Death suits you

Тэхен чувствует холод. Такой холод, который пробирается в каждую клеточку тела, замораживает его до самых кончиков пальцев, заседает так крепко, что даже больно дышать. Кронпринц ничего не видит, кроме черной зияющей пустоты: ни воспоминаний о семье, Чимине, в конце концов, своих бывших, отношения с которыми были на редкость нелепыми и жалкими. И ни одного образа с Чонгуком, хотя именно это, наверное, сейчас и к лучшему. Ким сейчас не чувствует к нему ненависти или обиды, он не ощущает абсолютно ничего к некроманту, и от этого пробела становится отчаянно плохо. А на обескровленное лицо падает снег. Он мягко кружится в искрящемся пасмурном воздухе под сводом тяжелых серых облаков и легкими белыми хлопьями оседает на щеках. Он путается в густых разметавшихся по земле волосах, на длинных застывших ресницах и губах едва приоткрытых. В какой-то момент Тэхен перестает чувствовать боль, его сердце бьется все медленнее, а в теле появляется подозрительная легкость. Легкость от того, что оно уже, кажется, кронпринцу не принадлежит. — Как, черт возьми, он тут оказался? — рычит Хосок, наблюдая, как Кима подхватывает на руки один слуг, унося во дворец. — Прошу прощения, Ваше Величество, — кланяется гувернантка, накидывая на бездыханное тело снятое со своего плеча пальто, — я предупредила Его Высочество, что карета прибудет с минуты на минуту, и последний не пожелал оставаться во дворце, предпочитая дождаться экипажа на крыльце. Я не думала, что он пойдет на полигон, да и карета до сих пор не приехала. — Скажи кучеру, как тот появится, что кронпринц передумал возвращаться, он пожелал остаться у нас в гостях еще на некоторое время, — грозно чеканит император, оглядываясь вокруг. — И запомни: никто не должен знать о том, что здесь произошло и в каком состоянии на самом деле этот мальчишка. — Хосок наконец опускает взгляд на решетку маленького окошка в подвальном помещении и замечает стоящую к нему спиной фигуру черного артефактора. — И позови ко мне в кабинет Думана. Мужчина ступает во дворец, прежде заходя в комнату Чонгука. Последний лежит переодетый в пижаму с перевязанной бинтом головой, тяжело мыча от боли. Император присаживается на кровать, встречается с мутным взглядом некроманта, и невольно касается ладонью гладко выбритой щеки. Гук пытается осмотреться вокруг, но все кажется одним нечетким пятном, тогда он принюхивается и понимает лишь одно: Тэхена здесь нет. — Ты прав, — улавливая тревожность брата, соглашается Хосок, — Его Высочества здесь и вправду нет. Можешь не переживать — я пришел вовремя, и он отделался лишь сильным испугом. Собственно, из-за него он и не доехал домой: от шока потерял сознание. — Я не хотел причинять ему вреда, — разбито шепчет адепт, поворачивая голову к мужчине. — Последнее, чего я желал — сделать ему больно… Но он ведь не поверит в это, верно? — император смотрит на принца и чувствует, что тот готов вот-вот расплакаться от обиды и чувства не справедливости, хоть и держится молодцом. — Я сказал Тэхену, что здесь совершенно нет твоей вины, и он принял это к сведению. Я думаю, ты и он поправитесь и во всем разберетесь, главное — нужно сейчас хорошенько отдохнуть, — мужчина лучезарно улыбается и треплет по волосам брата, прежде чем отправиться в кабинет. Уже там его лицо становится серьезным, и Думана он встречает без тени доброжелательности, присаживаясь за крепкий дубовый стол. Его помощник выглядит ничуть не испуганным и, собственно, это не удивительно для его расы. Дроу всегда были своевольны и самобытны, они не боялись никого и вели обособленный образ жизни, собственно, ведут и сейчас, просто спустя долгие годы появляются те, кто решают изменить привычный уклад и уходят в свободное плавание, отдаляясь от общины. Думана относился к таким. Он пришел на службу во вторую империю, начиная свою карьеру с чистильщика конюшни, попутно изучая темную зоологию и фундаментальную некромантию. Затем он достиг успеха в своих начинаниях, и бывший император — отец братьев Чон, заметил талантливого темного эльфа, предлагая быть его помощником. Дроу не занимался всей без разбора работой, как можно было бы предполагать, он помогал правителю разбираться с нежитью, давая некоторые советы, подыскивал «материал» для отработки навыков и выбирал животных-умертвий для патруля и других нужд королевского двора. — Ты ничего не хотел бы мне сказать? — хмурит брови Хосок, складывая в замок руки. — Никаких интересных фактов о тех умертвиях, что ты привез на этот раз. — Есть какие-то проблемы, Ваше Величество? — интересуется Думан. — Есть… — задумчиво соглашается император, поднимая взгляд на подручного. — Например, что черный артефактор не просто черный артефактор, а самый настоящий отступник, пусть и мертвый. — Прошу прощения, Ваше Величество, при первичном осмотре я не смог заметить этого — все было в абсолютном порядке. Хосок становится еще более задумчивым: дроу не был дилетантом в своем деле, он проработал на корону лет сорок, и ошибок за ним замечено не было. Единственная причина, по которой нежить смогла скрыть свою сущность — высокий уровень мастерства, тринадцатый, если быть точнее. Чону становится дурно: если бы Чонгук сразился с этой тварью, он точно бы не вышел живым из боя и вряд ли сам мужчина, как бы могущественен он не был, справится со столь сильным противником. Более того, стоило оценить его силу еще тогда, когда он свалил с ног Тэхена, высосав весь резерв и почти оставив умирать на полигоне, хотя находился в мощнейшем стазисе. Дроу, кажется, тоже думает об этом же, что можно отметить по складке залегшей меж его бровей. Он с позволения правителя присаживается на одно из кресел и беззвучно продолжает рассуждать, почему же он не заметил такого подвоха. Даже если черный артефактор и скрыл свою ауру, Думан бы все равно ощутил колоссальную магическую энергию, заключающуюся в нежити, но он совершенно ничего не почувствовал. Затем, он ничего не говоря покидает кабинет и уже через пару минут возвращается с камнем в руке, жутко фонящим магией. — Мне еще тогда показалось странным, почему тот мужчина не остановил свою жену, когда она отдавала мне столь сильный оберег… Она сказала мне положить ее в повозку, где будет находиться нежить, чтобы их энергия не причинила мне вред. У меня не возникло каких-то противоречивых мыслей, ведь нет ничего удивительного в том, что сильные обереги источают мощную магию. Но они просто пытались замаскировать ауру… Что ж, я виноват. — Это уже не имеет никакого значения, — отрезает Хосок, решая сменить вектор беседы. — Лучше расскажи мне про тех, кто продал тебе эту нежить. — Ну учитывая, что тот мужчина был из бывших бойцов ордена вечных, я не удивился его манерам, хотя клянусь — аристократизм фонил из всех щелей, эдакий принц правящей династии. — А для меня его манерность удивительна, Думан, ибо Эрнвинг был простолюдином… Впрочем все это уже не имеет значения, это была моя вина, что я лично не пообщался с ним, а доверил это третьим лицам. Главное, что все хорошо закончилось. — учитывая состояние кронпринца «хорошо закончилось» выражение неприменимое в этом случае, но Хосок в этот момент предпочитает думать о глобальном: один человек — не десять.

three days later

Чимин, тяжело опираясь на деревянную трость, произносит клятву верности своей невесте и надевает на тонкий длинный палец фамильное кольцо и принимает такое же — но мужское. Аяно смотрит на Пака блестящими восторженным глазами, едва касается губ теперь уже мужа, и пропуская свой первый танец, приглашает гостей на бал. — Не переживай, — шепчет артефактор, легко касаясь ладони жены, — у нас еще обязательно будет танец — много-много танцев, мы устроим самые лучшие балы, где ты будешь сиять не хуже, чем на собственной свадьбе. — Я не переживаю, — сладко улыбается Аяно, обнимая герцога и бросая равнодушный взгляд на пустившихся в пляску гостей, — я не так хорошо танцую, пусть и по статусу мне положено, да и балы не особо люблю. — затем она обращает на салютующую ей бокалом Марияму, — Ты не против если я отойду? — принцесса, не видя никакого воспрепятствования, приседает в реверансе, прежде чем удалиться с подхваченным с подноса бокалом шампанского. — Милая милая Аяно, — немного захмелевшим голосом лепечет сестра, — а тебе как никогда везет. — Что ты этим хочешь сказать? — будучи сбитой с толку шепчет некромантка, сжимая в руках бокал. — Убила собственную сестру ради этого смазливого аристократишки, получила от него предложение… А тут еще и его брат императором стал — судьба тебе благоволит, моя царственная сестрица. — язвительно шепчет Ли, даже не скрывая своей зависти. — Всегда притворялась такой доброй и мягкосердечной… Но какой бы красивой не была кожура гнилую сердцевину ведь не скроешь? Аяно ошеломленно замолкает: у нее с Мариямой всегда были хорошие отношения, несмотря на все то зло, что она сделала Минджу, но сейчас Мари окончательно погрязла в своих низменных желаниях. Ни для кого не было секретом, что вторая принцесса всю жизнь искала способ взойти на трон, в свое время она не погнушалась устроить покушение на старшую сестру. И это получилось бы, не вмешайся отец — Аяно до сих пор помнит, в каком гневе он был, когда не реализовавшийся убийца с запинками через каждое слово рассказывал, как средняя из дочерей связалась с ним и предложила огромную сумму денег за голову наследницы. Думая об этом случае, некромантка наконец с горечью смотрит на папу и осознает одно: ни один из его детей не дал ему поводов для гордости. Шен Ли — был одним из самых красивых императоров во всем Междумирье: его кожа была подобна белой яшме в безоблачную лунную ночь, его губы были алыми, будто цветы хайтана и глаза — о, эти выразительные глаза, обрамленные завесой длинных ресниц, свели с ума не одну аристократку. Его волосы — длинные и густые всегда были завязаны в тугой высокий хвост, и только передние пряди обрамляли утонченное с аккуратным подбородком лицо. И каждая из дочерей являлась женским воплощением его красоты. Шен Ли несмотря на первое впечатление мягкого изнеженного прелестника, всегда был строгим отцом — он лично обучал своих девочек каллиграфии, музицированию, песням и танцам. Он приглашал лучших преподавателей и давал своим принцессам все, в чем они испытывали хотя бы малую нужду. И женихов в свое время он выбрал лучших… Затем выросла Минджу, которая отвергла предложение руки и сердца от красавца Ливей Чжоу — будущего императора вполне себе процветающего государства, и спуталась с тогда еще юным, неразборчивым в связях Хосоком. А оный впоследствии променял ее на другую. Затем сводить с ума своего папеньку начала Марияма: когда она поняла, что трон государства не ставшего муженьком Юн Мэна, по причине смерти того, ей не светит, она вдруг вообразила себе, что убить сестру и занять ее место — наилучшая идея. Она совершала несколько попыток, которые окончились провалом, а затем переключилась на поиски благоверного, только после новостей о делах второй Ли, никто уже не желал брать ее в жены, боясь за собственную безопасность. Марияма в конце концов поняла, что ее единственный шанс: занять престол у себя в империи, но эта надежда с каждым днем угасала все больше, ведь сестра была, как никогда здорова, да и дарить свое место в главном дворце совсем не собиралась. Последней, и окончательно «добившей» отца стала сама Аяно. Несмотря на то, что она не убивала Минджу, именно она официально взяла на себя вину за совершенное преступление, а до этого, она отказалась от прошения отца пойти по пути вечных (не тех что из ордена, а тех, что путем совершенствования, приходят к силе, достойной небожителей). Девушка предпочла поступить в академию Хиносаи, куда ее отец совсем не хотел отпускать, предпочла отказаться от замужества на благородном заклинателе из глубоко уважаемой семьи в угоду некромантии. Шен Ли все позволял своей младшей дочери, как наиболее благочестивой и прилежной, но известие о том, что она из одержимости мужчиной убила собственную сестру, подкосило его. Аяно еще раз глубоко вздыхает, глядя на человека, по чьей гордо выпрямленной спине, безупречному виду и взгляду, подобному ледяной бездне, совсем не скажешь, что он бесконечно сломлен. Она смотрит на своего отца, на его губы едва шевелящиеся при разговоре и украдкой смахивает слезы: папа дал ей и сестрам все, надеясь, что они станут прекрасными женами и матерями своим детям, но ему пришлось глубоко разочароваться в своих мечтаниях. Принцесса мелкими шажками неторопливо подходит к отцу, и собеседник, замечая это, желает императору хорошего вечера да откланивается, оставляя родственников наедине. Аяно встает напротив отца, виновато склоняя голову. Она не говорит абсолютно ничего, но Шен Ли и без того лицезреет горькие слезы, скатывающиеся по тонкому дрожащему подбородку. — Простите меня, — шепчет принцесса, не смея поднять взгляда. — Последнее, чего я хотела в этой жизни — это разочаровать вас, отец. — девушка рада в этот миг, что из-за фаты, лишь император может видеть ее слезы, но даже так, она знает, что папа никогда бы не позволил кому-то застать своих детей в момент слабости. — Я не могла сказать вам этого, когда была в заточении во дворце, но я говорю вам это в такой важный день, пусть и знаю, что ни одно мое извинение не исправит тех ужасных ошибок, что я совершила. — Не плачь, — мужчина, достает из внутреннего кармана своих одежд исшитый красными нитями платок, стирая влагу с чужого лица. — Жизнь нам на то и дана — чтобы делать ошибки. Я никогда не откажусь о тебя, Аяно, ты всегда будешь моей дочерью… Чтобы ты не сделала, ты будешь моей дочерью… Юнги, краем глаза наблюдая за этой душещипательной историей, сухо принимает поздравления, искренне не понимая, как свадьба его брата относится к нему, в конце-концов дарит подарок Чимину, и подхватывая с подноса официанта пару бокалов шампанского, удаляется прочь. Этот день самый худший. Мин как трусливый подросток скрывается в своем кабинете, предпочитая игнорировать проблему, и пьет чересчур сладкое шампанское, надеясь опьянеть и уйти в забытье. Легкий алкоголь этому не способствует, и тогда император открывает небольшой деревянный сейф, выуживая оттуда бутылку коньяка и наливая его в небольшой стакан. Первый глоток кажется особенно горьким. Он раздирает глотку, и мужчина расходится в надрывном кашле, раздражаясь от того, что даже лучший напиток в этот день «не идет». Второй глоток дается немного легче — магистр через силу допивает стакан и наливает еще, понемногу успокаиваясь. — Не похоже, Ваше Величество, что вы столь безнравственным образом поддерживаете своего брата в таком сложном решении. — Какова моя натура — таковы и мои способы, Ваше Высочество, — отрезает Юнги, выпивая коньяк, словно сок или лимонад — быстро, шумными глотками и совершенно не морщась. — это, во-первых, а, во-вторых, почему вы решили, что решение моего брата сложное? — Я присяду? — спрашивает Бернадетт, и замечая кивок, поудобнее устраивается в кресле напротив рабочего стола. — Видно, что Его Светлость совсем не любит Ее Величество. Он не был искренен не в едином своем слове, когда давал клятву. Знаете, мой покойный дедушка очень любил мою покойную бабушку, он посвящал ей абсолютно все подвиги, он помнил все ее любимые цветы, духи, помнил по каким дням она предпочитает посещать ресторацию, а в какие дни она старается заниматься конными прогулками. Он знал о ней абсолютно все, даже сколько у нее веснушек на лице, и какой драгоценный камень является ее любимым. И это помимо того, что он построил храм в ее честь. Я помню, как он иссыхал после ее смерти… — тяжело вздыхает Бернадетт, опуская вдруг погрустневший взгляд, — Каждый день для него был мучением, и мы всей семьей за него очень переживали, он даже от трона отказался — сразу заявил, что больше не в состоянии править Илладией… Он прожил всего год после смерти бабули… — А твои родители? — Юнги придвигается поближе, отпивая немного коньяка. — Были ли они так близки друг с другом? — Папа часто отсутствовал во дворце… — Бернадет треплет в руке шелковый веер. — Он постоянно пребывал на очередных дипломатических встречах и далеко не каждый раз брал с собой маму, хотя и рассказывал ей, чем он там был занят. Когда на Илладию напали, отец вымолил у захватчиков нашу свободу… — девушка взволнованно смаргивает выступившие слезы, стараясь не выдать свою слабость, но получается из рук вон плохо. — У нас было не так много провизии, и в дороге мама часто недоедала, чтобы накормить досыта меня… Нам оставалось всего неделя пути, но мама заболела… она сгорела как раз за эту неделю и… — принцесса роняет веер и прячет лицо в ладонях, бесшумно рыдая. — Бернадетт, — мягко шепчет Юнги захмелевшим тоном и встает со стула, приближаясь к девушке. Он садится подле нее, тянет ее ладони к себе и смотрит в заплаканные глаза. — Твоя матушка явно не хотела жертвовать своей жизнью, чтобы видеть твое горе… — мужчина стирает большим пальцем крупную слезинку с белой щеки и едва улыбается. — Ее мучения закончились, Бернадетт. Твоя мама страдала от болезни от которой еще никто не вылечился, зато сейчас у нее есть возможность помогать тебе и быть твоим хранителем… Мин решает умолчать о том, что отец принцессы не был так хорош, как ей кажется — Адриано Делла Торре вел праздный образ жизни и большинство его «дипломатических» поездок завершались в не самых целомудренных заведениях за самыми безнравственными делами. Причем император не был особо избирателен в своих любовницах, совершая свои прелюбодеяния, как с аристократками так и с приятными на наружность простолюдинками, что считалось среди знати крайне недопустимым. Адриано все прощалось лишь из-за его легкого характера и сладких речей — что-что, а умение убеждать было его наиболее сильной чертой. Мать Бернадетт вероятно знала об этом, но разве она — герцогиня, воспитанная в древнейшем дворянском роде консерваторов до мозга костей, могла что-то сказать против? Она всю свою жизнь терпела измены мужа, его беспечное отношение к браку, и, вероятно, даже прощала Адриано — несмотря на свои похождения к своей супруге он всегда был благосклонен и нежен — но вряд ли его любила. Только в глазах самой Бернадетт у нее была образцовая семья — на деле все было куда печальнее. Юнги вспоминая это, однако не сильно сочувствует принцессе — в его семье были куда более отвратительные перипетии — взять только Миен… Она не гнушалась любовных интрижек ни с братом мужа, ни с сыном первого. Взгляд магистра темнеет от злости, как неожиданно в его губы впечатываются мягкие губы принцессы. Последняя цепляется за парадный сюртук императора, шумно сопит, выпуская из рук бокал с шампанским. Мужчина оказывается в замешательстве. Он понимает, что Бернадетт сейчас пьяна, и вряд ли вспомнит о произошедшем, но ее действия кажутся такими искренними, что оттолкни он ее в эту секунду — она несомненно сочтет это отказом и вряд ли справится с чувством стыда. Мин сидит подобно изваянию, кажется, целую вечность, но проходит в самом деле всего пару секунд, прежде чем принцесса отстраняется. Ее глаза светятся возбужденным блеском, и щеки горят яркой пунцой — она улыбается так искренне и нежно, что Юнги не выдерживает сам. Он аккуратно берет ее маленькое миловидное личико в свои холодные ладони и сам запечатляет на губах легкий поцелуй без единого намека на вульгарность. Чимин едва не сваливается на пол. Он с трудом опираясь на трость, смотрит сквозь щелку меж двустворчатых дверей, и его дыхание заседает на дне легких — он словно глупая рыбка открывает рот, но не в силах ничего сказать. Где-то в груди прошивает болью. Эта боль бьет под дых, заседает комом в горле, собирается пеленой слез на глазах. Пак не чувствует ревности той, когда на глазах уводят любимого, он ощущает ту ревность, которая захватывает детей, когда они видят, что брату/сестре достается больше родительской любви, когда ласка и забота перепадает каждый раз другому ребенку. Та самая ревность, которая граничит с ничем несмываемой обидой. Чимин ощущает ее так сильно и так ярко, что он теряется. Он словно завороженный глядит в просвет и получает удар за ударом: вот Юнги касается длинных рыжих волос, вот он смахивает слезы на чужих щеках, вот он сладко щебечет с этой илладийской беглянкой, словно влюбленный юнец. «Пак с разбитой, искалеченной, израненной улыбкой смотрит на свои ноги: вот чем ты одарил меня — думает он в эту секунду. — Вот твоя нежность ко мне, — безмолвно шепчет он, до крови кусая губу, чтобы не разрыдаться, подобно ребенку. — Лучше ты бы выколол мне глаза в тот день.» Не сразу Чимин вспоминает, что он вполне может оказаться застанут врасплох, и пускай эта деталь в его глазах становится абсолютно неважной, он заставляет себя дойти до своей комнаты и взобраться на кровать. Он тяжело переворачивается набок и видит перед собой небольшую коробку обвязанную синей шелковой лентой. Пак привстает. Он открывает подарок и достает от туда, свернутое и скрепленное магической печатью письмо: «Прости, что я не смог оказаться на таком важном событии, солнышко, — читает первую строчку герцог, выписанную отточенным каллиграфическим почерком. — Я знаю, как трудно тебе в этот момент, и как ты не хотел этой свадьбы и эту женщину рядом с собой, но не переживай. Никогда не думай о ней, как о том, кто сможет тебя сдерживать в твоих действиях. Только ты властен над своей жизнью. Лишь ты можешь решать, хороший ли день у тебя завтра будет, что ты съешь на завтрак и какое приключение ждет тебя впереди. Я надеюсь, ты услышишь меня. На самом деле я и сам, едва справляюсь с фактом, что ты обручен… мне нравится думать, что пусть ты и один, у меня есть хотя бы маленький шанс быть с тобой рядом… чувствовать запах твоих волос, слышать твое мерное дыхание по утрам, видеть твои губы, тронутые самой прекрасной улыбкой. Улыбкой, которую я не готов делить ни с кем в Междумирье. Я думаю о наших редких встречах, когда ты приходил ко мне во дворец, завтракал со мной смотря на бескрайние леса объятые небом, скрытые за стеклами высоких окон. В твоих глазах в эти моменты, кажется, оживала целая вселенная. Я смотрел на искры в твоих глазах, на их живой, тронутый духом живого интереса блеск и думал лишь о том, как ты прекрасен. Я был покорен тобой с первой секунды, и я в твоей власти до сих пор. И сейчас, когда я прихожу в ту самую столовую, гляжу на эти высокие арочные окна, мое сердце болезненно замирает. Я спрашиваю себя: почему же я не вижу той красоты, что видишь ты? Почему же мое сердце не замирает, когда я гляжу на эти грузные исполинские облака, размеренно плывущие по полуденному небу, когда словно в незатейливом танцы вьются драконы или гарпии. Я не чувствую совсем ничего. Мой дворец был жив, когда в нем был ты, и он стал до жуткого пуст, когда ты из него исчез, забрав с собой мое сердце. Ты должен знать, солнце, что твоя боль всегда делится на два, что твои страдания охватывают меня… Я каждую минуту мыслю о том, как сходишь ты с ума не чувствуя в своих ладонях магии. Я думаю, что никто другой не познал ее так, как познал ты. Я думаю, что ни в чьих руках она не цвела так гармонично, как в твоих. И потому я все искал способ, как вернуть ее тебе, как дать тебе то, что, несомненно, является для тебя смыслом жизнь. Прости меня, я прошу тебя только об одном: прости меня солнышко, что я не смог тебе помочь. Однако… у меня есть вещь, которая, пусть и не вернет тебе силы, но позволит тебе видеть гораздо большее… Прими ее и знай: я люблю тебя. » Чимин смотрит на дно коробки и видит исшитую золотыми нитями подушку, на коей покоится золотой монокль, с высеченными на ободке неизвестными письменами. Пак аккуратно берет вещь в руки, вертит ее слегка недоверчиво, но затем успокаивается — это ведь подарок Хосока, он никогда в жизни бы не стал лгать. Дрожащими руками герцог подносит артефакт к глазу и смотрит сквозь вычищенное до блеска стеклышко: видимое вокруг кажется немного более темным чем раньше, но вдруг он улавливает тонкие зеленые нити на столе. Блондин хватает трость, чуть ли не падая, встает с кровати и подходит к столику, где лежат кольца, каждое из которых является магическим… и… Пак видит их плетения. Он видит все нити до единой, каждую ветвь энергии, окутывающую вещицы, и в его глазах застывает немой восторг. Чимин едва касается металла украшений, боясь, что картина перед его глазами исчезнет, но все остается прежним. Он убирает стеклышко, и все нити исчезают, он глядит в него вновь, и все появляется. В итоге Пак отрывается от созерцания вида, казалось бы, утраченного, он надевает монокль на шею и смыкая веки благодарит Хосока. Благодарит так отчаянно, будто тот услышит каждое слово, произнесенное с такой любовью и благоговением.

***

Во второй империи, стоит ранее утро, и небо окутано предрассветной мглой. Правитель стоит в своем кабинете у высокого сводчатого окна и пьет горький, свежесваренный кофе. Он думает о Чимине, о том, получил ли он подарок, и понравился ли тот ему. Хосок размышляет о том, что это его первый презент, врученный любимому человеку от чистого сердца, а не из обязанности, а потому, его душа каждый раз уходит в пятки, стоит ему задуматься, что Паку монокль мог не прийтись по вкусу. — О чем задумался? — язвительно интересуется Чонгук, без приглашения проходя в кабинет и присаживаясь в рядом стоящее кресло. — Неужели снова о своем белобрысом голубке? Император на этот выпад предпочитает ничего не ответить, вновь мечтательно прикрывая глаза. Он знает зачем пришел его братец: прошлой ночью Тэхену стало хуже — он надрывно кричал, после чего его голос срывался на утробный рык, его тело лихорадило и вся постель пропиталась его потом. Хосок сделал вид, что он ничего не понимает, но в самом деле он давно знал, что происходит с артефактором — он лишь ждал, когда об этом догадается Чонгук. Но последний, кажется, не видел дальше собственного носа: он лелеял в голове мечты о счастливом будущем и из раза в раз продлевал агонию своего возлюбленного, чье тело уже начало гнить. В тот миг Чон старший подумал, что в мягком свете горящих свечей ему показалось, но он присмотрелся к пятке кронпринца, с легкой досадой отмечая факт: кожа начала отмирать. Хосок, пусть и попросил сделать лекарей все возможное, но он сделал это скорее из желания замаслить братца, нежели из веры в скорейшее выздоровление. Мужчина не был глуп. Он видел, что мечты Гука с бешеной скоростью летят в пропасть, но из последних сил старался отыграть свою роль в этом глумливом спектакле, чтобы потом ему ничего нельзя было предъявить. — Не похоже, что причиной таких страданий Тэхена является шок, — со злобой продолжает некромант, скрещивая руки на груди. — Никто и не говорит, что все дело в шоке, - наконец, говорит Хосок, - не забывай, что твой суженый, сколько бы крови других существ в нем не было намешано, человек, а потому он мог подхватить банальную горячку. Он пролежал какое-то время в снегу, прежде чем мы его заметили. — Правда? В глазах Чонгука вспыхивает пламя, он подскакивает с кресла, и подходя к брату, мертвой хваткой вцепляется в ворот его рубахи. Он смотрит в его глаза, но не видит в них и тени раскаянья, что злит его еще больше. Чон себе и представить не может, что сейчас его брат молча наблюдает за тем, как в агонии умирает Тэхен. Но еще больше бы он удивился, если ему стало бы известно, что мужчина на самом деле прекрасно знает, как спасти артефактора, но предпочитает об этом умолчать, лишая даже шанса на выбор, прибегнуть ли к столь отвратительному способу или нет. Гук замахивается кулаком для удара, но его резко осаждают опережающим ударом под дых. Некромант оседает на колени перед императором, с ненавистью глядя тому в глаза. Хосок в это время о чем-то мимолетно размышляет, после все же решая хоть как-то себя оправдать, зная дурной нрав своего братца. — Я не спорю, что в этом есть и моя вина, но ничего уже изменить нельзя, поэтому давай лучше бросим все силы на то, чтобы помочь твоему дружку, — примирительно шепчет Хосок, — чем ты попытаешься уничтожить меня. Я уже предоставил лучших лекарей, поэтому посмотри на это с другой стороны: у тебя будет время, чтобы объясниться с Тэхеном. У тебя будет время, чтобы попрощаться с Тэхеном…