Death suits you

Две недели Чимин учится пересаживаться с кровати на кресло-каталку, специально спроектированную для него одним из лучших конструкторов империи. Герцог ненавидит каждый раз, когда ему с трудом приходится подниматься, превозмогая резь во всем теле и головокружение, крепко держаться за подлокотники, чтобы не свалиться на пол, и через боль переносить туловище на мягкое сидение, сохраняя при этом равновесие. На кручение колес не остается сил, но просить помощи у прислуги слишком унизительно. Юнги же все чаще видит во снах прошлое. Он просыпается в холодном поту, чувствуя на губах поцелуи Миен, а кожа, словно и вправду заласканная, горит огнем, отчего Мин подолгу трет глаза, пытаясь понять, точно ли он бодрствует. Мать Пака в царстве Морфея выглядит так, как ее и запомнил магистр, перед тем как та оказалась с отступниками: одета в шелковое платье цвета шампань, с распущенными волосами, небрежно спадающими с плеч и без единого изъяна лицо озарено фирменной улыбкой, которую герцог так и не смог прочитать, как бы не пытался. Юнги едва справляется с этим наваждением: он подолгу не может уснуть, сидит то в кабинете, решая государственные дела, то в своей комнате, читая историческую литературу. Иногда Мин разговаривает с Бернадетт, старается пропускать ее легкие улыбки и нежные взгляды; из головы никак не выходит другой — полный ужаса, но даже такой — самый любимый. Магистр давно живет мыслью, что никто не сможет смотреть так, как смотрит Чимин, никто не сможет очаровывать, как это делает он, манить и бесповоротно влюблять в себя. Каждый бы назвал это даром, но Юнги без тени сомнения, готов признать, что это проклятье. Это утро оказывается особенно безрадостным: герцог устало помешивает кофе в чашке, стараясь не вспоминать кошмары минувшей ночи, Чимин ковыряется в еде и всячески игнорирует окружающих, будучи погруженным в свои тревоги и заботы. — Может подать тебе что-то другое? — отчего-то спрашивает магистр, поднимая взгляд на светлую макушку. — Я не голоден. — Тебе нужно хорошо питаться, чтобы поскорее восстановиться и встать на ноги. Пак сдерживает истерический смех приправленный праведным гневом, дабы не сказать правду при Бернадетт, он просит слуг увезти его в комнату, лишь бы не слышать голоса, от которого лавой кипит все внутри. Адепта от собственного брата воротит — за эти дни, преисполненные ощущением собственной беспомощности, он ничего кроме ненависти вкупе со злобой и отчаяньем чувствовать не может. Чимин прикусывает губу до крови, лишь бы забыть, как он падал с кровати не в силах дотянуться до стакана воды, как он, краснея до кончиков ушей от стыда, просил слуг помочь с походом в уборную. Артефактор почти не чувствует ног — про магию он и молчит. Слишком больно думать, что самое ценное, единственный смысл жизни может никогда не вернуться. Но когда за спиной закрывается дверь, в голове образовывается звенящая пустота — ни единая мысль не может охватить разум, герцог просто ждет, когда вошедший покажет себя, хоть в этом, определенно, нет нужды. — Что ты себе позволяешь? — ядовито шепчет Мин, в несколько шагов сокращая расстояние. — Думаешь, что если помимо нас с тобой есть всякие самозванки, то ты можешь строить из себя невесть что? — тонкие пальцы решительно вцепляются в подбородок, и Пак невольно задирает голову, одновременно сжимая до побеления костяшек подлокотники кресла. — Я, кажется, дал тебе обещание, так чего тебе еще надо? Я с этих пор даже приблизиться к тебе не смел, и вот как ты меня за это благодаришь?! — О Бездна, да как я посмел?! — Чимин со всего маху бьет по чужой руке, выворачиваясь из хватки. — Мне за это тебе спасибо сказать? Да твои обещания и гроша ломаного не стоят! То что сейчас ты милостиво ходишь передо мной на цыпочках в жизни не сотрет того, что ты со мной делал долгие годы! — Поэтому ты мне и шанса исправиться не даешь? — Юнги отходит на пару шагов, опускаясь на пол. — У тебя и правда нет причин верить мне, как и причин прощать. Но я, собственно, и не прошу оного, я лишь призываю тебя к благоразумию. Той девке незачем знать, что происходит между нами, неизвестно, как она воспользуется информацией, и чего нам это будет стоить. Не все желают, чтобы я стал императором и многие будут рады избавиться от меня, так что если ты не хочешь становиться таким же как я, будь добр не давать оружие против меня моим же врагам. — Говоришь, от тебя избавятся? — герцог наигранно вскидывает брови, давя маниакальную улыбку. — А чем мне от этого плохо? — склоняя голову набок, учтиво интересуется он. — Надо мной перестанут издеваться, я смогу покинуть это чертово место и единственной причины моих страданий — тебя, не будет. Я выигрываю по всем фронтам! — с губ слетает озлобленный рык. — Так может оно и лучше, если ты не станешь императором? — Если я не буду императором, от тебя тоже избавятся, как от жалкой помехи. — не в пример грозно шипит мужчина и хватает брата за горло. — Пусть и через сотни окольных путей, но ты имеешь право на престол. А кому нужен под носом потенциальный претендент? Не забывай, Чимин, — Юнги касается губами чужого уха, хрипло смеясь, — тебя никто не смеет трогать, лишь потому что за тобой стою я! Как только я исчезну, тебя сотрут в порошок, и ни твоя жалкая шиисиньская подружка, ни Хосок, с которым ты не брезгуешь кувыркаться — никто не придет тебе на помощь… Никому не нужны проблемы с сильнейшей империей во всем Междумирье. Пак не замечает, как оказывается на кровати — он сквозь ком в горле давит разбитую улыбку, но после — лишь устало прикрывает веки не в силах скрыть свою злобу и отчаянье. Он смотрит на брата, ощущает его дыхание на своих устах, его пронзающий взгляд на себе и не знает, как поступить. Артефактор хватается за последнюю соломинку: — Ты ведь говорил, что я был вычеркнут из списка престолонаследия… — И кто бы это сделал? Мой отец и его брат отказались править, у прошлого императора дети были откровенными неудачниками — поэтому он сам лишил их короны, оставались мы с тобой, причем я в любой момент мог погибнуть на поле брани. Я, в конце концов? Ох, с удовольствием бы, если бы не дал покойному дядюшке клятву, что не посмею сего сотворить. — У меня даже нет магических сил, чтобы справиться с противниками… — Думаешь это кто-то примет во внимание? — Юнги нависает над братом, прижимая его запястье к постели. — Пока твоё милое личико не пополнило семейный склеп, ты априори одна из преград к трону, каким бы жалким ни было твоё положение. — затем мужчина удрученно садится рядом, пряча лицо в ладонях. — Я молю тебя, не иди наперекор. Знаю, что я ничтожество, знаю, что я сволочь, но думай сейчас исключительно о себе. Ибо какой бы тварью я не был, я не отдам другим тебя на растерзание. Мин резко подрывается с кровати и стремительным шагом приближается к двери, распахивая настежь. Стоящая за нею Бернадетт испуганно отскакивает, прижимая руки к груди. Она смотрит на разгневанного магистра и не знает, что сказать, боясь разозлить его еще больше. — Вы что-то забыли здесь, Ваше Высочество? Подслушивать разговоры, знаете ли, дело недостойное августейшей особы. — Я… — заикаясь, шепчет она, — я-я не хотела… Я просто х-хотела знать, в-все ли у вас в порядке… н-но так получилось… Я правда не хотела, — она кланяется, виновато смотря себе под ноги. — Мне очень жаль, что так получилось. — Это не важно. — Юнги оглядывается на Чимина, — а ты лучше отдохни и прошу, не отказывайся от еды. Если не хочешь есть сейчас, позови слуг и они тебе все принесут, когда проголодаешься. — Юнги закрывает за собой двери, вновь обращая внимание на принцессу, — надеюсь, ты помнишь, что с тобой случится, если ты кому-то о чем-то проболтаешься. — Да, Ваша светлость, — девушка в очередной раз кланяется и спешит удалиться с глаз некроманта.

***

День коронации встречает дождем и промозглым ветром — на улице не видать ни единого луча солнца, продрогшая земля покрылась легким налетом инея, и деревья, едва проснувшиеся после затяжной зимы, вновь занемели, не решаясь давать первые почки. Юнги в полном одиночестве стоит на балконе. Там где-то вдалеке слышатся голоса возбужденной празднеством толпы, стук копыт и когтистых лап о мощенные камнем дороги, чуть различимые вразнобой звучащие поздравления с восхождением нового правителя. — Ваше Величество, вам стоит надеть парадные одежды — церемония скоро начнется, — шепчет Бернадетт обнимая себя за плечи и вздрагивая от холода. — У вас что-то случилось? — вдруг шепчет девушка, замечая глубокую складку меж бровей мужчины. — Вы выглядите встревоженным. — Ты живешь тут уже несколько недель, но все никак не можешь понять, что я не заинтересован в твоей заботе и лживой вежливости, — разворачивается на все сто восемьдесят герцог, приближаясь к принцессе, заставляя ее отступать до тех пор, пока спина не упрется в холодную каменную кладку. — Я не в том настроении чтобы слушать твои сладкие речи и реагировать на твой дешевый флирт. — Но я с вами не флиртую! — Ох, правда? — наигранно вскидывает брови Юнги, цепляя пальцами перепуганное личико. — Так эти твои томные взгляды, вечно оголенные ключицы и глупо приоткрытый рот — все это совершенно естественное, да? — Мин видит, как краснеют глаза с застывающими в них первыми слезами, но уже не может остановиться. — Тогда приношу свои глубочайшие извинения, что слишком много беру на свой счет. Однако в таком случае могу сказать вам лишь одно: для августейшей особы, Ваше Высочество, у вас на редкость идиотское поведение. Бернадетт пристыженно замирает, и стоит магистру раздраженно цокнуть да уйти, она безвольно скатывается по стене, прячет лицо в ладонях и беззвучно рыдает, так и не признавшись, что она и вправду бесповоротно влюблена в магистра. Он пусть и грубый, пусть и способен ранить так, что в жизни не оправишься, он также готов бросится на защиту, свою грудь готов под кинжал подставить, лишь бы другого не задело. Герцог — человек противоречивый, сложный, оттого и манит. А принцесса слишком юна, чтобы понять, что в таких людей, как он лучше не влюбляться, и жизнь свою с ними связывать не следует. Юнги раздосадованный больше чем бы то ни было неторопливо идет в комнату Чимина, замирая перед самой дверью. Он впервые за долгое время слышит смех своего брата. Из спальни доносится голос Ульриха, который рассказывает какую-то очередную историю из своей жизни. Мин вздрагивает от вновь разразившегося звонкого смеха, после обреченно опуская голову. Он безумно хочет увидеть Пака: он точно красив как и прежде, но сегодня особенно — с идеальной укладкой, подведенными глазами и губами покрытыми едва поблескивающим бальзамом. Он хочет поймать на себе его взгляд ощутить хоть каплю одобрения с его стороны. Герцог неуверенно постукивает по дубовому косяку, и проходит в комнату, стоит услышать тихое «войдите». — Темных, — кивает магистр лекарю и присаживается подле брата, осматривая его черный парадный костюм. — Выглядишь прекрасно. — Благодарю. Учтивость вкупе с холодом тона ударяют будто обухом. Юнги пусть и знает, что иного отношения к себе ждать не стоило, все равно замолкает, и его легкая улыбка вмиг исчезает с губ. Он застывает будто изваяние перед артефактором, и теряется словно мальчишка под его ничего не выражающим взглядом. Пак недоуменно вскидывает брови: он уже в который раз замечает эти попытки проявления заботы и искренне не понимает их природу. Ибо некромант в жизни ничего не делал просто так. — Что тебе нужно? — Чимин наконец-то не выдерживает, скрещивая руки на груди. — Я бы хотел побыть с тобой наедине, — аккуратно начинает магистр, но все равно чувствует настороженность в чужом взоре. — Клянусь, я не сделаю ничего дурного. Ульрих безмолвно покидает комнату, и блондин на удивление, сему не препятствует. Он лишь крепче сжимает подлокотники кресла, и магистр вымучено улыбается, понимая, что это лучшее, что он сейчас может получить. Он присаживается на колени перед Паком, с позволения берет его ладони в свои и утыкается в них лбом. И в этот миг все становится как-то правильно. И очень спокойно. Юнги чувствует себя как никогда хорошо, и на его губах цветет едва заметная улыбка когда родные пальцы вплетаются в черный едва вьющийся волос, перебирая каждую прядь. — Сегодня приедет принцесса Ли, — шепчет Юнги. — Я не ожидал, что ты разорвешь с ней помолвку, хотя если ты пытался сбежать, — с явным укором напоминает он, — то это было наиболее правильное решение. И все же, я убедил Аяно и ее отца, что ты не глупый инфантильный мальчишка, а мужчина заботящийся о благополучии своей возлюбленной. — Что ты им сказал? — Не стал отходить от официальной версии. Ты пришел ко мне на помощь во дворец, пока я сражался с отступниками. Ты переживал, что не выйдешь живым из этого боя, поэтому решил, что принцессе будет жить проще с ненавистью к тебе, чем с болью утраты. — Красиво ты меня припечатал узами брака к себе и этому дворцу. — Ты правда так думаешь? — вскидывает голову мужчина глядя в усталые глаза. — Ах да, я же изверг, все же мое существование направлено на то, чтобы разрушить твою жизнь. Только напомни мне, кто ползал в коленях у отца этой девчонки прося ее руки? — Юнги бессильно смотрит на пахнущие персиком пухлые губы, — Уж прости, но за свои поступки необходимо нести ответственность.

***

Юнги ступает по алой ковровой дорожке и нечитаемым взглядом окидывает священника, приглашенного из соседней империи (взамен того, которому некромант собственноручно снес голову с плеч). Во дворце в этот день как никогда многолюдно: поздравить нового правителя приехали представители из самых богатейших империй, а также знакомые и товарищи по оружию. Мин замечает краем глаза Хосока, который всю коронацию разглядывает лишь Чимина, и Чонгука, который гладит по руке Тэхена, который кажется сходит с ума от горя, видя своего лучшего друга в инвалидном кресле. Чон старший и сам не в восторге от наблюдаемого: в его глазах клубится беспросветная тьма, он с сжатыми в тонкую полоску губами смотрит на Пака, а последний от столь пристального внимания, не знает куда себя и деть. Он взирает на собственные ладони и мечтает лишь, о том, чтобы это все побыстрее закончилось. Сзади стоит Аяно, которая так и ждет, чтобы засыпать жениха вопросами, вдалеке виднеется лицо отца Тао — изнеженное с яркими эльфийскими чертами. Самого Тао, однако, нет. Артефактор с грустью думает о том, как давно его не видел, и, наверное, оно к лучшему. Последнее чего бы хотел Чимин, чтобы друг узрел его в таком состоянии. Юнги читает клятву императора, смотря прямо в глаза статуе богини смерти. Ее лицо прекрасное в своей безмятежности обрамлено локонами, высеченными из мрамора, и лишь чуть полные губы выдают вселенскую грусть. Беладонна держит в одной руке череп в другой — бутыль, по легенде внутри которой эликсир бессмертия. Некроманту как-то плевать. Он читает последние строки, но неожиданно запинается, когда замечает алые подтеки на каменных щеках. Багряные капли тянутся до подбородка, окропляя одеяния статуи, и магистр с ужасом думает, видит ли это он один… Но остальные словно этого и не замечают: придворные дамы едва шуршат подолами парадных платьев, мужчины стоят в гробовом молчании, лишь изредка перебрасываясь парой не обременяющих фраз. Юнги вдруг смотрит на брата и понимает, что он тоже наблюдает это. Чимин безмолвно смотрит на статую, не смея и пошевелиться, и Мин от безысходности сцепив зубы заканчивает клятву. Священник надевает на голову некроманта корону и оборачивается к богине смерти едва не вскрикивая. Ему с трудом удается удержать себя в руках. Магистр, как ни в чем не бывало открывает бал, и первый танец дарит Шрусбери, которую давно негласно считают будущей женой некроманта. — Я думаю, вы и сами понимаете, что это очень дурной знак, — шепчет старик, уведя императора и убедившись, что полог тишины работает. — Что это может значить? — Последний раз богиня смерти плакала на коронации прошлого правителя. Мне ли рассказывать вам, что ознаменовали ее слезы в тот раз… — Мне грозит смерть? — невозмутимо интересуется магистр, краем глаза смотря на веселящуюся толпу. Священник ничего не говорит в ответ, но мужчина и не нуждается в словах, он прекрасно понимает, что его ждет. И пусть он не слишком верит во всякие знаки, даже если ему и придется умереть, главное успеть до ее прихода устроить жизнь Чимина и обезопасить его всеми возможными способами. Пак словно чувствует, что мысли брата заняты им, он встревоженно оглядывает его мрачное лицо, но резко вздрагивает, стоит ощутить крепкие объятья Аяно. Та стирает градом нахлынувшие слезы, смотрит на артефактора и еще сильнее предается волнению. — Я д-думала, что ты просто решил бросить меня, ч-что испугался за свою репутацию… Но… я и представить не могла, что тебе пришлось пережить! Ты должен был мне сказать, что уходишь сражаться! Ты не должен был нести этот груз в одиночку, — принцесса даже не смотрит вокруг, ей все равно и на отца, недовольного столь эмоциональным поведением, не смотрит даже на газетчиков записывающих каждое ее слово. — Поднимись, пол очень холодный, — едва слышно шепчет Чимин, и девушка беспрекословно подчиняется ему, взволнованно комкая складку бального платья. — Я не хотел тебя огорчать, поэтому это была вынужденная ложь… Самое главное, что все хорошо закончилось. — Я так рада! — Вот и хорошо, — молвит Пак, чувствуя на себе взгляд Хосока и Тэхена. — Пообщайся пока с отцом, мне нужно кое с кем побеседовать. Артефактор расслабленно улыбается, когда видит, что к нему приближается Хосок, держа в руках два бокала шампанского. Он игриво отвешивает поклон, делает первый глоток и, наконец, не смея сдерживать чувств, стискивает мальчишку в крепких объятьях. Мужчина зарывается носом в мягкие вкусно пахнущие волосы, плюя на все рамки приличия, что самое главное — плюя на Юнги, который в эту секунду едва держит себя в руках, ненавидя факт, что ему так делать не дозволено. — Я умирал от мысли, что больше никогда тебя не увижу, солнышко, — дрожащим голосом шепчет он, едва касаясь чужой щеки. — Я так сильно скучал по тебе. Мы можем поговорить в другом месте? — Конечно… Пак пытается поехать сам, но Чон ему не позволяет, берясь за ручки и отвозя его в одну из укромных комнат в конце коридора. Блондин оглядывает помещение, в котором прежде никогда не был — это явно одна из читален; здесь во всю стену стоит огромный стеллаж, до отказа заполненный книгами, напротив располагается исполинских размеров мраморный камин, к коему придвинуты кресла. Рядом виднеются высеченные из камня столики с вазами на них, в центре комнаты лежит пушистый ковер из шкуры редкого зверя. Артефактор едва успевает все оглядеть и резко вздрагивает от неожиданности, чувствуя чужие губы на своих. Он покорно закрывает глаза, цепляясь за парадный камзол императора, мычит, стоит горячему языку огладить его небо, и сам углубляет поцелуй, обнимая Хосока за шею. Он так давно не чувствовал это тепло. Чимин ощущает ладони на своей талии, самые нежные слова и вновь поцелуи — самые сладкие, будто рот наполняется медом из луговых цветов. — Тэхен передал тебе это, — мужчина вкладывает в дрожащие после минутной близости ладони письмо, и смотрит, как бледнеет припудренное лицо. — Он боится подходить к тебе, боится, что это для тебя плохо кончится, поэтому не держи на него обиды. — Хосок улыбается, целуя костяшки маленьких пальцев. — Он не говорил, как у него дела? — Чимин вертит в руках конверт с особой бережностью, в какой-то момент пряча его за пазуху, чтобы прочитать перед сном, когда ему никто не будет мешать. — Я чувствую себя таким виноватым, за то что втянул его во все это. Мне не стоило поступать так эгоистично. — Единственный, кто пострадал от этой ситуации — ты, — безапелляционно констатирует император, присаживаясь в кресло неподалеку. — Твой брат — Дьявол во плоти, в нем нет ничего святого, — рычит он от злости. — Я бы уничтожил его, разорвал бы на куски. Знай, что я всегда приму тебя — только скажи. — Благодарю. — Пак смотрит с благоговением, но Хосоку все же удается разглядеть грусть в этом прекрасном взгляде. — Однако Аяно по-прежнему моя невеста, я не могу ее оставить… Я уже однажды поступил с ней подло, и более я этого делать не могу. — Ты прав. Но не возлагай себя на алтарь в угоду другим. Чимин вновь замолкает, стоит ему подумать о том, что он навеки заточен в этом дворце, который ненавидит до дрожи в коленях и прикован к девушке, в которую никогда не был влюблен. От этого становится поистине горько. Император чувствует эту печаль, ободряюще гладя герцога по спине. Он шепчет что-то теплое, рассказывает о своей недавней охоте на пегасов, и зная, что Пак против всякого насилия над живым предпочитает безбожно врать: повествует о крошечном жеребенке, с едва отрастающим рожком и крыльями столь маленькими, что и взлететь невозможно, ради которого мужчина пощадил все семейство. И тьма с ним, что это не так. Хосок лично убил всех, заливая поляну в дремучем магическом лесу кровью прекрасных созданий, зато как приятно смотреть на блондина, когда тот наконец улыбается, пусть и не зная всей правды. А торжество все продолжается. Дворец окутан светом тысячи фонариков и волшебных огоньков, на десятки акров раздается смех гуляющей толпы, и чудные мелодии окутывают каждый уголок столицы. Юнги дарит Шрусбери еще пару танцев и наконец, перестав быть центром внимания гостей, он обращает внимание на Бернадетт. Девушка стоит в одном из уголков бального зала, один за другим осушая бокалы с шампанским и безрадостно смотрит на других придворных дам кружащихся в сменяющих друг друга танцах. Император подкрадывается незаметно, чем застает принцессу в расплох. Она в этот миг украдкой стирает слезы, морщится от вкуса алкоголя, но все равно пьет, чтобы притупить ту боль, которая из секунды в секунду пронзает сердце. Замечая мужчину, Делла Торре стыдливо отводит взгляд, предпочитая не показывать свою слабость, но в этот раз Юнги оказывается настойчив и не позволяет уйти от разговора. — Не кажется ли вам, Ваше высочество, что вы слишком юны, чтобы столько пить? — Мин уводит едва способную ходить девушку дальше от заинтересованных зрителей, приглашая ее в один из дальних кабинетов. — Опять отчитаете меня, Ваше Величество? — Бернадетт поднимает заплаканные глаза на мужчину, крепче сжимая бокал. — Собираетесь вновь глумиться надо мной? — тонкие рыжие брови надламываются, по щекам вновь пробегают слезы, и Юнги сам не ожидая того, тянется к ссутулившейся фигурке, прижимая ее к себе. — Я вовсе не собирался этого делать, — шепчет правитель, едва касаясь чужой талии. — Я хотел лишь вразумить вас — алкоголь может сыграть с вами злую шутку. И на самом деле… Я хотел принести свои извинения… Мое поведение было недопустимым, — Мин губами касается ухоженной ладони успокаивая принцессу. — И все же, — едва слышно лепечет Бернадетт, комкая в ладонях края чужого камзола, — кое в чем вы были правы, Ваше Величество. — И в чем же? — Вы и в правду мне нравитесь, — шепчет в самые губы Делла Торре, после запечатляя легкий поцелуй на гладко выбритой щеке. — Я беспросветно глупа, но ничего не могу с этим поделать — меня тянет к вам… тянет так сильно, что это сродни зависимости… — голубые глаза смотрят так искренне, что Юнги хочется провалиться сквозь землю… Ах, если бы так смотрел Чимин. Если бы с его уст срывались эти слова, если бы его руки сейчас касались его груди, и губы улыбались так сладко… Магистр бы разомлел в ту же секунду. Но он смотрит на эту глупую девочку, влюбившуюся так естественно и так легко, и ему становится до смешного больно: она словно мотылек летит на яркое необузданное пламя, и понятия не имея, как сильно оно может обжечь. Император легко приобнимает девушку, гладит ее по волосам, но вдруг отдаляется, грустно улыбаясь. — Тебе не стоит меня любить, — шепчет некромант, выглядя абсолютно уверенно. — Еще ни для кого близость со мной не кончилась хорошо, а ты еще не видела этого света, чтобы так скоро окунуться во тьму…