Death suits you

Аяно который час кружится возле зеркала, придирчиво разглядывая свадебные платья: первое она наотрез отказалась надевать из-за слишком свободного кроя — по мнению принцессы, оно бы безбожно испортило ее фигуру, а на собственном торжестве она бесспорно обязана выглядеть лучше всех, второе платье было слишком аляповатым и кружево выглядело на редкость безвкусно, ну а третье — третье было столь белым, что девушка вмиг от него отвернулась, безапелляционно заявляя, мол в нем нет никакой изюминки. Юнги покинул комнату уже на втором наряде, Чимин героически продержался до четвертого, внутри ненавидя себя за то, что вообще посмел открыть рот и попросить руки у отца Ли. Аяно никогда не была его мечтой — он из чистой формальности был готов сходить на поклон Беладонне и, быть может, Ситху и забыть этот день как страшный сон. Но Аяно, в этот миг примеряющая десятое платье так явно не считала. — Почему ты ничего не говоришь? — топает ногой невеста, показывая длинный белый шлейф во всей красе. — Ты все утро молчишь и только изредко бормочешь, что мой образ выглядит неплохо! Неплохо — это вообще не ответ, я хочу, чтобы на своей свадьбе я выглядела совершенно! — Ты и так выглядишь совершенно, — без энтузиазма успокаивает Аяно Чимин, в сотый раз перекручивая небольшой, скрепленный сургучной печатью конверт, даже не поднимая взгляда. — Ты можешь выбрать любое одеяние, которое тебе только по вкусу и в каждом будешь прекрасна. — герцог бесстыдно врет: ему все равно в чем будет принцесса в столь знаменательный (но не для него) день, какую прическу она сделает и какие туфли наденет — Ли никогда не была для него кем-то важным и видит Беладонна, никогда не станет. — Я думаю, что вам очень подойдет вот этот наряд, — Бернадетт беспардонно врывается в разговор, смущенно улыбаясь. — Только взгляните, — в руках девушки было без сомнений самое красивое платье: с рукавами фонариками из белого шелка и свисающими воланами, по идее едва прикрывающими запястья. Само платье оказалось очень длинным, с тугим корсетом и самой главной чертой — длинным широким шлейфом, собранным из множества слоев все той же шелковой ткани. Аяно не особо любила открытые плечи, но именно в этом наряде это выглядело ничуть не вульгарно: вниз сходили оборки, со строчкой кружева на краю, исшитого драгоценными камнями. — Оно так прекрасно, — завороженно шепчет Аяно, едва касаясь пальцами стекающей словно карамель ткани. — Это точно оно. Чимин смотрит на одеяние, о чем-то пару секунд думает и покидает комнату, направляясь к одному из балконов дворца. Тоска накатывает как-то неожиданно. Пак поднимает глаза к бескрайнему серому небу вдыхает морозный воздух и дрожит от холода: на нем легкая рубашка и простые брюки, не способствующие сохранению тепла, но даже так уходить совсем не хочется. Где-то далеко-далеко слышится вой оборотней, в вышине — рычание патрульных драконов, кружащих над городом. Паку смертельно хочется рассмотреть столицу — ведь королевская резиденция — лучшее для того место, но за клубящимся туманом не видно ни единой крыши… а, может быть, это и не туман вовсе, а бездна… На продрогшие плечи вдруг ложится что-то мягкое и очень теплое. Артефактор силится поднять взгляд, но его шепотом просят этого не делать, и он подчиняется и без того зная, кто решил разделить с ним одиночество. — Как тебе первый день в роли императора? — без единого намека на язвительность интересуется герцог. — Лучше бы меня сожрало умертвие, — отрезает Юнги, заметно расслабляясь, слыша легкий смешок брата. — Этот старый черт буквально расчистил путь к Висбадену, чтобы его уничтожили отступники. Учитывая, что это местечко было пристанищем ведьм, именно их теперь в Междумирье меньше всего. — На ведических факультетах, предполагаю, был траур. — Чимину невыносимо больно это слышать, но еще больнее думать о том, что, что без всякого, его собственная мать принимала в этом участие. Юнги подходит ближе к перилам и Паку удается разглядеть, что угольно-черные волосы мужчины вьются из-за влажного воздуха, а кожа становится еще бледнее — не сколько из-за отсутствия солнца, сколько из-за недосыпа и усталости. Артефактор знает, что какой бы сволочью не был его брат, он всегда с ответственностью относится к вверенной ему роли. Именно потому он решает государственные дела, забывая про отдых и еду, именно поэтому исправляет ошибки прошлой династии и именно поэтому уже который месяц молча наблюдает за Чимином, мечтая, чтобы чувства к нему исчезли. Но они не исчезают. Они расцветают бутонами, столь прекрасными, что и глаз не оторвать, они пронзают шипами — так больно, что кровью захлебываться — уже привычно. Мин смотрит на ровные плечи, на пухлые губы на которых нет улыбки, нет грусти или печали — что-то неясное, как небо все эти дни. — Почему то что окружает наш мир мы назвали бездной? — Понятия не имею, — задумчиво бормочет магистр, — Я знаю лишь о том, что из бездны еще никто не возвращался. — Может там просто хорошо? — мечтательно произносит Чимин. — Вдруг там всегда светит солнце и всегда тепло, а то что мы видим — лишь уловка, чтобы отпугнуть лишних? — артефактор сжимает в ладонях мягкий плед, зарывается в него носом и украдкой поглядывает на брата. — Кстати, между вами с Бернадетт что-то происходит или мне кажется? — О чем ты говоришь? Между нами ничего нет. — Твое отношение к ней, — задумчиво тянет герцог, — оно изменилось… Раньше ты был к ней подчеркнуто вежлив… Но сейчас очень трудно не заметить, что ты искренне веселишься, когда общаешься с ней, — Пак закусывает губу, стараясь скрыть разбитую улыбку и прячет взгляд за пеленой пушистых ресниц, чтобы не показывать свою минутную уязвимость. — Ее компания тебе больше не неприятна. — И почему в этот миг… — Юнги тихой поступью приближается к коляске, останавливается напротив и наклоняется вплотную к блондину укладывая руки по обе стороны от него — в воздухе витает ревность? Чимин-ни, — шепчет магистр едва касаясь вьющихся волос, — если тебе будет от этого легче, то я просто пытаюсь стать лучшей версией себя — пытаюсь, как ты и умолял меня, быть хорошим, помогать другим и не страдать нарциссизмом — все это для тебя, мой дорогой брат. — Я не ревную. — рубит с плеча артефактор, сводя брови к переносице, — Я лишь переживаю за Ее Высочество. Ей всего восемнадцать, она еще даже не имеет права на замужество… поэтому будь добр учитывать это, когда начнешь рушить ее жизнь. Провожая взором, безмолвно уходящего Юнги — Пак наконец выдыхает: теперь он может спокойно прочесть то письмо, которое, так и не решился открыть после коронации брата. Герцог с трепетом разворачивает бумагу, всматривается в идеально выведенные с вензелями буквы и неторопливо читает, слыша в голове голос Тэхена: «Как дела, Чимин-ни? Хорошо ли ты сейчас ешь? Страдаешь ли так сильно, как я вижу, когда смыкаю веки… Каждую ночь, я едва ли не схожу с ума, вымаливая у Беладонны еще один светлый день для тебя, и я буду счастливее всех на свете, если молитвы мои ею услышаны. Я виноват перед тобой, я так перед тобой виноват, что ненавижу себя каждую секунду за то что оставил тебя в тот день. Если бы это можно было изменить… Но изменить ничего нельзя. Я надеюсь твой брат не трогает тебя, надеюсь, что ты больше не живешь в том страхе и унижении, я так хочу, чтобы ты был в порядке. Я сейчас нахожусь у Чонгука, вижу Хосока… Я вижу, как он страдает по тебе, он едва ли способен думать о чем-то другом, и я чувствую, что жизнь для него потеряла всякий вкус. За меня не переживай: я хорошо себя чувствую, продолжаю учиться делать артефакты, некоторые — по твоим чертежам. Знаешь, ты и правда безумно талантлив. Недавно я показывал твои работы королевскому артефактору, и он назвал тебя гением. Понимаешь? То дело, которому ты предан больше жизни, ждет тебя. Поэтому, как бы ни было тебе больно, как бы ни было плохо и ужасно — не сдавайся, а я буду и дальше наблюдать за тобой… пока сердце твое горит огнем, пока глаза сияют, а в руках таится мастерство…» Чимин прижимая письмо к груди, смотрит на бескрайнее серое небо… Глаза застилают слезы, губы распахнуты в немом крике и плачь становится безутешно отчаянным. Раньше Пак думал, что самое ужасное с ним случилось во дворце в день гибели прошлой династии, сейчас он уверен — что сейчас в нем доза самой чистой и сильной боли чем когда-либо. Он стискивает бумагу до побеления, задыхаясь от рыданий, и даже не догадывается, что в этот момент вместе с ним умирает Юнги, вновь осознавая, что ничего уже не исправить.

***

Во второй империи все еще царствует зима. На раскидистых ветвях вековых сосен лежат охапки белого искрящегося всеми цветами снега, им же, словно толстым пуховым одеялом покрыта промерзлая земля. Где-то в лесу резвятся лисы, коих здесь бессчетное количество, в вышине раз за разом ныряет в густые серые облака пышущий жаром феникс, совсем недавно принятый в столичную патрульную службу. Тэхен в это мгновение подпирает плечом одно из деревьев, укутавшись в теплый свитер, и наблюдает за Чонгуком. Последний одет по пояс: капельки пота стекают по кубикам пресса, широкой рельефной спине и шее, с набухшей от напряжения веной. Некромант ерошит прилипшие к лицу мокрые волосы, заносит меч и с сокрушительным ударом сносит голову деревянному манекену. Невероятно зрелищно. Ким и рад бы похлопать, но он, завороженно облизывая губы, смотрит, как перекатываются мышцы под бледной кожей, как сильные пальцы подтягивают чуть сползшие брюки. Те самые брюки, которые плотно обхватывают крепкие поджарые бедра и скрывают ягодицы. Кронпринц едва скрывает вздох восхищения, но стоит Чону обернуться, как первый натягивает маску равнодушия, смешанного с неким снобизмом. И не знай Чонгук артефактора, он бы никогда не обратил внимания на выразительные с медовыми радужками глаза, с пляшущими в них огоньками неприкрытого интереса. Чонгук ехидно улыбается, будто поймал возлюбленного за чем-то непристойным. Последний немного краснеет, но наглости во взгляде не теряет. — Знаешь, мое тело слишком ценно, чтобы не брать платы за такое бесстыдное подглядывание, — томно шепчет некромант, оказываясь вплотную к Тэ. — Деньгами, Ваше высочество, — хрипло смеется он, кончиками пальцев проскальзывая под свитер, — я не принимаю. Тэхен смотрит в черные бездны глаз и теряется, будто мальчишка: Чон безбожно красивый со своими скулами на статном мужественном лице, со своими крепкими руками с сетью голубых вен, со своим голосом, не слишком низким, но пробирающим до самой глубины, да так, что мурашки по спине табунами бегут. У Тэхена покалывает в кончиках пальцев. Ему хочется заплатить, хочется отдать все: тело, поцелуи, страсть, так хочется, что перед глазами все темнеет, когда покрытое испариной тело, прижимает его к стволу дерева, а зубы несильно кусают мочку уха. Ким кладет ледяные ладони на широкие плечи и оставляет легкий поцелуй на скуле, пряча взгляд за пеленой пушистых ресниц. — Остальное потом, — сквозь улыбку бормочет он, смотря, наконец, на Чонгука. — На самом деле, я просто хотел поговорить, — кронпринц закусывает губу и брови его надламываются, — это правда очень важно. Чонгук мрачнеет за секунду, замечая изменения в лице Тэ; он накидывает на себя легкую рубаху из льна, обнимает кронпринца и уводит его во дворец через скрытый вход — чтобы дальше от лишних ушей. Но кронпринц молчит — взволнованно трет запястье, смотрит куда-то вниз, и жмуря глаза в один миг выпаливает: — Я хочу обратно на факультет артефакторики. У некроманта сердце уходит в пятки… он вжимает Кима в стену, и трезвеет лишь тогда, когда слышит его болезненное шипение. Но перед глазами по прежнему беспросветная тьма, и единственное, что сейчас может Чон — смотреть на предплечья кронпринца, испещренные страшными шрамами, единственное, на что он способен — вспоминать, тот день, когда самое дорогое, что у него есть в жизни уходило в царство Беладонны. На подкорке сознания до сих пор то мертвенно бледное лицо, обескровленные искусанные в мясо губы, руки, изорванные в клочья. Он как сейчас помнит мрачный взор Ансбаха, его сочувствующий взгляд в купе с осознанием обреченности положения. И вновь прокручивая все события, Чон думает лишь об одном: он костьми ляжет, но никогда не позволит Тэ еще раз посетить это проклятое место. — Даже не смей думать об этом, — рычит Чонгук, стискивая чужое плечо, — пока я жив — ноги твоей не будет на кафедре. — Ты же понимаешь, что бегство от проблемы — не ее решение? — Тэхен смотрит зло, но особо ругаться с некромантом не решается, видя его состояние. — Ты ведь и сам должен понимать, что дело точно не в артефактах. Они здесь не причем. — Плевать! Я чуть не потерял тебя, умертвие тебя загрызи! Я больше не хочу тебя вырывать из рук смерти, я больше не желаю биться в агонии, молясь лишь о том, чтобы ты сделал вдох. — Хорошо. — кронпринц сдается, утыкаясь носом в ледяную грудь Чонгука, — Я тебя услышал. — Ким чувствует ладонь в своих волосах, и грустно улыбается, украдкой смаргивая слезы: ему так не хотелось врать некроманту, но придется… Да, адепт больше не вернется в академию, но артефакторского дела не бросит, и если он действительно не будет учиться на факультете, а лишь изготавливать амулеты, то быть может это не такая уж и большая ложь? Чон отстраняется, и беря под руку кронпринца, уводит его в свою комнату. Там они переодеваются и спешат в столовую, где завтрак уже подан, а во главе стола сидит Чон Хосок, не смея притронуться к еде. — Прошу прощения, постараемся больше не опаздывать, — отвешивает поклон некромант, присаживаясь подле брата. — Я продолжаю тренировки, как ты и просил. — И как твои успехи? — император принимается за еду, виртуозно разделывая кусок осетрины, щедро политый гранатовым соусом. Чонгук без энтузиазма рассказывает о совершенствовании физической формы, отпивает вино, подмечая, что нынче и меч в руке лучше лежит и техника отточена до мелочей. Хосок на это лишь кивает, лишь потом оповещая, что скоро к нему прибудут умертвия лича и темного артефактора, по силе походящего на средненького отступника — Чон сначала возражает, что мало, брат лишь усмехается, отрезая, что с ним разделаются, как с мелким дилетантом. Тэхен за столом после этих слов сидит бледный подстать фарфоровой посуде на столе. Он и без того трясется за Гука, который вместе патрулем отправляется в глубины темного леса, где умертвия и дикие дроу — самое безобидное, что можно встретить. Некромант будто испытывает себя на живучесть — то на территорию к отступникам залезет, будь они не ладны, то в схватку вступит с враждебно настроенными представителями самых разных рас, и не ради защиты даже — лишь из чистого любопытства, затуманивающего всякий инстинкт самосохранения. Тэ, не отдавая себе отчета, сжимает в ладони столовый нож, пока под давлением не режется кожа, а из-под лезвия струей не стекает кровь. Принц, однако, сего не замечает, он приходит в себя лишь тогда, когда его за руку не дергает Чон, кладя прибор на место и прикладывая к порезу тканевую салфетку. — Что ты творишь?! — шипит некромант и глаза его наливаются кровью, вена на шее вздувается и кажется крепнут мышцы. — Нужно быть аккуратнее. — Вдруг те мертвяки убьют тебя? Это же лич и черный артефактор — они очень опасны. — Не беспокойся, Тэхен, — успокаивает его Хосок мягким голосом, — тренировки будут происходить под контролем целителей, боевиков и артефакторов с огромным опытом, если что-то пойдет не так — существ мгновенно уничтожат… Именно, поэтому, Чонгук, тебе следует быть внимательным, попытайся растянуть «удовольствие» хотя бы на два месяца… я за это баснословные деньги отдал. — Я тебя понял. — Ваше Величество, это по-прежнему очень плохая затея, — пытается возразить кронпринц. — Можно же силу и другими способами поддерживать, не обязательно идти на такие меры. — кронпринц хмурит брови, когда слышит безапелляционное «нет», но перечить больше не решается, предпочитая, пусть и бестактно, но покинуть столовую, дабы больше не слышать этого ужаса. В спальне он роется в одном из ящиков, достает шкатулку и выуживает из нее незаконченный артефакт. Он сделан под родовое украшение, но стоит лишь приглядеться к плетению и сразу становится понятно — оно далеко от наследных безделушек, оно так сильно фонит магией, что даже дилетанту будут понятны истинные свойства кольца — потому его необходимо носить в паре с сильными артефактами, дабы хоть как-то скрывать его энергию. Тэхен работал над ним несколько недель, до капли вкладывая свой резерв раз за разом, что самое страшное — эту вещь он связал с собой — по другому никак. Без этого, столь сильный предмет просто самоуничтожится, а так — Киму достаточно будет лишь раз в какое-то время подчищать энергию украшению и восстанавливать баланс. Кронпринц пальцем касается выплавленных из черного золота вензелей и вкраплений александрита, образующих своеобразный узор, необходимый для равномерного распределения силы по телу во время боя. Тэ в этот момент благодарит Чимина и смотрит на ящик прикроватной тумбочки, где лежит дневник в толстом кожаном переплете. Именно в нем Ким нашел схему плетения этого артефакта и именно там вычитал, какой материал нужно взять, чтобы кольцо поглощало силу противника и преобразовывало в собственную, какие камни добавить, чтобы обладатель не имел уязвимых мест, и именно там он узнал, как много могут сделать артефакты для бойца в общем. Даже если разработка не принадлежала Чимину — гениальности у него от этого не убавляется, ибо лишь гении могут быть настолько преданы своему делу. Тэхен прячет кольцо во внутренний карман сюртука и уже собирается выйти из спальни, как путь ему преграждает Чонгук, прикрывая за собой дверь. Он выглядит взволнованно-раздраженным. С одной стороны он понимает чувства возлюбленного, так переживающего за каждую мелочь, с другой стороны — от такого переживания нещадно страдает самолюбие, мол как это так Чон Чонгук — принц второй империи не способен справиться с каким-то там умертвиями? И плевать бы было некроманту, если бы подобным сомнениям предавался кто-то другой, но такие опасения со стороны Тэхена удручают, как поведение нуворишей при королевском дворе. — Детка, я ведь говорил, что тебе не за что переживать, — Гук касается ладонью щеки, вглядываясь в медовые испуганные глаза. — Делай, что хочешь, — выпаливает Ким, пытаясь ничем себя не выдать, в этот момент, когда предмет запретной темы находится как никогда близко. — Тебе всегда было плевать на мои слова. — Мне не нравится твой тон… — Чонгук обхватывает чужую талию, целует с запекшейся кровью ладонь, — Я уже не маленький мальчик, тебе следует больше мне доверять. Тем более я был самым сильным, даже среди боевиков, Тэ. — Но не бессмертным. Тэхен не успевает отвернуться, как его настойчиво целуют, опрокидывая на кровать. Кронпринц упирается ладонями в крепкую грудь, но не может и сдвинуться с места, лишь взвизгивает, когда с него одним движением стаскивают сюртук и плотную рубашку с повязанным черным бантом. Чонгук едва сдерживается: он сдирает с себя весь верх, оставаясь по пояс обнаженным, торопливо расстегивает брюки, касается губами Кима где только может — целует шею, кончики ушей и где-то под пупком, услаждаясь тяжелым сбившимся дыханием и руками, касающимися везде-везде. Тэ бесстыдно раскидывает ноги, выгибается дугой, кусая подушку, лишь бы не выдать то удовлетворение, когда Чон касается его там, двигая рукой все быстрее, под тихие низкие стоны и шуршание шелковой постели под разгоряченным телом. Тэхену слишком хорошо. Хорошо от того, как влажный язык вырисовывает какие-то странные узоры на дрожащих бедрах, прекрасно от того, как легкие поцелуи вязью ложатся на шею, заключительный из которых приходится на краешек губ. Чонгук и груб и нежен. Он впутывает пальцы в выкрашенные каштановые волосы, дергает так сильно, что с уст срывается тихое шипение, кусает так больно, что хочется невольно отстраниться — да некуда. Кронпринц слишком падкий до таких контрастов окунается в эту темную воду совершенно уверенно и приходит в себя лишь в ту секунду, когда слышит пробирающий до дрожи шепот: — Я знаю, что ты мне соврал. Ким, словно облитый ведром ледяной воды, распахивает веки, смотря на Чона — его взор, черный, словно сама бездна, и что самое главное — некромант совсем не похож на себя. Первый толчок становится безумно болезненным, Тэ кусает до крови губу, жмурясь до искр в глазах, но его чувства не берут всерьез, врываясь все жестче. — Что ты делаешь?! — вскрикивает артефактор, прежде чем сильная рука сдавливает его горло, а каждая фрикция подобна удару кнутом. — Чонгук, остановись! — Ты ведь не бросил эти безделушки, не так ли? Ты ведь все равно писал Паку, хотя говорил, что даже не подойдешь к нему. — шипит некромант, грубо врываясь языком в приоткрытый рот и целуя без всякого намека на нежность. — Я ведь сказал тебе, что я против! Ты же пообещал мне, — Чон до синяков сжимает тонкими пальцами дрожащие бедра, двигаясь быстро, не позволяя и на секунду привыкнуть к проникновению, — ты своими богоподобными глазами взирал на меня столько раз, детка, и столько раз соглашался со мной… Считаешь меня за идиота?! Кронпринц смаргивает слезы и задушено всхлипывает, не понимая, что нашло на Чонгука, пока наконец не осознает: тот почувствовал артефакт в сюртуке, тот почувствовал эти всполохи незыблемой энергии, потому что при нем самом сейчас только сережка, которая по уровню магии не сильнее амулета. А письмо… Возможно видел, как оно было передано Хосоку. Зрачки вмиг затеняют радужку, Тэхен пытается нащупать карман, чтобы достать кольцо и сжать его что есть мочи, но Гук его опережает, хватая украшение и откидывая его в дальний угол комнаты. — Что ты творишь? — Ким пытается подняться и падает — Чон грубо толкает его обратно, смотря своими уже алыми глазами оборотня, и вновь вбивается дрожащее уже от страха тело. — Виверн тебя загрызи, Чонгук, приди в себя! — Больше всего я ненавижу, Тэхен, когда ты меня не слушаешь! Но, черт, ты еще смеешь мне врать?! — рычит некромант, отвешивая хлесткую пощечину. — Я зол, слышишь меня?! — Да услышь ты меня! — кронпринц царапает со взбухшими венами предплечья, — Опять собрался придушить? Понравилось убивать, да?! — выплевывает он с попыткой вразумить, однако, кричит от боли, когда на шрамы на руках со всей силы давят, раздирая до крови. — Тебе больно?! — Чонгук меняет ипостась, и Тэ понимает, что если он что-то не сделает, то и правда рискует умереть во второй раз. — А врать не больно? Ты играешь с огнем, детка! Ким смыкает веки, не видя ни смысла ни сил бороться, но, слыша глухой стук, он открывает глаза. Он чувствует тяжесть на груди и видит Хосока с тростью в руке. Под его мрачным взором становится неловко и до ужаса стыдно, Тэхен всхлипывает, и сначала пытаясь стащить с себя Чонгука, вдруг останавливается: он вспоминает, что они оба голые, в самом отвратительном положении и ситуации, которую только можно придумать. Кронпринц глядит заплаканными глазами и принимая из чужих рук плед, наконец-то отталкивает от себя некроманта вжимаясь в спинку кровати. — Его прокляли, — констатирует Хосок, помогая адепту подняться. — Не смотря на свою расу и природную вспыльчивость, в этой ситуации нет ни капли его вины, — император уводит Тэхена к себе, где им подают травяной чай, а лекари обрабатывают вновь распоротые шрамы. — Откуда вы знаете? — Тэ в этот миг кажется особенно уязвимым: он украдкой смахивает бегущие градом слезы, после бессильно пряча в ладонях лицо. — Пытаетесь оправдать своего брата, потому что сами понимаете убийство и очередное покушение — это уже слишком?! — Ким сквозь зубы шепчет лишь о том, какой он дурак, что поверил в то, что люди меняются. — Вино было прокисшим, хотя бутылку открыли буквально за час до трапезы, а к ее хранению не может быть ни единой претензии — это королевский погреб, за такие промахи и головы не долго лишиться, к тому же на тарелке моего брата были следы сажи. Не могу считать себя проклятийником, но кое-какие знания в этом деле имею. Это проклятье бешенства — низкого уровня, отката не имеет, относится к слабым воздействиям, поэтому магического следа практически нет. Оно бы наверняка и не подействовало, не будь полнолуния в эту ночь и не находись Гук в плохом расположении духа. Кто-то, что более вероятно, это учел, либо понадеялся на удачу. — Но кому это нужно? — Тэхен дрожащими руками берет чашку отвара, делая маленький глоток. — Разве стоило это делать таким способом? — Сейчас это не столь важно. Я надеюсь ты со мной согласишься, — Хосок внимательно смотрит на кронпринца, скрепляя пальцы в замок и кладя руки на стол, — что эта ситуация — очередное доказательство того, что вам с моим братом не по пути. Вам следует расстаться. Не пойми меня не правильно, у меня нет к тебе какого-то предвзятого отношения и мешать я вам не слишком хочу, но прецедент уже был… если тебя отсюда вновь увезут в гробу это будет уже каким-то откровенным сюром. Кронпринц не произносит ни слова, безмолвно ступая в комнату. Там он неторопливо одевается, подбирает кольцо, закатившееся под тумбочку, прячет за пазуху дневник Чимина, и в последний раз оглядев без сознания лежащего Чонгука, уходит прочь. На улице откровенно холодно, и Тэ кутается в сюртук, ступая по припорошенной дорожке, даже не оглядываясь по сторонам. Он думает лишь о том, как долго судьба будет издеваться над ним, как долго счастье будет так подло ускользать, а надежды рушиться, будто песчаные замки. Под ногами скрипит снег, лицо раскраснелось от ветра, но Тэхен и не думает возвращаться во дворец, чтобы дождаться кареты. Он бродит кругами по внутреннему саду, как вдруг чувствует на себе тяжелый взор. Ким оглядывается, но никого не видит… тогда он начинает смотреть в каждое окно, пока не доходит до решетки подземной камеры, откуда за ним внимательно наблюдают. Тэ слышит шепот, от которого внутри все холодеет: язык отступников. Ему что-то говорят, и тело вдруг тяжелеет. Он не может разобрать слов, ноги подкашиваются и к горлу подступает тошнота. Он слышит где-то на подкорке сознания, что его повсюду ищут кучер и слуги, но сил, чтобы попросить о помощи — нет. Тэхен падает на продрогшую землю, и застывший взгляд устремляется в бескрайнее небо, откуда хлопьями падают снежинки, мягко приземляясь на побледневшее лицо и пересохшие от холода губы. Кронпринцу так больно, что слезы сами катятся по вискам, окропляя снег. Сердце режет от боли, и шепот никак не отпускает, он слышит темный язык и, кажется, понимает, что ему говорят: — От судьбы не сбежишь, Тэхен, — в голове слышится едкий отравляющий смех. — Настало время платить по счетам.