Death suits you

Бернадетт открывает дверь, проходя в небольшую комнату, залитую почти багровым светом уходящего за горизонт солнца. По плечам тут же патокой растекается легкий приятный холодок такой нужный после невыносимо жаркого дня. Кругом так тихо. На деревянном кресле, с накинутой на нем шалью сидит матушка, что-то увлеченно читая, и принцесса тихо опускается рядом, украдкой смотря на моток пряжи и подле оставленные спицы. София явно собирается что-то связать. Она часто занимала себя чем-то подобным, в отличии от других аристократок, предпочитавших балы и вечное празднество. — Уже совсем большой, — отвлекаясь от романа, и кладя ладони на выпирающий живот дочери, с мягкой улыбкой бормочет женщина. — Чувствую, что будет мальчик. — от ее слов девушка замирает, представляя, как брала бы своего малыша на руки, целуя в аккуратный носик, смотрела бы в глаза, точь в точь напоминающие отцовские и испытывала бы то счастье, которое бы спасло от всех мрачных мыслей. — Не порть интригу, — отбрасывая все раздумья, наконец, смеется Делла Торре, и на щеках от яркой заразительной улыбки появляются ямочки. — И особенно не говори это папе — он же обзавидуется зятю. — О да, — притворно закатывает глаза императрица, — твой отец ходил с таким кислым выражением лица, когда узнал, что наследник не будет ходить с ним на охоту, и вообще наследнику положено носить платья и учиться бальному этикету… Но прежде чем ты разочаруешься в нем, скажу, что стоило ему поднять тебя на руки… Беладонна, да он ревел, как мальчишка, которому подарили первого в его жизни дракона! — Правда? Глаза Бернадетт горят искренним любопытством, и слушая рассказы маменьки о приступах отцовской сентиментальности, она чуть ли не хохочет в голос. Едва сдерживаясь, принцесса стирает слезы, но вновь заливается смехом, когда слышит историю о папиных потугах в воспитательном ремесле. К слову, в своем непослушании, будучи юной, Делла Торре любому в Междумирье утерла бы нос. Это сейчас она жена одного из самых уважаемых людей, это сейчас она спокойная и непоколебимая, но в прошлом она уж слишком часто поддавалась эмоциям, и ее трудно было в чем-то убедить. Девушка помнит, как однажды расплакалась, потому что отец не взял ее с собой на охоту, но еще большую истерику она устроила, когда отец одним выстрелом из лука смог убить некрупного рябчика. И сколько бы император, сходящий с ума от противоречий собственной дочери, ее не убеждал, что этих рябчиков пруд пруди, и вообще он больше так не будет — маленькая Бернадетт стояла на своем: папа — убийца. В итоге павшему смертью храбрых рябчику устроили целую церемонию захоронения, а павшему от истерик доченьки бедному правителю — целых десять оплеух от разгневанной жены. Однако, исход событий возымел эффект: отец ездил на охоту без принцессы, а та, даже и не думала напрашиваться. — Ах! — неожиданно вскрикивает принцесса, кладя руки на живот. — Он. он пина… — едва успевает произнести она, как чувствует еще более сильный толчок. — Почему?! — шипит Бернадетт, скручиваясь от боли, но чувствует мамины ладони, что, кажется, пытаются успокоить. — Он такой сильный. Девушка смотрит на озадаченное лицо матери, но сгибается пополам, сжимаясь как продрогший под дождем котенок. София пытается помочь дочери, но это, кажется, лишь усугубляет ситуацию: та стенает еще громче, до звездочек жмуря глаза. Невыносимо больно. Чувство, что нечто внутри пытается разорвать утробу, никак не отпускает, оно усиливается с каждыми мигом, проникает все глубже, выбиваясь всхлипываниями, слетающими с губ и испариной, выступающей на бледном лбу. — Мама, — почти плачущим голосом скулит Бернадетт, ощущая новые удары, — я не понимаю, что с ним. — но вдруг ее окутывает волна еще большего смятения и ужаса, когда руки императрицы вдруг впиваются в кожу, а такой родной голос, в одночасье становится, скрипучим, низким и совсем незнакомым. Принцесса мечется от боли, но плод продолжает пинаться изо всех сил. В полуобморочном состоянии, Делла Торре взирает на свое платье, с багровыми пятнами в тех местах, где живота касаются когти существа, которое буквально пару мгновений назад было ее матерью. Это создание еще сильнее вонзается в плоть своими побледневшими неестественно скрюченными руками, и Бернадетт пытается увидеть морду этого чудовища… но стоит это сделать, как с ее уст, наконец, срывается полный ужаса вопль: она смотрит на лицо Софии — обезображенное, безжизненно-серое, покрытое сочащимися гноем струпьями. И кажется, оно пытается ее убить.

***

— Проснись! Принцесса набирает полную грудь воздуха, расфокусированно смотря на Юнги, но в следующую секунду уже беспорядочно трогает свой живот. Она едва ли может понять, что все увиденное — всего лишь сон, а император и не ждет, пока паника прекратится: он обхватывает испуганное, пылающее жаром лицо своими ледяными ладонями и всматривается в голубые, почти стеклянные глаза. — Все хорошо, — заговорщически шепчет он, не позволяя Бернадетт отвести взор, — это был плохой сон… Просто очень плохой сон. — Я, — выдыхает Делла Торре, — я видела маму, — ее губы дрожат, и предательски надламываются брови. — Она… — принцесса силится что-то сказать, но в горле застревает ком, и слезы бегут по щекам, словно лучшее доказательство ее беспомощности в эти минуты. — Не важно. Юнги смотрит настолько нежно, насколько это возможно; его сухие губы касаются лба, и как-то по отечески ложится ладонь на макушку, приглаживая растрепанные волосы. Он думает о том, как много пришлось пережить этой смелой, но еще такой юной девочке, как тяжело ей дается жизнь без родителей и хоть какой-то поддержки. Но это вдруг становится неважным для нее самой, когда император клянется защищать ее, когда берет ее аккуратные ладони, и глядя в голубые бездонные глаза, обещает быть рядом. Принцесса улыбается совершенно очаровательно. На ее щеках вдруг появляются ямочки, и в робком, до одури наивном взгляде отчего-то сверкают искры. Бернадетт старается не воспринимать слова мужчины как признание, но что-то внутри приятно ноет в надежде быть с магистром гораздо ближе, гораздо роднее и интимнее, чем в роли протеже. — Вы можете остаться со мной в эту ночь? — Делла Торре смущенно опускает взгляд, едва ли не пугаясь собственного порыва. — Я… Я все еще испытываю страх, боюсь, что если останусь одна, то не смогу уснуть. — Желание Ее Высочества — для меня закон. Юнги выглядит невозмутимым: он легким движением руки немного расправляет полупрозрачные занавески, одним заклинанием чуть задвигает портьеры, а затем придвигает к кровати одно из кресел, стоящих у небольшого кофейного столика в середине спальни. Он садится подле, улавливая растерянный взор принцессы, и внутренне усмехается, верно полагая, что та не посмеет просить о большем, а он сам и не подумает предложить, разделить с ней ложе в эту ночь. Мин прекрасно знает, что Бернадетт надеялась лежать рядом с ним, и он в самом деле не против, но спать вместе с девушкой, не имея и шанса на что-то большее: уж нет, к такому некромант не привык. Он еще пару минут смотрит на принцессу, которая быстро впадает в легкую дрему, а затем и сам прикрывает глаза, постепенно засыпая.

***

Чимин медленно ступает меж широких длинных стеллажей императорской библиотеки, перебирая книгу за книгой, в поисках хотя бы единого шанса вернуть магию. Бессилие не вызывает ничего кроме раздражения: Паку тошно наблюдать за тем, как старательно слуги зажигают каждый вечер канделябры, тошно осознавать, что это делается для единственного человека во дворце — для него. Его энергетический резерв настолько истощился, что более он не способен видеть свет магических шаров. Он не может видеть плетения, он не может создавать заклинания, и даже магию он, вероятно, чувствует лишь подсознательно. Герцог касается корешков древних талмудов и с тупой болью в сердце вспоминает, как когда-то ощущал потоки чистой незыблемой энергии, как лишь проведя рукой, мог оценить возраст и силу фолианта. Это было так легко. Он мог связаться простейшим заклинанием с матрицей любой книги и узнать общее ее содержание. Пак как сейчас помнит, как они с Тэхеном едва ли не в последнюю ночь перед экзаменом по фундаментальной артефакторике штурмовали библиотеку академии. Ким буквально навзрыд выл от того, сколько им предстоит выучить, однако, старания окупились — они оба сдали на высший балл, и пусть без везения, конечно, не обошлось, но не будь у артефакторов таких способностей — пошли бы они гордым строем на комиссию. Чимин достает одну из книг по заклинаниям и внимательно вглядывается в оглавление, пытаясь найти что-то хоть немного похожее на способы возвращения магических сил. И вновь разочаровывается. Уже сотая книга не содержит в себе ничего путного, а ведь все изученные герцогом труды, не составляют даже тысячную часть от библиотеки. Пак примеряется к размерам зала и окончательно впадает в уныние. Ему понадобятся сотни лет, чтобы полностью изучить хотя бы один стеллаж, уходящий под самый исписанный изображениями созвездий сводчатый потолок. Любой бы на его месте давно смирился, научился бы себя принимать нынешним — без сил и способностей, но Пак не такой. Он всю жизнь искренне восхищался подобными личностями, но никогда не мечтал на себя примерить их судьбу. Он понимает, что ему никогда не стать таким как магистр Лимбах или герцогиня Шевронская, которые пусть и утратили свою магию, но это не помешало им стать уважаемыми, едва ли не первыми людьми своего дела. Первый лишился своего резерва после встречи с древним линчем и его стаей драконов-умертвий, вторая спаслась из озера мертвецов, заплатив настолько большую цену. Они не сдались: Лимбах продолжил изучать зоологию умертвий — издал несколько учебных пособий, которые активно используются на соответствующих специальностях в университетах и академиях, получил орден героя и деятеля, прославляющего корону. Герцогиня также совершенствовалась в зельеварении, и пусть ее труды хранятся лишь в тайных отделах библиотек — рецептами из них пользуются лучшие ведьмы и маги, правда, и не для всегда благородных целей. Чимин восхищается, но не торопится повторить. Да и как сделать артефакт, не имея хоть капли магии? Пак не знает. Он упорно ходит между стеллажами, уже не прикасаясь к книгам, и мысленно приближается к тому, что эту схватку с самим собой он проиграл, даже не успев начать. Герцог поворачивается, чтобы покинуть зал, как его осаждает до боли знакомый голос. — Ты не найдешь ее здесь. Пак оборачивается, видя перед собой никого иного, как Винсента Пуаро — недавнего заклятого врага, успевшего нахлебаться его крови, даже не раня физически. Вампир кажется совершенно невозмутимым: он отвешивает легкий поклон, ставит взятую книгу обратно на полку и едва заметно улыбается. — Вам ли не знать, монсеньор, что такие вещи никогда не будут на виду. Полагаю, что вам следует посетить запретный зал. — бессмертный берет в руки еще один талмуд, неторопливо знакомясь с содержимым. — Откуда вам знать, что я ищу? — Каждому псу во дворце известно, что брат Его Величества утратил силы — сомневаюсь, конечно, что все было, как в рассказываемых историях, но суть неизменна: есть только две причины, по которым вы могли здесь появиться. Труды по артефакторике — но это было бы бессмысленно для вас, выдающегося практика, смотреть на книжки, не имея возможности что-то творить, и вторая — попытаться восстановить резерв. — Блестяще, Ваше Сиятельство, а вы не рассматривали более тривиальные причины: например, я просто люблю читать? — И вновь позволю себе отметить один немаловажный факт: вы не из тех людей, кто сдается под малейшим натиском неудач. Чимин не находит, что на это ответить. Он хмурит брови, прожигая взглядом дыру в чужом безупречном камзоле, и думает лишь о том, что вообще здесь забыла императорская ищейка. Вряд ли у Винсента настолько теплые отношения с Юнги, чтобы вот так беззаботно наведаться во дворец и разгуливать по библиотеке, значит произошло нечто серьезное… Герцог собирается уйти, но проигрывая перед собственным любопытством, все же интересуется: — Для чего вы здесь? — Пак наблюдает за Пуаро, но тот, кажется, не спешит отвечать на вопрос, дочитывая строчку из очередного фолианта. — Ваш брат потребовал аудиенции. Наверняка, вы хотели бы и спросить, почему я вам помогаю, но не обессудьте — такие очевидные вещи, что я вам здесь рассказываю — едва ли можно назвать помощью. Герцог с недоверием кривится, но ничего не говоря покидает библиотеку, не желая больше оставаться со следователем наедине. В голову тут же приходит мысль, что Винсент посетил Юнги, не только в связи с требованием, но ему нужно что-то еще: возможно он не оставил идею докопаться до истины со смертью Минджу, а быть может он и не верит в то, что от погибшего императора действительно избавились с целью вполне себе благородной, а не из банальной мести. Чимин не желает дальше занимать этим свои мысли — он уходит в свои покои, стараясь игнорировать скребущее чувство внутри. И он совершенно не ожидает увидеть Аяно на кровати. Последняя смотрит в окно на деревья, пустившие первые почки, на небо, немного хмурое, затянутое курчавыми ворохами облаков. Пак осторожно закрывает за собой дверь. Он впервые видит свою жену после того дня: ее лицо немного осунулось, посерело, и ни единая черта на нем не выражала хоть какое-то счастье. И герцог, в самом деле, ее понимает. Семь мостов им дались слишком тяжело: он еще не раз просыпался в холодном поту, вспоминая свою супругу в объятьях старшего брата, еще не раз думал о том, стоит ли сохранять брак, обреченный на такое будущее. И одной Беладонне известно, что в тот день открылось принцессе. — Нам нужно с тобой поговорить, — девушка смотрит на Чимина, указывая на стул перед собой. — Сегодня, — начинает она, стоит артефактору присесть, — я встречалась с Винсентом. Он заверял меня в том, что наш с ним разговор, лучше хранить в тайне, но это не то, что я бы хотела от тебя скрывать. — Аяно бросает мимолетный взгляд на мужа, прежде чем продолжить. — Он говорил, что уверен в моей невиновности, что точно знает: я не убивала Минджу. И он все еще хочет найти того, кто сделал это с ней. Знаешь, — глаза девушки становятся влажными от слез, — я не жалею, что помогла тебе — на тебя давили, никто не был заинтересован в расследовании, эти сволочи пытались найти козла отпущения, но своим поступком, я обесценила страдания моей сестры. Я лишила ее возможности уйти с миром… — принцесса стирает влагу с щек, дрожащим голосом продолжая. — Я не знаю, как мне поступить. Сейчас у Винсента нет ни одной причины ускорять расследование или обвинять невиновных, возможно, он сможет завершить это дело. И я просто очень хочу, чтобы справедливость восторжествовала… — В любом случае я тебя поддержу, — Пак скрывает собственное напряжение за натянутой улыбкой, беря в свои ладони, руки Аяно. — Но ты должна осознавать, что с момента расследования прошло достаточно времени, чтобы ситуация в корне изменилась. Те, кто обвинялись тогда в преступлении, сейчас находятся столь далеко, что такому человеку, как Винсент, никогда до них не добраться. Чонгук и тогда едва ли мог оказаться под санкциями, а сейчас, когда его брат занимает престол, он не получит даже косого взгляда в свой адрес. Жозефина уже никогда не предстанет перед законом, как и сын бывшего императора, а Марияма… Готова ли ты разрушить свою семью окончательно? — Н-нет, — шепчет некромантка сквозь стиснутые зубы. — Д-думаю, ты прав. — Иногда проще отпустить прошлое, — Чимин наклоняет голову, пытаясь поймать чужой взгляд. — Понимаю, что это не то, что ты хочешь слышать, но я не хочу расстраивать тебя еще больше, и что хуже — давать ложные надежды. — Просто… Все думают, что Минджу сама виновата, каждый уверен, что ее характер и образ жизни сыграли с ней злую шутку. Но поверь мне, — принцесса смотрит прямо на герцога, стараясь выглядеть при этом как можно более убедительно, — она не была плохим человеком. Минджу пусть и казалась язвительной и высокомерной, но она не была такой на самом деле. Я помню, как родители давили на нее, да и как иначе: она наследница престола, будущая жена какого-нибудь обязательно уважаемого человека, первое лицо своей империи. Это ломало сестру изо дня в день, но все окончательно пошло крахом, когда она встретила этого чертового Хосока. Пак успевает себя остановить, прежде чем сказать что-то непоправимое. Он в корне не согласен с таким мнением об императоре, но вдруг задумывается о том, что защищать его сейчас совсем не к месту. — Она влюбилась в него, как только он прошел во дворец — статный высокий мужчина, кронпринц второй по величине империи, высоко образованный, галантный и до одури обаятельный. Все в тот миг поняли, что она пропала. И если мои родители чувствовали, что этот темный маг не будет подходящей партией для Минджу, то она сама уж очень хотела войти в его круг общения и даже ближе. Беладонна, — шепчет Аяно, стискивая кулаки, — как я жалею, что он тогда обратил на нее внимание. Пусть и не сразу, но он заинтересовался ей: приглашал ее на балы, на тайные вечера, даже собирался сделать ей предложение… Вся наша семья почти успокоилась насчет этого человека, пока в его поле зрения не появилась та чертовка Жозефина. Она тщательно скрывала свое влечение к кронпринцу за желанием наладить связи с ним и просто стать для него хорошим другом. Она везде старалась ненароком быть рядом с Хосоком, оставаться в поле его зрения — не слишком навязчиво, но так, чтобы он точно обратил на это внимание. Все шло к тому что их «дружба» перетекала во встречи тет-а-тет, сначала невинные, а затем и более откровенного содержания переписки. Его Величество, долго испытывал терпение и любовь Минджу, пока окончательно не утратил к ней интерес. — Чимин разглядывает лицо некромантки со сосредоточившейся меж бровей складкой, но ничего не говорит. — Он выкинул ее как ненужную вещь, потому что она ему все прощала, потому что любила его, потому что она была менее выгодной партией, чем Жозефина. — Я… — удрученно тянет Пак, — сожалею. — Как ей нужно было себя вести после такого позора? Ее честь гордость растоптали перед всем высшим светом… Да и кто бы что не говорил — Минджу никогда ни на кого не нападала первой и не разводила пустых сплетен — весь ее «скверный» характер строился на том, что она никогда не позволяла давать себя в обиду, — Аяно вдруг достает из кармана парчового платья два кулона с голубоватым, кристально чистым камнем на тонкой золотой цепочке. — Это подарила мне она… Сказала, что я должна надеть его на человека, которого хотела бы уберечь… Чимин сначала пытается отказаться, но принцесса не желает слушать никакие его доводы, уже через секунду застегивая маленький замочек и поправляя кулон. Некромантка вдруг улыбается, украдкой стирая жгучие слезы, а Пак готов на все что угодно в этот момент, лишь не смотреть в эти большие глаза, полные отчаянья и горя. Он не готов все разрушить своей правдой — он подонок и сволочь, не способная взять на себя ответственность, он вновь заставляет себя думать, что отравленное вино было передано телом безвольным, что вовсе не его руки по локоть в крови этой девушки. Герцог обнимает Аяно, успокаивает ее, шепчет самые теплые и нежные слова, но как бы много он не говорил, на устах заседает так и непроизнесенное: «это я убил твою сестру…»

***

Юнги присаживается за стол, устремляя все свое внимание на Винсента. Он слушает его отчет по последнему делу о попытке отравления одного из герцогов первой крови и со скучающим видом осматривает еще двух человек из тайной канцелярии. Они оба выглядят невозмутимо, вполне себе статно, и император внутренне удовлетворяется своей идее навести порядок — благодаря ей один из важнейших аппаратов государственного управления более не был похож на бедлам. Это привело к тому, что из старого состава остался лишь граф Пуаро, маркизы Вилонский и Громовский, зато на место бесталанных следователей пришли действительно люди мыслящие и докапывающиеся до сути. Поглощенный думами, император не замечает, как свой доклад начинает президент мануфактур-коллегии и осознает всю суть разговора лишь в тот момент, когда слышит слово «хлопок»… Сотни ли хлопчатниковых долин в этом году не дадут ни грамма урожая, ибо все растения поразила гниль. Магистр тяжело вздыхает осознавая величину ущерба: хлопковые ткани являются одним из основных экспортируемых товаров, они стабильно приносят казне миллионы золотых монет, а учитывая что с некоторыми империями даже заключены договоры на поставку — Хиносаи теперь обязана выплатить колоссальную неустойку. — И в чем же причина? — сухо интересуется Мин, скрепляя руки в замок. — Точную причину пока определить пока не удалось, — начинает президент мануфактур-коллегии, — собственно мы хотели попросить помощи у Его Величества. — герцог Ансбах смотрит на правителя, ожидая одобрение последнего, и получая его, продолжает, — Мы собираемся послать на место проклятийников, поскольку об естественности произошедшего речи уже не идет. Мы проводили проверку, в ходе которой выяснили, что ни вредители, ни погодные условия не наносили никакого ущерба. Кто-то намеренно уничтожил поля с культурой своими руками. — Как только найдете этого «смельчака» — приведите его ко мне. — Будет сделано. — Ансбах присаживается, и отчитываться начинает президент коммерц-коллегии — барон Генрих фон Фик. — Могу заверить вас, Ваше Величество, что удар по казне не будет столь сильным: во многих позициях экспорта мы вышли на сверхприбыль, и по нашим расчетам ее должно хватить, чтобы покрыть неустойку, — барон выкладывает на стол документы, придвигая их к Юнги. — Помимо этого нам удалось заключить контракт на поставку алой древесины в Иньсиньское государство и контракт с Герцеговиной на поставку соли, меди и золота. Мин с обречением на лице выслушивает еще десятки докладов, дает запреты или одобрения на новые планы коллегий, и в целом довольствуется проделанной работой. Ему пришлось лично выбирать президентов в аппараты управления и их ближайших подчиненных, но это окупается: он наконец слышит дельные советы, наконец видит объемы проделанной работы, не испытывая при этом удручения. Вспоминая годы правления прошлого императора — ныне покойного родственничка — он наконец осознает, что кроме слащавых речей от герцогов и маркизов, он не слышал ни единого дельного слова. Хиносаи выживала лишь за счет своих природных богатств и талантливых людей, верных своему делу и империи; сейчас же есть шанс, что годами стоящие на месте производства вновь смогут работать на полную мощь. В конце магистр благодарит всех присутствующих за проделанную работу, дает еще пару советов, и выходит в коридор, позволяя стражникам закрыть за собой двери. Глаза некроманта быстро привыкают к полутьме, разбавленной светом магических огней, и он бросает свой взор на высокое сводчатое окно, за которым совсем свечерелось. Невыносимо хочется прогуляться. Мужчина не отказывает себе в этом желании, торопливо минуя залы дворца и многочисленные лестницы, оказываясь на свежем, по-весеннему прохладном воздухе. Он идет по главной вымощенной камнем дорожке и сворачивает в сторону беседки, окруженной небольшим озером, с растущими на нем лотосами и замершими в полудреме утками-мандаринками. Поднимаясь по ступенькам, магистр замирает ровно на середине, замечая младшего брата. Чимин спит. Его голова слегка откинута, губы едва приоткрыты, а на коленях лежит раскрытая книга, готовая вот-вот соскользнуть. Юнги аккуратно перекладывает ее на местечко рядом, затем снимает с себя камзол и накрывает им герцога, после собираясь уйти. Но Пак вдруг раскрывает заспанные глаза, глядя на мужчину, и не сразу понимает, где он находится. — Ты уснул в беседке, — поясняет Мин, перед тем как развернуться в сторону выхода. — Ты все еще можешь остаться. Император медлит всего секунду, и сдаваясь с потрохами, опускается рядом с братом, улавливая его немного сонный, но такой чарующий в вечерней полутьме взгляд. Артефактор разворачивается к магистру, подбирает замерзшие ноги и полностью укрывается теплым большим камзолом, пряча в нем покрасневший на промозглом ветру нос. — Выглядишь неважно, — бурчит Чимин, заглушаемый плотной бархатной тканью, — может заболел? — Нет, сегодня был просто сложный день, — Юнги совершенно не желает об этом говорить, и невольно тянется к книге, оставленной братом, и ненароком бросает взгляд на обложку. — «Сто способов развить духовное ядро и овладеть магией»? Где ты нашел это мракобесие? — В библиотеке, — равнодушным голосом отзывается артефактор. — Я просмотрел сотни книг, и все они не лучше этой… — Зачем тебе они? — Юнги подпирает щеку рукой, второй помогая поправить Паку сползший камзол. — Еще спрашиваешь? — злится герцог, вскидывая бровь. — А ты попробуй денек-другой пожить без капли магии, и я уверяю: у тебя отпадут любые вопросы на предмет моих действий. — Извини, — Мин ласково касается чужих волос, убирая маленький лепесток жасмина, и безмолвно замирает, будто пригвожденный растерянным взглядом напротив. — Спросил, не подумав. Мужчина чувствует, что его слова делают лишь хуже: он не помнит такой важной детали, хотя именно из-за него его единокровный брат ныне абсолютно беспомощен в этом магическом мире и именно из-за него он сейчас, будто козел отпущения. Юнги опускает взор, думая лишь о том, как было бы прекрасно повернуть время вспять: быть может, сделай он все по-другому, он не стал бы врагом для Чимина, возможно, они были бы хорошими братьями, помогали друг другу, любили друг друга — не так как хотелось бы, но так, как стоило. Магистр душит в себе желания коснуться пальцем губ, провести ладонью по холодной щеке в этот миг отчего-то пунцовой, прильнуть с едва ощутимыми поцелуями к шее, такой гладкой, вкусно пахнущей легким древесным ароматом с ноткой пачули.  — Лучше подумай о том, как ты можешь мне помочь, — отвлекает Пак, прошибая насквозь своим резким язвительным тоном. — Возможно, ты сможешь найти ответы в запретном зале библиотеки, но его двери с самого начала были открыты для тебя. В любом случае, если ты в нем не был, то попробуй начать поиски от туда, и если нужно — я могу посодействовать. — Так-то лучше, — наконец Чимин улыбается, а после придвигается настолько близко, что Юнги может ощутить теплое хмельное дыхание на своем подбородке. — А теперь расскажи мне по-подробнее, с каких пор Ваше Величество коротает ночи у какой-то юной беглянки? Мин цепенеет, чувствуя такую близость, и не сразу понимает, что говорит ему брат: он смотрит на его аккуратный носик, ресницы, такие пушистые и длинные, на ровные идеальные брови и губы, раздраженно сомкнутые. Магистр мог бы рассмеяться, понимай он, что все эти вопросы герцога о Бернадетт — яркое воплощение ревности, но он не понимает, от того даже улыбаться ему совершенно не хочется. Он завороженно смотрит на того, с кем действительно бы проводил каждую ночь, кого бы и в правду защищал от всех кошмаров и бед, но магистр едва ли справляется хотя бы с последним, ибо кошмар от которого брата стоило бы защитить — сам император. — Это было всего один раз, и между мной и Ее Высочество ничего нет, — говорит Мин чистую правду, но таким голосом, будто оправдываясь. — Ей снилось нечто дурное, и я просто остался, чтобы ей было немного спокойнее… мы даже на одной кровати не спали. Чимин усмехается. Он находит немного непривычным такое поведение непоколебимого волевого императора, но достаточно забавным. Однако от этих слов не становится спокойнее: он видит, как Юнги смотрит на эту девчонку, он видит, как та цепляется за него и ходит за ним, словно гусенок за гусыней, он чувствует эту атмосферу между ними, и это правда доводит его до белого каления. — Ох, знаете, Ваше Величество, — до жути язвительно начинает Пак, — помнится мне, в годы вашей протекции, на все мои просьбы побыть рядом, я получал лишь сотни оскорбительных слов! — Мне жаль. — измученно шепчет Юнги, глядя на полное гнева лицо. — Я ни в коем случае не снимаю с себя ответственности за свое прошлое поведение, я правда виноват, и оправданий этому нет, но дай мне исправиться… — Тебе бы стоило исправиться передо мной! Пак смотрит в черные бездны глаз напротив и думает лишь о том, как много хочется сказать. Ему осточертели эти аристократки в объятьях его брата, осточертела Аяно со своими идеями о восторжествовании справедливости и, будь он проклят, Винсент, тоже осточертел. Чимину хочется, чтобы каждая живая душа в этой мерзкой империи металась в агонии, так же, как это делает ежедневно он. И словно пытаясь задушить собственными чувствами, Пак продолжает испытывающе взирать на мужчину, оказываясь непозволительно близко. — Не нужно… — чувствуя себя крайне уязвленным, бормочет Мин, — тебе не следует быть настолько рядом. — Ох, — Пак вдруг отстраняется, и словно сдаваясь поднимает руки, — от меня так отвратительно пахнет перегаром? Приношу свои извинения! — Дело не в этом. — А в чем тогда? — дерзким тоном вопрошает герцог, назло оставляя между лицами расстояние в пару жалких сантиметров. — Какие есть причины? Я ужасно выгляжу? — склоняет он голову набок, прожигая императора взглядом, полным ненависти. — У меня неприятный голос? Или, — Чимин оттягивает край ворота собственной рубашки, слегка принюхиваясь, — смрад исходит от моего тела? Артефактор едва ли успевает договорить, как его грубо пригвождают к лавочке. Юнги склоняется над ним, вглядываясь в растерянное немного испуганное выражение, и беспомощно тонет в этом бездонном опьяненном взгляде прекрасных ореховых глаз. А Чимин окончательно путается: он чувствует, как сбивается его дыхание, как одна мысль в его голове кажется абсурднее другой — он не понимает, что происходит сейчас между ним и братом, но чувствует это напряжение, натянутое тонкой нитью… и абсолютно не осознавая опасности, нить эту рвет. От его совершенно необдуманного прикосновения Юнги срывается словно цепной пес, грубо целуя мягкие такие родные губы и стискивая своей крупной ладонью бледные холодные запястья. Он едва ли не рычит от этого одуряющего запаха, медового голоса, растекающегося патокой на языке, он трогает его везде, где могут дотянуться пальцы, клянется себе, что еще секунда — и он остановится, но вместо этого его ладонь ложится на крепкое бедро, сжимая его до красных отпечатков на коже, вместо этого он оставляет вязь алых, почти багровых следов на шее и следом ставит засос в ямке между ключиц. А Чимин задыхается. Он запрокидывает голову назад, захлебываясь собственным стоном, невольно раздвигает колени, отчего камзол соскальзывает на каменный пол беседки. Мин, удобнее размещаясь меж чужих ног, думает лишь о том, как горячо ему сейчас несмотря на почти ледяной ветер, иголками пронзающий спину. Он нервно дергает легкую белую рубашку брата, отчего перламутровые пуговицы рассыпаются со звонким стуком, он целует, мажет губами, лижет каждый сантиметр дрожащего тела и окончательно окунается головой в этот омут. Все сознание почти вопит о том, чтобы остановиться, но Юнги безбожно проигрывает, когда его мальчик смотрит так: пьяно, безрассудно и зазывающе. — Ваше Величество! — раздается обеспокоенный голос Делла Торре. И этот голос наконец отрезвляет — некромант отстраняется от брата и с ужасом смотрит, что натворил минутами ранее: кожа Пака покрыта десятками красных ярких следов, которые невозможно с чем либо перепутать, его колени дрожат, и губы заметно кровоточат. Мин заставляет герцога посмотреть на него и к своему удивлению осознает, что тот гораздо пьянее, чем казалось ранее: Чимин до сих пор не пришел в себя, и даже не понимает, что между ними с магистром произошло. Он медленно моргает, лениво осматриваясь вокруг и держится за чужие запястья, дабы не упасть. — Ваше Величество! — вновь доносится голос принцессы, что заставляет мужчину действовать быстрее: он поднимает с пола камзол, торопливо его отряхивает, и закутывает в оный артефактора, подхватывая его на руки и вынося из беседки. — Вот вы где… — радостно восклицает девушка, но осекается, замечая магистра с братом. — С ним что-то случилось? — встревоженно шепчет она. — Все в порядке, он просто слишком много выпил и уснул в беседке. Сейчас я отнесу его в спальню, и мы поговорим. Хорошо? — Да, Ваше Величество. Юнги с невозмутимым видом проходит мимо Бернадетт, торопливой походкой скрываясь из виду, но стоит ему оказаться вне поля видимости принцессы, как он чувствует мимолетное прикосновение к своей шее и теплое дыхание в ухо. Чимин оставляет кроткий поцелуй на мочке и пьяно смеется, ощущая легкую дрожь. — Что ты делаешь? — раздраженно шипит Мин, изо всех сил пытаясь не выдать свое возбуждение, с каждой секундой, доходящее до предела. — Ох, да ладно, — улыбается Пак, удовлетворенно жмурясь, — не делай вид что тебе это неприятно. Или ты так стараешься ради этой девчонки? В таком случае, — герцог ненароком касается алебастровой щеки императора, — слишком поздно… Она видела нас.