Death suits you

Свадьба длится уже целых шесть суток, и в эти дни Чимин не чувствует ничего, кроме раздражающей головной боли. Неторопливо спускаясь по лестнице, он с облегчением думает о том, что сегодня все закончится, но его улыбка меркнет, когда он осознает, что и испытание в этот раз самое сложное. Ему и Аяно предстоит пройти через семь столичных мостов, и одной Беладонне известно, с чем им придется в этот день столкнуться. Каждый в темномагических империях знал про семь мостов — древний обряд, пришедший от первых заклинателей, который позволял заглянуть в грядущее и узнать, будет ли счастливой супружеская жизнь. Обычно в ритуале «трудный» и «счастливый» мосты чередовались, словно черные и белые полосы, бывало и так, что вся дорога оказывалась легкой и светлой, а жених с невестой с улыбкой осознавали, что брак окажется успешным… Но случалось и такое, что шествие по следующему пути было хуже предыдущего. Молодожены ступив с последнего моста не могли объяснить, что именно было таким ужасающим, что именно заставило их вернуться в полном отчаянье и слезах. Они с ужасом вторили, что лучше бы себе выкололи глаза, чем прошли через это еще раз. А потому ни одной супружеской паре не хотелось участвовать в этом обряде, и никого даже не привлекал шанс на легкую дорогу. Лучше тревожащая неизвестность, чем правда, полученная через невыносимые страдания. Чимин наконец спускается в парадный зал, где у статуи Беладонны задумчиво замер Юнги, и собирается развернуться обратно, дабы не сталкиваться с ним, но император его останавливает, негромко прося подойти ближе. Мин в это утро как никогда хмур и безрадостен, он смотрит на несколько печальный взгляд богини, и его лицо чернеет при мыслях о ее кровавых слезах. Он до сих пор помнит, как алые дорожки доходили до самого подбородка, как крупные капли с звонким ударом разбивались о полы, выточенного из мрамора платья, и на нежном лике застыло выражение глубокой скорби. Беладонна предвещала горе. Магистр последний раз глядит на статую, прежде чем развернуться к брату: его лицо, несмотря на тронувшую тонкие черты легкую грусть, все еще невероятно красиво; большие ореховые глаза, скрыты линией длинных ресниц, пухлые губы едва сомкнуты и волосы, эти волосы, что пахнут цветами, магией и парфюмом, идеально уложены, как и в первый день свадьбы. Свадьбы, которую Юнги не желал всем сердцем. Он хочет коснуться тонкой светлой кожи герцога, хочет вдохнуть ее аромат, хочет прижать к себе это сильное, пусть и изнеженное тело и никогда не отпускать. Но этого, Мин знает наверняка, хочет лишь он сам. — Помни о том, что это последний день, Чимин, — успокаивающе шепчет мужчина, сдерживая себя, чтобы не коснуться чужой ладони. — И ваш брак продлится столько, сколько ты того захочешь, — магистр чувствует, как комком заседает в горле нежелание отпускать, но ничего не может с этим сделать. — Я не нуждаюсь в твоей поддержке, — зло шепчет Пак. Его брови сводятся к переносице, губы сжимаются в тонкую полосу, гневом, словно тонкой пленкой, затягивается его лицо. Однако, это в очередной раз ничуть не злит Юнги — он с грустной улыбкой смотрит на брата, и находит его раздражение несколько забавным, но замечая тревогу на чужом лице, приходит в расстройство. У герцога дрожат пальцы, не говоря абсолютно ничего, он вот-вот готов закричать от боли, отчаянья и страха, и в этот момент несмотря на всю свою обиду, он наконец благодарен Мину. Тот кладет ему ладонь на плечо, и сквозь, кажется, сжавшиеся от родного чуть сладкого запаха легкие едва слышно шепчет: — Мосты могут лгать, Чимин, — и уходит, не давая никаких объяснений. Пак оборачивается, глядя вслед магистру, но тот, поглощенный своими мыслями, совсем этого не замечает. Герцог опускает взгляд: с его губ слетает прерывистый вздох, разрушающий тишину утреннего дворца, и после, совсем уж растерянный он шепчет «спасибо», также уходя, чтобы переодеться. Взбираясь по многочисленным ступенькам и петляя между огромными длинными коридорами, он наконец попадает в свои покои. В них стоит гнетущая тишина. Занавески колышутся под дуновением свежего ветра, лучи ласкового солнца пробиваются сквозь струящийся водным потоком тюль, а над уже заправленной исполинской кроватью с тяжелым балдахином кружат искрящиеся ярким светом пылинки. Чимин глядит на софу посредине комнаты, где лежит его одежда: она кажется не такой вычурной, как предыдущие свадебные наряды, пестрящие обилием оборок и завязок, но даже в этой простоте есть особый шарм. Рубашка из легкого белого шелка оказывается приятна к телу, брюки плотно облегают ноги, и пусть они выглядят легкими, но артефактор чувствует, что они прекрасно согревают. Сверху он надевает темный жилет из плюша и берет в руки черный сюртук. Надлежало повязать и платок, но Пак решает его просто накинуть, ибо погода сегодня располагает. Герцог спускается в столовую, где слуги только-только объявили о начале завтрака. Юнги присаживается во главе стола и рядом с ним опускается Бернадетт, красная до кончиков ушей. Блондин окидывает ее взглядом, неясным ему самому, а затем обращается к Аяно, которая словно светится изнутри. Она тепло улыбается своему жениху, и дождавшись, пока он займет соседнее место, желает хорошей трапезы всем присутствующим. Чимин закусывает губу, будучи в замешательстве: его невеста ведет себя крайне странно, учитывая какой сегодня день. Он еще раз оборачивается к некромантке и только тогда замечает, как дрожат ее пальцы, и улыбка теперь ее выглядит крайне жалко — Пак мягко сжимает тонкую девичью ладонь, шепотом говоря, что все будет хорошо, и кладет на десертную тарелку несколько тающих во рту пралине. Он просит ее подкрепиться и ни о чем не переживать. И Аяно наконец расслабляется: на ее щеках расцветает легкий румянец, ресницы нежно трепещут на лице появляется гримаса легкой радости. А магистр, наблюдая за этим, едва сдерживает свою ревность. Каждое действие глубоко обожаемого единокровного брата сродни пытке: его участливый любовный взгляд, направленный на эту чертовку, его мягкие карминовые губы, сладко шепчущие подбадривающие наставления, его очаровательные ладони, оглаживающие совсем не ладони Юнги. Император через силу ест мягкое сочное мясо свежеприготовленной утки, чей жир тает прямо на языке, а аромат запеченной корочки с легким отзвуком трав и цитрусов дурманит обоняние, и совсем не чувствует вкуса. Ни пахнущее виноградом терпкое вино с легкой кислинкой на последней ноте, ни нежнейшие профитроли, чей легкий воздушный крем отзывается эвфонией вкуса в каждом уголке рта — ничто не может его отвлечь от созерцания картины, что отпечатывается бесчисленными шрамами в сердце. — Ваше Величество, — на грани слышимости лепечет Бернадетт, — вы так бледны. — Она касается напряженной белой словно фарфор ладони и встревоженно смотрит на императора. Последний удрученно молчит. Он напоминает себе, что поклялся забыть Пака и пообещал себе позволить ему жить своей жизнью, поклялся, что какими бы сильными не были его чувства, он никогда ему их не навяжет, даже если боль от невзаимности будет сжигать до тла. Юнги разбито смотрит на принцессу, чье утонченное лицо с легкой россыпью веснушек и едва заметным румянцем выглядит в свете немногочисленных солнечных лучей особенно прекрасно. Девушка, замечая столь пристальный взор, смущенно рдеет — длинные ресницы трепещут и в голубые глаза неясно поблескивают, она мягко улыбается и совсем не подозревает о том, что мужчине она совершенно неинтересна.

***

Герцог смотрит на красивое приталенное платье Аяно: оно выглядит не таким помпезным, как все предыдущие, его ткань не отливает чистым золотом в лучах солнца и на нем не разглядеть ни одного драгоценного камня, но именно это платье, как думает Чимин, раскрывает всю красоту принцессы. Она действительно выглядит в нем величественно: струящийся силуэт подчеркивает все изгибы, плотная теплая ткань взмывает, будто морские волны от каждого легкого шага. Пак помогает поправить меховое болеро, и крепче сжимает дрожащую ладонь некромантки, шепотом уверяя, что все будет прекрасно. Юнги в окружении немногочисленных самых близких гостей, сухо желает молодоженам удачи. Он старается не слушать чужих перешептываний и изо всех сил игнорирует сплетни о том, сколько пар было разрушено из-за древнего обряда, и сколько пар погибло, поддавшись неведомой силе. Мин тяжело вздыхает и намеренно отворачивается, когда брат наконец ступает на каменную кладку первого моста… Стук… Чимин не сразу осознает, что удары его собственного выпрыгивающего из груди сердца заглушают стук каблуков о мощеную дорогу. Он стискивает запястье Аяно, приходя в себя лишь тогда, когда та издает болезненный писк и шепотом просит ослабить хватку. Пак мгновенно остраняется, виновато извиняясь. Он смотрит на невесту, тяжело вздыхает и вновь себя корит за то, что посмел просить ее руки: принцессе должно было выйти замуж за человека, который ее по-настоящему любит, ей нужно было бы разделить судьбу с тем, с кем ни один обряд не будет страшен, но она выбрала Чимина… безрассудного герцога, который при первой же возможности свободной беспечной жизни, наплевав на все и всех, попытался сбежать. Пак бросает последний взор на невесту и просит идти рядом, и в какой-то момент они доходят до середины моста. Там, на восемь сотен футов ниже бурлит горная река, чьи воды раскинулись на несколько ли в ширину. Ее буйный поток с неистовой силой бьется о камни, выступы горных пород и уходит в саму бездну. Чимин вслушивается в то, как взволнованно плещутся воды и вспоминает, как проезжая в карете, всегда уговаривал брата хотя бы одним глазком взглянуть на этот чудесный вид. Сейчас, однако, у него и мысли нет сойти с дороги, он уверенно идет вперед, ожидая, когда появится первое пророчество. Но ничего не происходит… Они с Аяно спокойно проходят два моста и на третьем, сама невеста не выдерживает, честно признаваясь, что она устала. Герцог на секунду заминается, размышляя, стоит ли останавливаться, но решает, что отдых не помешает и сам неторопливо подходит к каменному парапету. Свежий воздух обдувает лицо и спутывает волосы. Чимин проводит ладонью, стирая пыль с перил, а затем оглядывается на невесту, которая смотрит на небо, хмуря брови. — Оно стало таким серым буквально за те пятнадцать минут, что мы идем… Мне это не нравится. — Тогда нам нужно поторопиться, — Пак, не принимая возражений, подхватывает принцессу под локоть, уводя ее вперед. — Я всегда хотела спросить у тебя, но боялась, что ты не захочешь отвечать, — торопясь за женихом, бормочет Ли. — Я и сейчас боюсь, но… думаю, как твоя будущая жена, я имею право знать. — на ходу девушка небрежно поправляет болеро и выдыхает горячий беловатый клубок пара. — Почему у вас с вашим братом такие отношения? Твой брат… он кажется вполне благочестивым и мудрым человеком… — Ты сказала главное слово «кажется», — мрачно констатирует Чимин, вовсе не желая этой беседы. — Первое мнение о нем обманчиво, впрочем… когда ты станешь жить во дворце, ты поймешь это. Аяно смотрит на напряженный профиль герцога и решает более его не тревожить, утыкаясь носом в теплую меховую накидку. Пак старается идти еще быстрее. В безмолвии они проходят еще три моста, но никаких видений с ними не происходит — лишь становится пасмурнее небо и тяжелее облака. Артефактор подходит к мосту и встревоженно замирает: по каменной кладке струится беспросветный туман. Он тяжело оседает на парапетах, клубится среди верхушек деревьев где-то внизу, окутывает все, что находится впереди. Видя эту же картину, некромантка дрожащим голосом шепчет: — Знаешь, мне кажется, идти туда — плохая идея. — она прячет голову в плече Чимина и взвизгивает, когда он пытается пройти вперед. — Может не будем? — У нас разве есть выбор? — шипит Пак. — Это обязательный обряд, и вообще, нам стоит радоваться, что остальная дорога нам обошлась без приключений. Аяно обреченно следует за женихом, неловко переступая с ноги на ногу. Туман в этот миг стелется по ногам и кажется отвратительно холодным, а в какой-то момент и живым… Ли чувствует, будто тот щупальцами обхватывает ее лодыжки, лижет подол платья, проникает под кожу вместе со страхом, от которого волосы встают дыбом. Принцесса зажмуривает глаза, едва ли не перебежками двигаясь по мосту, как врезается в чью-то грудь. — Принцесса, куда ты так торопишься? Девушка поднимает голову и видит своего отца. Тот одет в черный чаньфу с красными полами и краями широких рукавов. Некромантка не успевает и пискнуть, как ее подхватывают на руки, целуя в мягкую щеку. Она, однако, все еще не верит своим глазам и неловко дотрагивается до алой заколки-гуань, и продолжает не верить даже когда чувствует под пальцами плотный каркас, обтянутый дорогим блестящим на свету шелком и искусной расшивкой тонкими золотыми нитями. — Моя маленькая девочка, чего это ты так разволновалась? — Аяно готова возразить мужчине, но видит вместо своей вполне себе женственной ладони детскую пухловатую ручку. Все происходящее кажется сном. Шен Ли несет ее на руках, словно величайшую драгоценность несмотря на капризы и раздражающий канючащий голосок, он спускается по ступеням в сад зимней вишни и среди деревьев находит Ланфэн — свою драгоценную жену и мать их детей. Она стоит в простом красном платье, ее волосы скреплены заколкой, украшенной золотым фениксом на конце, с мелкой крошкой драгоценных камней, свисающих тонкими нитями. Женщина подходит на пару шагов ближе, и Аяно словно завороженная смотрит на с изогнутой линией и узкими вздернутыми к верху концами глаза, на кожу белую подобно яшме, руки такие изящные и тонкие, будто сделанные из самого дорогого фарфора. — Снова плачешь? — императрица нежно улыбается, заправляя в волосы маленькую ветвь с цветами зимней вишни. — Не к лицу моей маленькой принцессе слезы, — мелодичный голос вводит малышку в неясное ей пограничное состояние, и она замолкает, глупо приоткрыв рот. Аяно долго приходит в себя, беспомощно озираясь вокруг. Она не может контролировать свое тело, она не может узнать у мамы, которая ушла из ее жизни так рано, как она поживает, как чувствует себя, и что тревожит ее сердце. Некромантка становится невольным зрителем в отрывке собственного прошлого, беспомощным статистом без слов в этом прекрасном сценарии. Она пытается впитать в себя каждую черту родительницы, до боли напрягая глаза, но вскоре, все же поворачивает голову в другую сторону. Там позади возвышается над кронами деревьев их летний дворец выстроенный из толстых крепких стволов китайского лавра с изгибистыми крышами, укрытыми темной черепицей и украшенными статуями покровительствующих зверей. Принцесса помнит, как однажды отец подвел ее к одной из них — мощному керамическому тигру, высеченному в честь нее самой, как папа дал обещание, что этот тигр будет оберегать ее и их дом, перекрывая дорогу всякому, кто идет в оный со злым умыслом. Аяно часто под покровом ночи выбегала в ту часть сада, где статую было видно лучше всего и шепотом говорила о всех несчастьях и страхах, что тревожат ее время от времени, и ей искренне казалось, что кошачий хранитель ей помогал: каждый раз после ее молитв к проблемам находились решения, а все волнения отступали на задний план. Аяно вырывается из шквала мыслей и судорожно оглядывается еще раз. Она понимает, что находится в прошлом, более того, она уверена, что день который она сейчас переживает, ей очень знаком: такое же ясное небо без единого белого пера облака, яркое ослепляющее солнце, согревающее, но не палящее. Тот же сад и та же вишневая ветвь. Затем внимание на себя обращает служанка, кланяясь и торопливо сообщая, что наконец пожаловали гости: — Приехала ваша тетушка, Хуанхоу, — потупив взгляд протараторила она, вновь кланяясь, — со своей дочерью. Мы их разместили, и они с нетерпением ожидают вашего появления. — Проводи нас. На глубокий спокойный голос императора служанка отзывается невнятным бормотанием и сиюминутно исполняет приказ. А некромантка наконец понимает, почему этот день ей так знаком… И от этого осознания сердце уходит куда-то в пятки, а у висков выступают крупные капли холодного пота. Тревога Аяно будто передается ее младшей версии: малышка начинает беспокойно вертеться и хныкать, пока из волос не выскальзывает маленькая ветка с цветами — тогда девочка и вовсе начинает рыдать, обхватывая ручонками шею матери. — Милая, что случилось? — Ланфэн прижимает дочь к груди, поглаживая ее по голове и целуя в самую макушку. — Почему моя прелестница так резко расстроилась? — женщина ласково глядит на перепуганного ребенка, искренне не понимая, что происходит. — Быть может, она приболела? Император вместе с супругой наконец входят во дворец, и пред некроманткой предстает та, кого она ненавидела больше всего: Ксиаоли Ма — родственница мамы, которая всю жизнь прожила с завистью к ней. Она завидовала внешности своей сестры, завидовала ее нарядам, профессионализму ее слуг, завидовала в первую очередь ее умению привлекать к себе внимание. Даже в простом сером платье Ланфэн могла выглядеть лучше, чем любая из наложниц, а то и жен императора с их многочисленными парчовыми одеждами и украшениями из чистого золота и яшмы. Но главным бельмом был наследник… Ксиаоли многие годы была влюблена в Шен Ли, да настолько очевидно, что вполне вероятно об этом перегавкивалась каждая дворовая собака. Она демонстративно надевала лучшие наряды, наносила самый нежнейший парфюм и самый невинный макияж, пытаясь предстать перед правителем в лучшем свете. И гнев ее нельзя было передать словами, когда мужчина предпочел ей — главной придворной красавице с глазами лепестков персика и губами цвета спелой вишини с волосом черным, будто ночное зимнее небо — ее двоюродную сестру, которая явилась на мероприятие лишь единожды. Ксиаоли не хватило и десятка встреч, праздников, приглашений, чтобы завоевать сердце прекрасного хуанди с идеальной выправленной осанкой и безупречными манерами, но Линфэн было достаточно одного непримечательного посещения, одного случайного взгляда из сотни других, чтобы бесповоротно влюбить в себя Шен Ли. И как креп брак императора с супругой, так же сильно разрасталась ненависть внутри Ксиаоли, которой не досталась даже роль наложницы. Правитель всю жизнь оставался верен своей единственной. Сейчас Аяно это видит. Сейчас она замечает за этой милой подчеркнуто вежливой улыбкой, сочащуюся зеленью зависть, сейчас она замечает в этих больших глазах лепестка персика ничем неприкрытую ревность. То что тогда не дано было понять маленькой девочке, понимает девушка сейчас, уже не имея возможности что-либо изменить. Некромантке, впрочем, становится и понятно то, что мать Ксиаоли не то что не пыталась осаждать дочь в низменных чувствах, она без всякого сожаления подогревала ненависть и даже сейчас пришла, чтобы в очередной раз попытаться доказать правителю, что он выбрал не ту женщину. Шен Ли едва заметно кланяется тетушке и ее дочери и приглашает пройти всех в гостевую комнату. Туда же приносят ароматный чай с лучшими яствами из других империй, там разжигают легкие благовония, и стоит Ланфэй присесть на кушетку, как ее сестра оживает, протягивая ей коробку. — Моя царственная сестрица, я так давно вас не видела, — заискивающий тоном аккуратно начинает Ксиаоли, смотря снизу-вверх на императрицу. — Позвольте мне поговорить с вами наедине, — она протягивает длинную узкую шкатулку, вырезанную из дерева и кланяется, — примите мой дар. Ланфэн смотрит на мужа и с его позволения удаляется в свои покои в сопровождении родственницы и пары слуг. Аяно же отдают служанкам, но малышка изо всех сил показывает свое несогласие крича и кусаясь, впрочем, до этого никому нет дела. Императрица оглядывается на дочь, но сестра уже заводит ее в комнату, убеждая, что излишняя забота может разбаловать ребенка. — При дворе поговаривают, что моя царственная сестрица плохо спит, — суетится Ксиаоли, аккуратно ставя шкатулку на небольшой туалетный столик. — Я и сама этим страдаю, но недавно моя служанка нашла мне уникальных свойств снадобье. И как только я узнала о вашей проблеме, я сразу же решила разделить его с вами. — девушка достает небольшую склянку, протягивая ее женщине. — Вы можете выпить его прямо сейчас, всего лишь достаточно пары капель, добавленных в чай. Императрица решает испробовать снадобье и просит служанок заварить молочный улун. И ровно тогда, когда на столе оказывается поднос с фарфоровыми чашками, в комнату входит Аяно. Малышка подбегает к маме, и игнорируя полный ненависти взгляд ее сестры, просится на руки, клятвенно заверяя, что будет вести себя хорошо. Ланфэн под жалобным взглядом сдается и позволяет дочери сесть рядом, а сама капает пару капель лекарства и делает первый глоток чая. — Такой странный привкус, — констатирует правительница, понемногу осушая чашку. — Надеюсь, что это и правда поможет. — Не сомневайтесь. В взгляде Ксиаолин некромантка замечает то, что никогда не заметил бы ребенок: злое удовлетворение. Между черными бровями залегает сосредоточенная складка, глаза едва прищуриваются, и легкая улыбка мельком затрагивает губы. Аяно изо всех борется со своим маленьким беспомощным телом пятилетнего ребенка, пытаясь прошлую себя сделать хоть что-то, но не получает никакой ответа, и ей только остается наблюдать, как неспеша мама допивает чай… ставит кружку на стол… и через некоторое время жалуется на плохое самочувствие. Ланфэн падает на пол. Она хватается за живот, и некромантка с ужасом всматривается в ее расширившиеся зрачки, бегающие из стороны в сторону, дрожащие руки и тяжелое сбивчивое дыхание. Аяно пытается закричать, родственница закрывает ей рот и выводит ее из комнаты, а затем поднимает крик и сама…

***

— Аяно! Аяно, ради всех святых, очнись! — девушка слышит где-то на подкорке сознания голос, но не может вымолвить и слова: в голове стоит марево, стираются образы и воспоминания, но проснуться никак не удается. Наконец принцесса открывает глаза. Она встречается взглядом с побелевшим, как лист бумаги, Чимином, и чувствует, как слезы градом бегут по ее щекам. В груди прошивает болью, а в памяти до сих пор образ матери, падающей на пол и умирающей в страшной агонии. Аяно с трудом переворачивается и прячет лицо в коленях мужа, плача навзрыд. Последний неловко касается разметавшихся по дрожащей спине волос, тонких плеч со сползшим болеро и мягко подбадривает принцессу, пытаясь отойти от собственного кошмара…

***

Горло неприятно сдавливает бант, и Пак без всяких сожалений избавляется от него, бросая прямо на черный с мраморными прожилками пол, ступая в комнату с бокалом вина наперевес. В ушах звенит мелодия оркестра, играющего в музыкальном зале, но у артефактора нет ни единого желания предаваться всеобщему веселью: Тэхен так и не приехал, Чондэ не смог из-за проблем в семье, а Хосок одним из первых покинул празднество, оставив напоследок лишь распухшие от поцелуев губы, блестящие возбужденным огнем глаза и слегка потрепанный вид. Чимин радуется каждой их встрече, ибо лишь они хоть немного развеивают осточертевшую скуку. Герцог лениво рассматривает полотна лучших мастеров империи, заключенные в позолоченные украшенные искусной резьбой рамы, ряды подсвечников с зажженными в них магическими огоньками и собирается пройти мимо комнаты брата, как знакомая речь заставляет его остановиться. — Нам же было хорошо вместе! — Это было ошибкой, Аяно! — Пак слышит низкий осаждающий голос магистра, и осушая бокал подходит к двери, толкая ее чуть вперед. Там посреди комнаты он видит свою жену, стоящую в подаренном им на годовщину свадьбы платье, изготовленном лучшим портным. Аяно смотрит на деверя, а затем опускает голову, отчего длинные идеально уложенные локоны закрывают ее точеное бледное лицо и прячут слезы, выступившие в этот миг. — Это было огромной ошибкой, — шепчет Юнги, даже не прикасаясь к некромантке, — я не знаю, что в тот день оказалось в моем бокале, но именно это подействовало на меня подобным образом. Я не собирался спать с тобой, в первую очередь, потому что последнее чего я хотел — поступать так подло со своим братом. — на лице императора ходят желваки, и свет от канделябра вдруг падает на глубокую складку, залегшую меж его хмурых бровей. — Я прошу тебя, держи рот на замке. Ему и так пришлось через многое пройти из-за меня, я и без того слишком много несчастий принес ему, хотя бы ты постарайся его не разочаровать! — Он, черт возьми, не любит меня! — шипит Аяно, толкая мужчину. — Он никогда не любил меня, я ему вообще не нужна! О каких разочарованиях может идти речь?! — принцесса цепляется за манжет камлотового сюртука и с отчаяньем смотрит в черные бездны глаз. — Та ночь была лучшей в моей жизни. Понимаешь? Я видела, что тебе тоже это понравилось, я видела огонь в твоих глазах… Я влюбилась в тебя… Так почему мы не можем быть вместе? Хотя бы тайно… — принцесса касается гладко выбритой щеки, пытаясь приблизиться к манящим губам, но ее грубо встряхивают, до посинения сжимая тонкие плечи. — Ты совсем лишилась рассудка? — Мин рычит, перехватывая скрытые ажурными перчатками запястья. — Знаешь, я слишком долго молчал, ожидая, когда мой брат сам будет готов тебе рассказать правду, но твоя беспардонность вынуждает! — император грубо выпускает чужие руки, непреднамеренно толкая девушку подальше, отчего та спотыкается о собственную обувь, падая на пол. — Чимин и правда не любит тебя! — ядовито произносит непреложную истину мужчина. — И слава Беладонне. Он взял тебя в жены лишь потому что знал, что будучи убийцей без права на престол — ты даже бедняку за медяк не сдалась. Он взял тебя замуж лишь из собственного благородства, и вот как ты, дрянь, ему отплатила… Я жалею, что позволил вашей свадьбе случиться! — Ты… Ты толкнул меня? — в неверии бормочет Аяно, чувствуя себя так, словно на нее вылили ушат помоев. — Ты назвал меня дрянью? — Именно это он и сделал! Чимин не узнавая сам себя, пошатывающейся походкой проходит в спальню, прикрывая за собой дверь. Весь услышанный разговор не вызывает в нем и капли эмоций, и, вероятно, причиной этому, две бутылки игристого вина и одна — белого сухого, выпитые ранее. Пак отставляет пустой бокал на тумбочку, берет рядом стоящий с еще пузырящимся шампанским и приближается, к сидящей на полу жене, которая своим отчаянно-озлобленным видом не вызывает ничего кроме жалости. Он смотрит на нее всего пару секунд, прежде чем взглянуть на Юнги, в лице которого явно читается сожаление. — Прости, — шепчет он разбитым голосом, пытаясь коснуться брата, но вдруг одергивает себя, опуская голову. — Я знаю, что мне нет оправдания. — Ох, да ладно, — смеется герцог, смотря захмелевшими глазами на брата, — мне давно уже кажется, что ты в соревновательном порядке пытаешься перетрахать всех наших родственников. — Чимин отпивает немного шампанского, и пальцами пытается стряхнуть видимую лишь одному ему пыль с рубашки императора. Мин замечает, что на Пака сейчас действует алкоголь, а потому молчит, понимая, что любые извинения могут быть приняты в штыки. В любом случае он осознает, что такое прощать непозволительно и невозможно, и вместе с этой мыслью рушится надежда выстроить с герцогом хотя бы жалкое подобие дружеских отношений. Однако артефактор решает сломать все стереотипы: он склоняется над ухом Юнги, едва касаясь губами мочки, обдает правую часть лица горячим хмельным дыханием и задает тот вопрос, от которого у мужчины к горлу подступает ком: — Наш секс тоже был «огромной ошибкой»? Чимину, который в этот миг наблюдает за происходящим внутри собственного тела, хочется провалиться сквозь землю. Он хочет остановить это видение, хочет закрыть самому себе рот, и не желает даже думать о том, что такая ситуация с ним когда-либо случится, но ему приходится быть бесполезным зрителем в этом театре откровенного сюра. — Я никогда не назову это ошибкой, — честно смотрит на брата Мин, поджимая губы. — Я поступил с тобой отвратительно, но не потому что ненавидел тебя, — герцогу кажется, что в словах мужчины он слышит чистую, ничем неприкрытую боль, — а потому что слишком сильно любил… — Ну а что же сейчас? — И сейчас люблю, — Юнги хочется отвести взор, но он не может, ему хочется признаться, как красив Пак даже с этой неидеальной укладкой, неуклюжей от выпитого алкоголя походкой и глазами, блестящими от света канделябров. — Я всегда буду любить тебя… пусть и не как брата. — губы горят от того, как сильно хочется выпалить о том, что и ревновать он будет всегда, но в этот момент император осознает, что он и без этого слишком много сказал. — А как же другие твои пассии? Твоя жена? — Никто из них ничего для меня не значит. Я просто стараюсь вести обычную жизнь, чтобы не мешать тебе. Чимин после этих слов довольно оглядывается на ошеломленную Аяно. Последняя смотрит полными слез глазами на братьев и едва ли может поверить в услышанное, но ей приходится, когда на губах мужа расцветает ядовитая улыбка. Он подходит к некромантке, и оказываясь к ней вплотную, глядит сверху вниз, взирая с неприкрытым презрением. — Раз уж мы начали этот вечер откровений, то скажу еще кое-что: если бы тогда, три года назад, я смог сбежать, мы бы с тобой никогда не обручились. Мой брат соврал тебе: не было никаких отступников, и никому я не помогал, я и в правду хотел разорвать с тобой отношения, хотел начать с чистого листа. Но получилось так как есть… Настоящий Чимин смотрит на принцессу, и даже представить не может, какие чувства та испытывает… он и сам, на самом деле, не понимает, что ощущает в этот миг. Ему невыносимо больно от того что его брат, которому он хоть немного начал доверять, вновь унизил его, ему противно от того, что девушка, ради которой он пожертвовал свободой, которую он всем сердцем желал хоть немного осчастливить, предала его. Но с другой стороны, возможно, Юнги и не врет, даже вероятнее всего так, возможно его опоили, потому что чувство вины в его глазах было ни чуть не поддельным. Да и стоит быть честным в том, что это Аяно пожертвовала всем ради герцога, это она возложила себя на одр, ради его благополучия, но взамен не получила даже капли любви. Стоит ли обвинять ее в том, что она так сильно желала стать хоть кому-то нужной, что отчаянно повелась на толику внимания со стороны деверя? Не стоит… Но тот Чимин, который стоит перед ней, не хочет принимать ничего из этого во внимание. Он с внутренним удовлетворением смотрит на жену, чья самооценка разбита вдребезги, с восторгом наблюдает, как Аяно ссутулив плечи, поправляет платье, и не смея поднять взора, удаляется прочь. Затем артефактор разворачивается к императору, не менее огорченному и встревоженному, и пьяно улыбаясь, подходит к нему так близко, что может разглядеть каждую мелкую трещинку на бледных тонких губах. — Вряд ли ее унижали больше, чем сейчас… — мечтательно шепчет Пак, всматриваясь в черные бездны глаз брата. — Интересно, хватит ли ей гордости покинуть дворец? — герцог пытается найти в них то, что не далее как несколькими минутами ранее, искала жена. — Она запуталась, Чимин, — пытается вразумить пьяного брата Юнги, аккуратно беря его лицо в свои ладони. — Да, она отвратительно с тобой поступила, как и я, но я прошу тебя, не нужно делать ей еще хуже. Ваши отношения трудно было назвать супружескими, и в некотором смысле ее можно понять… лучше вини во всем меня и ненавидь меня, ты можешь меня ударить, ты можешь сделать со мной все что хочешь — я правда этого заслуживаю, но оставь эту девчонку. — Ты сейчас ее оправдываешь?! — рычит артефактор, отрывая от себя чужие ладони. — Ни в коем случае. Я говорю лишь о том, что вина лежит по большей части на мне. — В таком случае, — усмехается Пак, делая несколько шагов назад, чтобы иметь лучший обзор. — Встань на колени! Да, — с сумашедшей улыбкой смотрит он прямо на императора, — извинись передо мной, стоя на коленях! Это ведь достойное извинение за то что ты сделал? Юнги ничего не отвечает. Он на пару секунд заминается, прежде чем неторопливо опуститься на колени и смотря прямо в ореховые, все еще до боли любимые глаза, ровным и в то же время совершенно искренним голосом сказать кроткое, но емкое: «Прости.» Чимин с наслаждением наблюдает за мужчиной, затем подходит чуть ближе и выливает остатки шампанского на чуть завитые черные волосы. — Восхитительно. — констатирует артефактор, отбрасывая пустой бокал, жмурясь, когда тот разлетается мелкими осколками по паркету. — Даже не убьешь меня? Ах, да, ты же у нас играешь роль паиньки… — Пак опускается рядом с императором, и взирая на того всего пару мгновений, накрывает его губы, влажные от капель шампанского, своими. Герцог путает свою ладонь в мокрых волосах и чувствует чужую взаимность, повиновение и всепрощение. Юнги кончиками пальцев касается чужой шеи, плеч, трогает везде, где может дотянуться с такой нежностью, будто и не помнит, как минуту назад его втоптали в грязь. И настоящий Чимин готов закричать от того ужаса, что он переживает. Он бьется в агонии в этом теле, он бьется с сознанием того человека, которого он не знает. Артефактор не верит, что он способен стать таким, не верит, что может превратиться в такое мерзкое и гнилое существо. Но это самое существо говорит его голосом, имеет его оболочку, смотрит его ореховыми глазами, не оставляя даже капли сомнений. Чимин взвывает. Он чувствует губы брата на своих собственных, он ощущает эту любовь, разящую в каждом его движении, и он пытается заставить того себя остановиться… Несмотря на все причиненные страдания он не хочет отплачивать магистру той же монетой, он не желает разрушать его через его же слабые места. Но то отвратительное существо, выдающееся себя за Пака, думает иначе. — Тебе нравятся мои поцелуи? — спрашивает герцог, слизывая нить слюны с чужих губ. — Безумно, — бормочет мужчина из-под опущенных ресниц. — Хосоку тоже очень нравятся, — шепчет блондин на ухо императору, после наблюдая за изменениями в его лице. — Ему много чего во мне нравится… Знаешь, если подумать, то он брал меня даже в этой комнате, прямо на том самом месте, где ты стоял, клявшись мне в любви. — Чимин смотрит, как чернеют чужие глаза, вокруг них выступает сеть темных мелких прожилок вен. — Целовать его было гораздо приятнее, чем тебя, — герцог смотрит на чужие сжавшиеся кулаки, вслушивается в дыхание, заметно потяжелевшее, и довольно щурится. — Тебе, наверное, больно? Юнги ничего не говорит, но на его лбу предательски выступают капли холодного пота, вместо ногтей в ногтевом ложе вырастают грубые заостренные к концам когти, которыми магистр бессознательно раздирает свои ладони, чтобы хоть как-то держать себя под контролем. — Теперь я понимаю, что ты и правда любишь меня. На самом деле, это прекрасно, — сладко лепечет Пак, оставляя кроткий поцелуй, где-то у краешка чужих губ. — Ибо теперь мне будет гораздо легче сделать тебя самым несчастным человеком в этом мире…

***

Герцог вновь вспоминает свое видение и прячет собственное лицо в ладонях, тихо воя от ужаса. Он не хочет быть таким. Он не хочет становиться тем отвратительным существом, которого он увидел. Чимин наконец замечает, что Аяно открыла глаза и помогает ей, подняться, чтобы продолжить путь. Они оба молчат. Они не держатся за руки. Они идут поодаль друг от друга, не спрашивая, кто и что видел, и каждого этого устраивает. Аяно жалеет, что решилась участвовать в этом обряде и идти по этим проклятым мостам, герцог жалеет, что вообще просил руки некромантки у ее отца. В этот миг он думает, что они были теми людьми, которым ни за что в жизни не стоило встречаться, но одной Беладонне известно, почему свела их судьба. Пак смотрит перед собой, но ничего не видит, он изо всех сил пытается справиться с душащим изнутри отвратительным чувством. Принцесса украдкой смахивает слезы, стараясь убедить себя, что все события давно прошли, и ей не следует жалеть о том, что она не в силах изменить. В этих размышлениях молодожены доходят до конца моста. Там стоит Юнги, Бернадетт и еще пара самых близких людей, но ни Аяно, ни ее муж не рады этому. Они с мрачными лицами проходят мимо, усаживаясь в карету и даже не пытаясь обсудить произошедшее. Чимин отворачивается к окну и последнее, о чем он думает, перед тем как трогаются с места лошади: мосты могут лгать, а это значит, что еще возможно все изменить.