терпит, ибо виновата сама, что не захотела спасти собственного ребенка. — Надоело трахать тех, кто никогда не откажет и решил, что лучше это делать с теми, кто точно скажет «нет»? — Какая ярость! Какие эмоции! — Юнги скупо хлопает в ладоши. — Ревнуешь, что не тебя трахаю? Поэтому ищешь мои слабые места? — мужчина скрещивает руки на груди, беззаботно улыбаясь. — Ох милая, те времена когда я умирал по тебе, хотя скорее по твоему личику и телу, учитывая, что кроме них в тебе ничего примечательного и нет, давно прошли. Твой сын бесспорно лучшая версия тебя… поэтому с ним и сплю. — О Беладонна, ты еще омерзительнее, чем твой отец! — Это не мешало тебе заниматься сексом с нами обоими. Хотя, ты всегда была голодной до мужского внимания… Жаль, что я раньше этого не замечал… — Отпусти Чимина! Или я всю твою чертову шайку вечных обращу в отступников и заберу моего сына! — Думаешь он пойдет за тобой после этого? — Юнги неторопливо подходит к Миен, подцепляя пальцем тонкий подбородок. — В его глазах ты ничем не будешь отличаться от меня. — Тогда я ему скажу причину твоей к нему ненависти. Чимин же явно не догадывался, что ты всегда ревновал меня к нему? — Миен, ты правда на старости лет такой дурочкой стала? — мужчина вскидывает брови, беззлобно усмехаясь. — Какой в этом будет толк, если он узнает, что ты была вовсе не прочь раздвинуть передо мной ноги? Предполагаю, что он еще подумает, кого в этой ситуации надо действительно жалеть: престарелую нимфоманку или запутавшегося в свое время мужчину. Но впрочем, — магистр ведет ладонью в воздухе, материализуя наполненный энергией сгусток, — довольно разговоров. — магический шар окольцовывает шею отступницы поднимая ее в воздух, но та успевает сбросить с себя путы, падая на покрытый изморозью каменный пол. Миен второпях поднимается, одними губами шепчет заклинание, но Юнги в считанные секунды успевает сменить ипостась и выставить защитное плетение, что поглощает негативное воздействие. Мин в ответ выпускает заклятье, наблюдая как бывшая любовница впечатывается в обломок капители и медленно сползает наземь. Но некромант не останавливается. Он добивает все более мощной магией, вкладывая в нее весь свой резерв, а затем создает иллюзорный меч, вполне способный довести дело до конца. — Прежде чем я тебя убью, я хотел бы задать всего один вопрос: почему ты не избавилась от меня тогда в лесу? Ты ведь догадывалась, что этот момент однажды настанет. Миен смотрит на Юнги в упор и все также молчит — кажется она смирилась с мыслью, что ей суждено умереть, а последние остатки гордости по-прежнему не позволяют проронить и слова. Магистра такое поведение сначала бесит, но затем он решает прибегнуть к следующему плану.  — У меня тоже есть секрет для тебя. Так сказать информация за информацию. — Юнги едва касается лезвием меча груди женщины и спокойно ожидает ответа. — Твой отец попросил… — Миен отводит потерянный взгляд куда-то вбок, предаваясь болезненным воспоминаниям. — Когда пришли отступники он расправился со всеми, кроме меня. Не смог. Все что он попросил — не трогать его сыновей — то есть и тебя тоже, а потом наложил на себя руки, поскольку не вынес стыда. — губы женщины затрагивает разбитая улыбка. — Он был боевым некромантом и одним из вечных, а для них сам понимаешь: пощаженный отступник — непростительная ошибка. Я хотела от тебя избавиться, почти сделала это, но дала Чимину шанс вытащить тебя, хоть и внутри надеялась, что его недоносок-братец сдохнет мучительной смертью. — Ох, очень хорошо, что твоему сыну удалось меня спасти. В противном случае ты бы никогда не узнала, что это я привел отступников к тебе. — Юнги входит мечом неглубоко в костлявое тело, наблюдая за смесью боли и ужаса охвативших некогда любимое лицо. — Да да, ты встретила их не по счастливой случайности, но именно по ней ты тогда не сдохла. — Ты ведь был влюблен в меня… — А ты выбрала моего отца, — Мин цокает с досадой, кривя губы, — я нуждался в реванше. А это был идеальный план. — На лице магистра расцветает самодовольная улыбка. — Несмотря на то что ты вымолила у отступников свое существование, ты навсегда осталась позором и врагом нашей династии, а значит моя цель: избавиться от тебя, была достигнута. Правда пришлось пожертвовать маменькой, но будем честны — и здесь мне не стыдно. — вечный наконец вонзает острие меча в самое сердце, а затем рубит голову, наблюдая за тем, как глухим стуком ударяется о каменную кладь бездыханное тело. — Передавай привет моему папаше, шлюха.

***

— Выглядите отвратительно, Ваше Величество, — дежурно констатирует Чонгук, прежде чем усадить за стол Тэхена и сесть самому. — Может оставите тоску сердечную и займетесь чем-то по-настоящему важным? Границами, например? — некромант скрещивает руки на груди, наблюдая за братом, все также упирающимся взглядом в нетронутый завтрак. — Намедни, поговаривают, к нам отступники захаживали, и пусть вреда особого не нанесли — всего то два невовремя заблудших охотника — но репутацию это вам не сделало. — Чонгук… — Тэхен кладет свою ладонь на чужой сжатый кулак, едва поглаживая. — Тебе следует остановиться. — Нет, Тэхен! Я все понимаю, Чимину больно, он страдает от рук собственного брата и все прочее, но мы бессильны! — Чон вскакивает с места, нависая над мужчиной. — Слышишь?! Мы бессильны. А там — на границах — гибнет твой народ, которому ты в состоянии помочь, но не хочешь, потому что предаваться страданиям об аристократике, с которым ты пару раз разделил ложе гораздо приятнее! — Чонгук! — рычит Тэхен, хватая принца за шиворот и усаживая на место. — Чимин и мой друг! Это, во-первых, а, во-вторых, побудь на месте Его Величества, и вспомни, наконец, каково было тебе, когда меня не стало… И некромант не знает, как и сказать, что сейчас он только это и помнит: помнит ту боль, ненависть к себе и разъедающее чувство внутри, не дававшее даже воздуха глотнуть. Не знает, как объяснить, что сам плевать хотел на охотников, народ и всю чертову империю, что вопрос тут не в репутации и чести, а в единственно любимом человеке, для которого отступники, словно катализатор. Чон знает, точно знает, что больше с потерей кронпринца он справится не сможет — сам наложит на себя руки и отправится в бездну за все грехи, но и там покоя не обретет. — Я разберусь с этим, Чонгук, — сквозь зубы шепчет Хосок, стараясь подавить гнев и обиду, — у меня и правда нет права на эти сентиментальности. Пора заняться делом. — так и не притронувшись к еде, император поднимается из-за стола и удаляется прочь, оставляя брата и его возлюбленного наедине. Дальнейший завтрак проходит в полной тишине. Тэхен даже не смотрит в сторону принца, дожевывая мясо, последний старается держаться из последних сил, чтобы не сжать чужие, сплошь покрытые бинтами запястья, и просто не завыть от страха и отчаянья. Ким наконец заканчивает есть и в полной тишине покидает столовую, чтобы подняться в кабинет к императору и искренне его поддержать. Ким знает, что брат Чонгука не воспринимает его серьезно, считая балагуром да потешником, портящим имидж их династии, но также он почему-то уверен, что в этот миг правитель не посмеет его оттолкнуть. Артефактор робко стучит в дверь, и слыша безэмоциональное «войдите», бесшумно проскальзывает в кабинет. Хосок сидит совсем разбитый: перед ним разбросано множество свитков, на столе разложена карта, но сам он думает о чем-то своем, явно не в состоянии приступить к работе. — Ты что-то хотел, Тэхен? — император подходит к столу, сгребает в охапку иглы с металлическими шариками на концах и отмечает точки проникновения отступников. — Я хотел сказать, что понимаю вас, Ваше Величество. Я не жалею вас и не сочувствую, просто хочу, чтобы вы знали, что вы не один скучаете по Чимину. — Я не скучаю по нему, — Хосок поднимает взгляд на недоумевающего кронпринца, и видя замешательство отразившееся на его лице, едва заметно улыбается, — я просто готов убить себя за собственное бездействие. За то что отпустил его тогда в академию, из-за чего он чуть не выгорел, будь проклято это его поместье, за то что закрыл глаза на этот ваш дилетантский план. И тебе никогда не понять меня, потому что твой возлюбленный не является братом твоего лучшего друга. Да и ты пока не правитель, чтобы ощущать груз ответственности и возможностей, от которых тебя бросает из одного края палубы в другой. Тэхен злится, стискивая кулаки. В эту секунду он полностью осознает, что поддержать брата Чонгука было отвратительной идеей, ибо ни благодарности, ни хотя бы учтивого молчания он не получил. Только критику, от которой еще в академии стало тошнить, когда все преподаватели твердо были убеждены, что все ими сказанное и надуманное — непреложные истины, а окружающее — пыль да несуразица. — Я смотрю, Ваше Величество, я многого по вашим словам не понимаю. Вы еще скажите, что в моей жизни ни бед, ни забот не бывает, да и Юнги на самом деле вовсе не подонок! — Ким скрещивает руки на груди, на скулах его ходят в этот миг желваки, и сам он не старается скрыть собственную злобу. — Я и правда не могу сказать, что Юнги подонок. — Хосок отходит к окну, лишь бы не смотреть в чужие глаза. — Многие его поступки действительно омерзительны, с этим не поспоришь, но ни мне, ни тебе не приходилось отстаивать честь собственной династии в семнадцать лет. Твой отец, вероятно, не был бесом во плоти и не прививал тебе собственные взгляды через насилие и унижение. Ты не был безответно влюблен в своего брата и не чувствовал к себе за это отвращение и ненависть, и для тебя не была любовь к мужчине чем-то предосудительным и ужасным. Юнги не святой — ему просто не повезло с семьей. — император не знает зачем говорит все это, но уже не способен остановиться. — Мин пусть и являлся вторым человеком в империи по финансовому состоянию, но ему было необходимо либо построить военную карьеру, либо достичь определенных успехов в образовании. Представь, каково в семнадцать лет уйти на войну с отступниками? Он, может и был аристократом, но слишком молодым, чтобы говорить о своих правах, поэтому был пушечным мясом наравне с крестьянами. Тэхен задумчиво смотрит на карту (скорее сквозь нее), и вспоминая все слезы лучшего друга, все его надежды о лучшей семье и будущем, что разбивались вдребезги после каждой встречи с братом, понимает, что как бы не хотелось, простить магистра он не сможет. Тот может и страдает всю свою жизнь, но Чимин не заслуживает подобного отношения к себе. — Он ведь имел право на трон, почему не воспользовался им, чтобы не быть этим самым «пушечным мясом»? — наконец, отрываясь от раздумий, спрашивает кронпринц. — Когда император умер, Юнги участвовал в очередном сражении, он не мог оставить армию, да и не хотел: соглашаться на правление нужно лишь тогда, когда у тебя есть команда верных тебе людей, чтобы не спать с мечом под подушкой и страхом, что всю твою семью вырежут, стоит тебе прикрыть глаза. А Мин долгое время и у войска не был в почете — его презирали крестьяне, поскольку сам он голубых кровей и высмеивали аристократы, ибо негоже было высокородным рядом с простым людом стоять и из одной миски с ними есть. — Как тогда вы с ним вообще познакомились? — При обстоятельствах, которые я никогда в жизни не хотел бы повторить. Нашел его в лесу, умирающим от многочисленных ран, нанесенных отступниками, и лютого мороза, брошенного своим же отрядом. — Хосок поджимает губы, хмуря брови и едва сдерживая злые нотки в голосе. — Признаюсь, я сразу же проникся уважением к нему, во-первых, потому что тот не бросил свое дело, во-вторых, потому что за ним не стояло покровителей — он был сам по себе и сам за себя, да и война, в отличие от меня, не была для него приятным развлечением. Он так вставал на ноги, и отпечатывал свое имя в истории. Я решил помочь ему, даже устроил его в университет, как он и хотел — по специальности «боевая некромантия», которую он окончил экстерном, чтобы следить за Чимином. Юнги не был нежен к нему, ибо сам не знал, каково это, но я не могу утверждать, что он не желал для него лучшего. — Он издевался над Чимином! — рычит Тэхен, сводя брови к переносице. — Он бил его, — уже дрожащим голосом шепчет он, вспоминая десятки синяков на теле лучшего друга, которые он самолично залечивал, — и травил, заставлял идти в некромантию, планировал его жизнь, так как угодно ему! — Чтобы ты знал: по негласному правилу Хиносаи, только боевики-некроманты имеют полную неприкосновенность. Об этом несильно распространяются, поэтому знают эту информацию лишь единицы — так что Юнги в данной ситуации хотел защитить Чимина, на случай если с ним самим что-то случится. Хосок так и не говорит, что все годы Мин растил брата на собственные деньги, что обивал десятки порогов, заводил множество знакомств, лишь бы найти для Пака лучших преподавателей. Умалчивает император и о том, что из-за предательства Миен династии долгое время перемывали кости, и в большинстве семей они были персонами нон-грата, отчего Юнги и старался отвлечь Чимина учебой. Герцог знал, что если того обидят, он точно не сможет молчать, а идти в то время против влиятельнейших аристократов было чревато. Главной проблемой Мина остается жестокость, равнодушие и скупость на эмоции: он не умеет доверять, а потому лишь Хосок знает о многих фактах и его жизни, не умеет объясняться в чувствах и выражать их — для него это признак слабости, но и здесь Чон знает причину — семья. Он до сих пор с ужасом вспоминает, какие побои переживал его друг, сколько боли он натерпелся от отца, и с каким усердием он старался сделать все, чтобы тот его признал. Безрезультатно, к сожалению.

***

— Как вы себя чувствуете, Ваша Светлость? — Ульрих, присаживается на краешек кровати, с помощью заклинания проверяя резерв и состояние герцога. — Есть какие-то жалобы на самочувствие? — Все болит, — Чимин надломлено улыбается, но в следующий момент морщит от боли лоб, когда все его мышцы поочередно массируют во избежание возникновения пролежней. — И тяжело засыпаю. — Так еще долго будет: вы пережили огромный стресс, в первую очередь эмоциональный. Помимо этого наблюдается физическое и магическое истощение, но вы и сами об этом знаете. — Скажите, — Пак чувствует, как против воли на глазах наворачиваются слезы, но он собирается с силами, тяжело облизывая вмиг пересохшие губы, — моя магия, когда-нибудь ко мне вернется? — Сложно сказать, — Ульрих тяжело вздыхает, с жалостью смотря на такого еще юного мальчишку, — это второе выгорание, Ваша Светлость, и вы, совсем не восстановившись получаете такие травмы и такое волнение. Спросите любого целителя — у вас аура в клочья изорвана от ваших же страданий, вам повезло, что вы вообще выжили. Чимин прикрывает глаза, смаргивает слезы, и разбито смотрит в потолок, не представляя, что ему делать дальше: он жил амулетами и артефактами — их созданием, историей и применением. Еще будучи подростком он знал, чему посвятит свою жизнь, и так страшно представить, что будет, отними у него судьба все это. Он не справится. — Я сделаю все, что в моих силах, — шепчет Ульрих, медленно поглаживая, покрытый испариной лоб. — Я спасу вас, Ваша Светлость. И мой вам совет: не пытайтесь более идти против своего брата — он страшный человек, а везти вам бесконечно не будет…