Death suits you

— Мне плохо, — Чимин прижимает ко рту дрожащую ладонь, еще сильнее цепляясь за плечи Юнги, — меня сейчас стошнит. Магистр крепче прижимает Пака к себе, стремительно взбегает по лестницам, не замечая никого вокруг, и, наконец, вихрем влетая в спальню брата, проходит в ванную, где, достав из тумбы небольшой местами ржавый горшок, опускает герцога на пол. Последний склоняется над сосудом, и крепко цепляясь дрожащими предательски ослабевшими пальцами за его края, мгновенно извергает содержимое своего желудка. Рот наполняется вязкой слюной и гадким тошнотворным привкусом желчи, от которого воротит еще больше. Чимин чувствует, как неистово трясет все его тело, прежде чем его в очередной раз скручивает, и в горшок попадают последние остатки непереваренной еды. Все это время Мин находится рядом: он придерживает мягкие белокурые волосы, едва ощутимо гладит мальчонку по голове и мысленно удивляется тому, как можно было так напиться. Магистр знает, что его брат не испытывает какой-то особой тяги к спиртному, а потому даже представить сложно, насколько было тяжело Паку, что лекарство от всех ран он решил найти на дне бутылки. Юнги в очередной раз проклинает себя за то, как долгие годы разрушал жизнь самому близкому человеку. А тот, пытается вымолвить хоть слово, но ему тут же становится дурно, и содержимое сосуда вновь пополняется бог знает чем. После приходит облегчение. Чимина ведет от слабости: он падает прямо в руки императора, и у него совершенно не остается сил, чтобы пошевелиться; он измученно глядит в черные бездны глаз напротив еще пару мгновений, прежде чем от усталости сомкнуть свои. Мин на секунду замирает, разглядывая мокрое от слез и вязкой слюны лицо, касается кончиками пальцев надломленных бровей и губ, распухших от недавних поцелуев. Так хочется, чтобы Пак проснулся, чтобы попросил побыть рядом, чтобы попросил повторить то, что случилось в беседке. Безумно хочется. Но мужчина знает, что этого не будет: он с обреченным видом стирает чужих щек и ресниц влагу, промакивает платком уголки рта, и наконец взвалив на себя обессиленное тело, доносит его до кровати, укладывая под одеяло. — Был бы таким же дерзким и безрассудным на трезвую голову, — задумчиво бормочет Юнги, простой целительской магией убирая с кожи алые следы, — я бы многое отдал за это. Глупый мальчишка, — с досадой шипит он, сжимая в кулаки ладони, — я же просил тебя не выводить меня. Мин говорит это, но в то же время отчетливо осознает, что никто кроме него самого не виноват в его несдержанности. Не на Чимине лежит ответственность за одержимость им брата — император знает это, но корить других всегда было и остается проще… Проще говорить, что юный герцог заставляет разверзаться в нем бездну, что именно его кроткие улыбки взывают к его демону, ломают его волю, обязуя крушить и ломать все преграды. Именно из-за его томных взглядов Юнги становится чудовищем, монстром, не способным остановится ни перед чем. Мужчина в этом убежден, и убеждается еще сильнее, стоит его мальчику, обманывая, вновь протянуть свои ангельские ладони, прежде чем окунуть своим безразличием на самый последний круг ада. Некромант уходит из комнаты в запретный зал библиотеки, чтобы самостоятельно разыскать нужные герцогу книги. И ему это удается, конечно же, быстрее — пара поисковых заклинаний — и вот уже на столе лежит с десяток талмудов, которые Юнги бегло просматривает, а затем откладывает на край, оставляя небольшую записку для Пака. Там всего пара нетривиальных слов. Юнги вчитывается в написанное на маленьком клочке бумаги, чувствуя, что хочет сказать гораздо больше: о поцелуях, от которых сводит сладкой истомой тело, об улыбках, которые хочется запечатлеть маслом на холсте, об этих взглядах, пробирающих до самого нутра. Мин хочет хочет правды, но не усложнять хочет еще больше, поэтому кладет записку на место, отправляясь на поиски принцессы.

***

Делла Торре, стоя среди колючих розовых кустов, пытается себя убедить, что все произошедшее ранее ей привиделось. Она вспоминает силуэт Юнги и его брата, вспоминает, как последний приблизился к губам магистра, будто бы целуя. А будто ли? Принцесса вторит себе, что да — будто, что ей померещилось, что не было никаких нежных высоких стонов, что не было двух сплетенных дрожащих от холода и возбуждения тел, что Мин не прижимал запястья Пака, и все что ей открылось — игра воспаленного воображения. Так хочется в это верить, и так трудно делать это, когда до ушей уже не раз доносятся сплетни, что Чимин гораздо ближе со своим братом, чем кажется. Не то чтобы это популярная тема — многие боятся выставлять члена ордена вечных в дурном свете, тем более, что оный — ныне император, но нет, да скользнет где-нибудь слушок о долгих ночах магистра, коротаемых в покоях родственничка. Девушка проходит в беседку, чтобы немного успокоить мысли. Легкие наполняются свежим морозным воздухом с едва уловимым ароматом первых цветов, и в глазах отражается свет маленьких светлячков, снующих среди колючих стеблей роз. Становится так тихо. Утки мандаринки чистят яркие цветные перья, плавно передвигаясь по озеру среди раскрывшихся бутонов белых и розовых лотосов. Делла Торре разворачивается, чтобы оглядеть все вокруг, как носок ее шелковых туфель задевает что-то, и это «что-то» звонко ударяется о каменный пол. Принцесса тут же наклоняется, чтобы поднять предмет, и в руках к ее невообразимому ужасу остается перламутровая пуговка. Бернадетт не может вспомнить, была ли такая на рубашке Чимина или Юнги, но внутри становится как-то особенно паршиво, и где-то в голове закрадывается подозрение, что пазл, наконец, сложился. Из-за облаков выглядывает луна, и ее тонкий призрачный свет заставляет перламутр на ладони сиять. Непреодолимое желание заглянуть в прошлое почти срывается заклинанием в губ, но в последний момент девушка произносит совсем иное — маленькая пуговка разлетается на мелкие осколки, часть из которых остается пылью на коже. Принцесса сдувает ее, и растирая собственные плечи, дрожащие от холода, бежит во дворец. Нет. Она не хочет думать о том, что происходит между братьями, даже если это что-то запретное — инициатор всего Чимин. А Юнги слишком благоразумен, чтобы попасться на крючок герцога. И вообще: Пак должен понимать, что принцы достаются таким, как Бернадетт — принцессам, чьи руки осыпают поцелуями, в чью честь называют завоеванные земли, дворцы, артефакты, на чьи пальцы надевают помолвочные кольца и кому вверяют свою жизнь. Такие как Чимин могут лишь наблюдать за этим, завидовать и ненавидеть, такие как Чимин — тень от яркой сияющей жизни тех, кто получает все лавры. Делла Торре думает об этом и впервые герцога ненавидит: тот на лучшее, казалось бы и не претендует, однако получает оное без каких-либо притязаний. Девушка ступает вдоль широкого холла, поворачивая в один из коридоров. Она не знает куда направляется, не понимает, в какую сторону ведут ее собственные ноги — все естество мечется в ней, желая услышать ответ, который, вероятно, ни за что не окажется правдой. Слишком яркой была та картина. Слишком чувственной, для того чтобы оказаться ложью. В принцессе клокочет ревность, отчаянье, что захлестывает ее с головой: она жалкая приживалка в этом дворце, она нахлебница на птичьих правах, которую вышвырнут, как только та окажется не нужна. А вдруг и вовсе она находится здесь, чтобы быть удобоваримой заменой Чимина? От этой жуткой мысли Бернадетт оседает на пол, обхватывая голову руками и крича от агонии, что захлестывает разум с каждой секундой. — Это кошмар, — шепчет она, представляя ту перламутровую пуговицу на своих ладонях. — Такого не может быть, — ее голос дрожит лишь от кроткого отрывка в памяти, где до ушей доносится мягкий едва слышимый стон. — Чего не может быть? Делла Торре вскидывает голову, сталкиваясь с непроницаемым, острым как лезвие взглядом императора. Последний склоняется над заплаканным лицом, стирает с него пару слезинок, застывших на покрасневших щеках и вновь повторяет вопрос. Юнги видит замешательство, смущение и стыд, исходящий от Бернадетт, и это напрягает его еще больше. Значит девчонка все видела. Но в ту же секунду он оглядывается на окно и чувствует удовлетворение: ночь. Многое ли можно различить в кромешной тьме, среди высоких колючих стеблей роз? — Я… я не знаю, как вам об этом сказать, — всхлипывает принцесса, опуская испуганный, уязвленный взгляд к полу. — Я видела вас и вашего брата. — голос от волнения становится сиплым и до ужаса тихим, но девушка едва ли может заставить себя говорить громче. — Я надеюсь, что мне показалось… Мне же должно было показаться, да? — голубые глаза смотрят прямо на некроманта, и тот едва ли не смеется от забавности ситуации. — Успокойся и скажи, наконец, что ты увидела, — раздраженно восклицает магистр, пальцами подхватывая подбородок девушки, вынуждая ту заглянуть ему прямо в глаза. — Я не умею читать между строк, а твое невразумительное бормотание не добавляет понимания ситуации. — Мин тяжело вздыхает, наблюдая за принцессой, растерянно моргающей и все еще немного смятенной. — Вы были со своим братом… вместе… — Бернадетт густо краснеет до кончиков ушей, а ее руки еще больше заходятся дрожью от волнения. — Мне кажется это было что-то интимное… — Интимное говоришь… — губы мужчины растягиваются в полуулыбке. — И чем же мы таким интимным занимались? — в его глазах появляется хищный блеск, черты опасно заостряются, и кажется, будто одно неловкое движение может разъярить его. — Поцелуи? Ласки? Секс? — Я не знаю! — пищит принцесса, пряча лицо в ладонях. — Я не видела! Я видела только как брат приблизился к вам, и как вы повалили его на скамейку… Юнги, расслабляется, чувствуя, закравшееся в визави сомнение. Он подает руку девушке, помогая ей подняться, и ведет за собой, неторопливо ступая по широким коридорам дворца. Бернадетт, до сих пор не пришедшая в себя после такого конфуза, смущенно молчит, лишь изредка отвлекаясь на виды, открывающиеся за высокими сводчатыми окнами, а Мин в этот миг не упускает возможность проследить за все еще красным личиком Делла Торре и ее глупым, но таким привлекательным взглядом, скрытым за завесой длинных ресниц. Принцесса ведет себя до жути наивно: тянет руки к огню к Юнги, всецело вверяет ему свою жизнь, и даже обжигаясь, не прячет ладони — позволяет языкам пламени обугливать кожу, палить до пузырей, до мерзкого сладкого запаха, заполоняющего легкие. Мужчина видит в себе пропасть, уберечь Бернадетт от которой не старается, но предупреждает, и все равно, та стремиться в эту пропасть окунуться, коснуться самой бездны, тронуть то, что способно ее сломить. Мин знает наверняка… ведь Чимина это уже уничтожило. — Мы повздорили с братом, — с задумчивым видом уверенно лжет император. — Наверняка ты давно уже в курсе, что наши отношения с Чимином трудно назвать простыми. Мы потеряли нашу семью после нападения отступников, и мне приходилось самостоятельно воспитывать его. Как можно догадаться, моя манера воспитания так и не сошлась с его взглядом на жизнь. — Юнги вновь вспоминает о тех поцелуях, что позволял ему запечатлеть на своей коже Пак, и от этих дум как-то сладко тянет внутри. — С годами он стал довольно дерзок и остр на язык, — в голове возникает картинка, как этот самый горячий влажный язык мужчина вылизывал, запускал в свой рот, всячески играл с ним, и от этого, право, по телу растекается жар. — Так что я привел его в чувство парой пощечин. К тому же он был жутко пьян. — Последнее я заметила, — опуская голову, едва слышно лепечет принцесса. — Ваш брат стал довольно часто выпивать. — Он потерял магию, Бернадетт. Для него, как для любого мага, это колоссальный удар по его духу. Да и несмотря на всю влитую в него магию исцеления, он до сих пор хромает… радует одно: сие не так заметно. Делла Торре вспоминает своего дядюшку в этот момент: он был уже очень стар, когда его энергетический резерв был уничтожен в бою с нежитью, но даже в таком возрасте этот факт слишком явно отразился на нем. Он тоже стал выпивать — долго, много, безостановочно… С тех пор ни одной живой душе не удавалось лицезреть его в трезвом состоянии: от него в любой день недели, любой час жутко несло перегаром, он был страшно зол на весь мир и не желал никого слушать. Сначала все поддерживали Эрнеста, надеясь, что его запои закончатся, и он придет в норму, но с каждым месяцем надежда таяла на глазах, и у тех, кто всячески наставлял его и утешал, не осталось ничего кроме презрения… Даже у самой принцессы, которая прочувствовала эти страдания близкого человека, лишь в тот момент, когда нашла его мертвым в своей спальне с кинжалом в морщинистой ладони. Бернадетт помнит, как плакала стоя на коленях, как размазывала горючие слезы по щекам, вспоминая все те колкие обидные слова, которые она наговаривала на дядю, не смирившись с его образом жизни. Тогда она еще не могла понять, что повторяла недостойное поведение взрослых. Но именно в тот момент ей пришлось осознать, что зачастую приходится поступать не так как другие, а как ты думаешь сам, что не всегда совет со стороны — истинно верный. Эрнеста вскоре похоронили, и все вздохнули с облегчением, кроме юной Делла Торре, так и не сумевшей себя простить за столь отвратительное поведение. — И все же, его стоит остановить, — поворачивается к Юнги принцесса, смотря на него своими чистыми голубыми глазами, — пока это не привело к ужасным последствиям… — Ты права. Мин улыбает едва заметно, и совершенно неожиданно предлагает выпить чая. Бернадетт не отказывает. Они с удобством располагаются в небольшой, но уютной комнате, с окнами во всю стену и балконом выходящим на персиковый сад, слуги ставят на небольшой кофейный столик все яства, особенно уделяя внимание сладостям. Взгляд девушки сразу падает на морошку: она берет небольшую ягодку и медленно пробует ее, будто бы впервые. — О Беладонна, как же я давно ее не ела, — принцесса берет еще одну, и выглядит абсолютно счастливой, когда император говорит, что эти ягоды были куплены специально для нее. — Я знал, что ты скучаешь по дому… Пускай я не могу тебя вернуть туда, но я могу дать тебе его частичку, — глубокомысленно изрекает некромант, делая глоток крепкого свежесваренного кофе. — Твой отец намедни связывался со мной… Бернадетт замирает. Ее губы сжимаются в тонкую полоску, тело напрягается, вытягиваясь подобно струне. Да и чего скрывать? Она слишком боится узнать страшное: что отец все же был убит, что тот гадкий вельможа, который устроил дворцовый переворот, вонзил ему в грудь золотую стрелу, как только она с матушкой покинули дворец. Принцесса сквозь чувство стыда осознает, что за все время никогда не думала, что происходит в государстве, где все что связано с ее именем, день за днем придают забвению, что чувствует народ, который был подло брошен на растерзание новой власти, что стало с фабриками, мануфактурами и ремеслами, работу которых выстраивали и поддерживали годами. Принцесса думает в какой момент все пошло не так. Был ли тот день, когда отец пожаловал храброму боевику, проявившему себя в сражении, титул маркиза точкой невозврата, или ей стал год, когда страшная засуха и бездействие правящей семьи унесли с собой жизни тысяч крестьян. Делла Торре не знает. Все что с ней осталось ныне — страх. Страх, как тогда быть загнанной в ловушку, беспомощно смотреть на обезумевшую толпу, свергающую статуи, постаменты, предающую огню резиденции аристократов. В ее голове отголоски пылающей огнем столицы и надвигающейся королевской гвардии, выламывающей наспех забаррикадированные двери дворца. — В общем, его оставили при власти, не имея возможности лишить титула, но фактически будет править Маркиз Шин, — заканчивает свой рассказ Юнги, и Бернадетт понимает, что за всеми своими раздумьями, прослушала его. — Главное, что он жив, — невпопад шепчет она, отпивая чай. — Бесспорно.

***

Тэхен смотрит в потолок, стараясь не обращать внимание на скручивающую сосущую боль в желудке и полный рот слюны. Сколько бы он не попытался съесть, его тело в любом случае отвергнет пищу: это он усвоил после вчерашнего вечера, когда от съеденного кусочка хлеба его вывернуло наизнанку, и еще час он ползал на четвереньках, извергая из себя все до последней крошки. Он не помнит, когда все это закончилось: от боли и слабости он потерял сознание, и лишь спустя час его нашел на полу Хосок, лежащего в собственной рвоте, со слезами и слюной, размазанной по всему лицу. Ким сквозь боль сворачивается калачиком и немного отодвигает одеяло, чтобы увидеть свои ноги. Ступни превращаются в труху. Они почти полностью черные, источающие отвратительно сладкий запах гнили, который едва удается скрыть десятком отваров, мазий и зелий. И если первые дни, кронпринц смотря на эту омерзительную картину, плакал от отчаяния в подушку, сейчас он с некоторым облегчением наносит очередной крем, убеждая себя, что все будет хорошо. Потому что осталось ему мучиться не так долго. Он чувствует — с каждым днем ему становится хуже, его голод становится сильнее и тяжелее, а теперь даже обычная еда не способна заглушить его, только распаляя и разжигая, значит, что в конечном счете он умрет, не имея возможности получать энергию. Тэхен лежит еще немного, прежде чем дверь в его покои бесшумно открывается, и на пороге появляется Хосок. Он подходит к самой кровати, присаживаясь на краешек и удрученно осматривает нетронутую тарелку бульона. Он ожидал, что так будет, но отчего-то этот вид отзывается тупой болью где-то в груди. Чон все еще не знает, как объяснить своему брату, что кронпринца бессмысленно лечить — с ним нужно прощаться, понимает, что более не вариант, посылать Чонгука подальше от дворца, дабы он не видел, как умирает в агонии его возлюбленный. Император боится, что мальчишка с этим не справится, боится, что тот всю жизнь будет винить себя в содеянном, и хотя это верно… Но имеет ли смысл, когда человека уже не вернуть? — Я отправил письмо твоим родителям, — Хосок вытирает испарину с болезненно бледного лба и поправляет волосы, слипшиеся от пота, — они приеду завтра утром. Прости, — опускает взгляд некромант, — я не сказал им, насколько серьезно твое состояние, ибо они появились бы сиюминутно, и ты… не успел бы встретиться с Чонгуком. — Вы правы, Ваше Величество, — Тэхен широко улыбается, всем своим видом уверяя, что в этом нет ничего такого. — Я бы хотел прогуляться с Гуком, прежде чем вернусь домой. Но, — кронпринц поднимает край одеяла, обнажая смердящие гниющие ступни, и сразу же их прячет, задыхаясь от вони, — мне нужна ваша помощь. — Я достану коляску. — Нет, нет, нет! Ни в коем случае! Я хочу, чтобы Чонгук думал, что мне лучше, — Ким с трудом приподнимается, расправляя спутанные волосы. — Поэтому мне нужно помыться, облагородить себя и решить проблемы с ногами… хотя бы на время. — Это будет очень больно, Тэхен… — с замиранием сердца шепчет Хосок, захлестываемый чувством вины. — Ничего, прорвемся! Император, так и не сумев подобрать на этот ответ слова, не отвечает ровным счетом ничего, покидая комнату, прежде чем в нее проходит целая толпа служанок. В следующие несколько часов они помогают кронпринцу искупаться, тщательно вымывая пропитанные потом спутанные волосы, натирая щетками тело, обдавая его пеной с капельками ароматических масел. Тэхена расчесывают, делают ему легкую укладку и помогают одеться. Кремовые брюки, темно-синяя рубаха с повязанным белым платком смотрятся идеально — артефактор без устали разглядывает себя в отражении зеркала, поправляя высокие сапоги и теплую дубленку с подкладкой из овчины. Он чувствует, как нечто теплое, такое родное и долгожданное закрадывается внутрь — ощущение обыденности, которое раньше претило, в эту секунду, будто баловень судьбы. И ей Тэ несказанно рад. Он касается светлой замши, трогает каждую пуговку, словно в последний раз и улыбается столь заразительно, что служанки в смущении прячут лица, искренне радуясь вместе с ним. — Попробуйте пройтись, Ваше высочество, — взволнованно просит одна из девушек, вставая подле коляски. Тэ, преисполненный вдохновением, цепляется руками за подлокотники, пробуя опереться на ноги, но стоит ему это сделать, как все тело пронзает резкая оглушительная боль — артефактор безвольно устремляется вниз, оказываясь в мягких руках. В глазах все в одночасье темнеет. Ким пытает уловить взглядом хотя бы одно лицо, но вместо каждого он видит лишь размытые пятна, те руки, что держат его в этот момент, кажутся до жути холодными, и невыносимая резь в ногах предательски отзывается тошнотой, да такой, что еще немного — и вывернет наружу вместе с органами. Ресницы влажнеют от слез; Тэхен с трудом переворачивается на бок, никому не позволяя себя поднять, и сворачиваясь в комок, требует всех уйти. Оставаясь в полном одиночестве, он бессильно плачет, кусает дрожащие губы и кутается в дубленку, словно стараясь скрыться от глаз невольных зрителей. Он зажимает рот трясущейся ладонью и едва слышно воет, поглощаемый той неосязаемой болью, что день за днем сжигает изнутри. Хочется рассмеяться себе в лицо. Кронпринц вновь задумывается о том, как хотел прогуляться с Чонгуком по небольшому лесу рядом с дворцом, как хотел доказать ему, что совершенно здоров, что силен и готов едва ли не на все подвиги мира, а ныне — лежит на полу — заплаканный, почти не способный шевелиться и униженный по каждому пункту своей скатившейся в тартарары никчемной жизни. Хочется хохотать до упаду, от этого сюра: он лежит в дорогих одеяниях ценой с казну небольшого государства и при этом ни одно благовоние не может спасти от смрада его гниющих ног. Тэхен с трудом приподнимается, с отвращением осматривая себя в зеркале — он выглядит ужасно с осунувшимся лицом, запавшими глазами, болезненно блестящими и губами — сухими, с мелкими трещинами в уголках. — Тэ… — большие мозолистые ладони ложатся на плечи, но вместо нежности и сладкой истомы, всегда охватывавшей ранее, кронпринц не чувствует ничего, кроме желания выколоть себе глаза, чтобы не видеть этой мерзкой жалости в родном взгляде. — Тебе нельзя здесь находится, — выпаливает он, стараясь скрыться, спрятаться, спастись от этого взора, что словно молотком забивает гвозди в крышку гроба с покоящейся в нем гордостью. — Уходи! — слышится низкий шепот почти на грани, такой сломленный и жалкий, что Чон клянется себе: он никогда не уйдет. Он игнорирует эти тонкие ослабевшие руки, пытающееся сохранить хоть малейшую дистанцию, не замечает опущенного взгляда и жалких, на грани срыва просьб — он обхватывает руками лицо своего мальчика, и все что он чувствует — любовь. Чонгук вспоминает Минджу — такую грациозную, изысканную, словно сотканную из золота и парчи, вспоминает аристократок, чья красота бы поспорила со статуями богинь пантеона, но никто из них даже на сотую долю не сравнится с кронпринцом Шиисиньской империи. Его красота — чистый незыблемый свет, его взгляд, словно медом затопленный, греет, ласкает, играючи жжет, что хочется руки тянуть снова и снова. В его улыбке можно обрести свое счастье, в его руках — дом и уют, в нем волнуется пенится море, в нем сияют жемчужины звезд. Принц считал, что чувства — сюр и комедия, он смеялся над словами матери, но сейчас готов перед ними склонится. «Красотах в глазах смотрящего», — вспоминает некромант слова Со Ен. — «Красота в сердце любящего и любимого», — Чон словно слышит в голове этот мягких родной голос, и ему хочется согласится с ним тысячу раз. — Не отталкивай меня… — Чонгук укладывает Тэхена на кровать, помогает ему стянуть обувь, и то что он видит… Нет… Это не вызывает в нем отвращение, как думает в этот миг артефактор, пряча в ладонях лицо — это едкая жгучая боль, ненависть и отчаянье, что захлестывают, подобно цунами, сшибая с ног и выбрасывая на берег действительности. Чонгук вспоминает, как обещал себе, что его возлюбленный не познает более страданий, вспоминает, как клялся, что вытащит из этой пропасти, куда его сам и затянул, но каждое слово рассеивается, разлетается подобно праху, бьется на осколки об это слабое умирающее тело, которое Чон без сомнений заменил бы своим. Некромант касается губами чужих губ и ложится рядом, разворачивая кронпринца лицом к себе. — Мы должны были прогуляться, — щурясь от солнца, хрипит Ким, и с грустью улыбается, слыша на свое разочарование, такое жизнерадостное «ничего». — Сегодня, наконец светит солнце. — Несмотря на это, еще адски холодно, снег едва успел растаять, — Чонгук с улыбкой смотрит, как по бледному болезненному лицу то и дело прыгают солнечные зайчики, и глаза — в тени цвета каштанового меда, в ярких лучах отливают чистым янтарем. — Мы еще успеем прогуляться… Я клянусь тебе, детка. Твоя жизнь не закончится так — я придумаю способ вытянуть тебя из этого, поэтому просто поверь мне. — Я верю. Тэхен лежит на кровати, мягко улыбаясь: его волосы разметались по подушке, ресницы золотятся на солнце, и взгляд — такой чистый и прекрасный — без сомнений принадлежит некроманту. Кронпринц последним неприкрыто любуется: ненапыщенным, спокойным, и даже как будто бы взрослым… Это заставляет расстраиваться, но и это откровенно радует. Чон становится старше, мудрее — он более не ведет себя как безрассудный мальчишка, он дает обещание, и Тэ верит, что тот его сдержит. Артефактор с улыбкой вспоминает их маленькую шалость в одной из башен академии, вспоминает свои слезы и откровенную досаду, понимает, что даже не надеялся в тот миг, что может понравиться такому, как Чонгук. Принцу Второй империи, главному красавцу в академии, да и во в всей столице. Тэхен не отрицает собственной привлекательности, но слишком уверен, что с такой наружностью, как у Гука менять принцесс как перчатки следует, с таким взглядом — государства на колени ставить, с такой улыбкой сердца разбивать… Чонгук разбивает. Тэхен свое едва удержать может, дабы оно осколками не осыпалось. — Скоро мангостаны дадут плоды, — отчего-то бормочет кронпринц и облизывает пересохшие губы. — Надеюсь я еще успею их попробовать. — Успеешь, — уверенно отрезает Чон, — я тебе их кораблями привозить буду. — Хорошо, — смеется Ким и жмурится от мазнувшего по веку лучика солнца, — только у меня на них аллергия. — он смотрит на некроманта, и замечая его немой вопрос, улыбается еще шире. — У нас есть колония, половина земель которой, под завязку засажена мангостанами, так что ничего удивительного, что они в любое время были в нашем дворце. Только мне всегда разрешали съесть не более двух плодов, и мне этого катастрофически не хватало, поэтому мной было принято твердое решение подобрать момент, чтобы наесться ими впрок. Помню как в день перед каким-то очень важным праздником я увидел, как слуги относят огромные ящики фруктов в один из погребов. Я проследил в какой конкретно, а когда этот погреб был оставлен без внимания, я пробрался туда и съел столько мангостанов, сколько не ел в жизни… Что ж, на балу я был самым красивым: с опухшим, красным от сыпи лицом и слезящимися глазами. Но это еще не конец: в этот день дворец посетила моя названная невеста, ей на тот момент было около пяти лет… значит, мне было восемь. Так вот, стоило ей меня завидеть, как она бросилась в слезы и начала обвинять родителей, что они нашли ей «самого страшного мальчика». Я помню, как сам тогда разревелся, — Тэхен закусывает губу, наблюдая за внимательно слушающим Чонгуком, — ведь я считал себя самым красивым парнем во всей империи, и вообще как это так: меня какие страшные маленькие прыщавые принцессы оскорблять будут?! — Так что там с этой названной невестой? — Тэ чувствует легкую ревность некроманта, и это, стыдно признать, доставляет ему настоящее удовольствие. — Что с ней сейчас? — А… — отмахивается кронпринц, непритворно хихикая, — так Томиэ и осталась «названной». Моя то аллергия прошла, я снова стал великим и неповторимым, а вот она… Простите Боги, но возраст ей, мягко говоря, красоты не добавил. До сих помню ее огромный нос, маленькие хитрые глазки и тонкие, как две полосочки, губы — прямо-таки творение бездарного художника. Ее бы еще можно было сносить, будь она хоть немного умна и добра, так нет же: это самый богомерзкий и невоспитанный человек, которого я только знаю. Помню, как в 11 лет она влюбилась в какого-то аристократа и тогда добилась отмены нашей свадьбы, благо я тоже был в этом заинтересован. Но тот герцог или маркиз… черт его вспомнит, кем он там был — даже ни разу не взглянул в ее сторону, как она ни старалась. А потом настали мои семнадцать — мы снова встретились, и эта девчонка была ко мне более благосклонна: конечно, я был уже не тем ушастым тринадцатилетним парнем в огромных очках с толстыми стеклами с нелепой прической. Впрочем, не важно, я был слишком высокомерен, чтобы уделить ей хоть толику внимания, тем более, уже заглядывался совсем не на пышные женские формы… — Она еще посещает ваш дворец? — Нет… насколько я знаю она уже год как замужем за каким-то сельским художником, ради которого даже отказалась от титула и права на наследование. Когда об этом услышал… — Тэхен на секунду замирает, чувствуя чужую ладонь, скользящую по его груди, медленно расстегивающую пуговки рубашки, и тяжело вздыхает, стоит этой ладони мягко сжать бедро в опасной близости от паха. — Я даже, право, не поверил, но теперь уважаю Томиэ за этот выбор. — тяжело сглатывает кронпринц, и жмурит глаза, стоит крепким пальцам некроманта легонько сжать плоть сквозь ткань брюк. — Не каждая монаршая особа примет подобные лишения и откажется от всех привилегий… Чонгук улыбается, снимая с артефактора рубашку, продолжая гладить его в самых чувствительных местах, и с восхищением наблюдает, как трепещут длинные ресницы и расцветает во взгляде напротив похоть. Дыхание Тэхена становится тяжелым и глубоким, голос — низким, а тело слишком податливым. Кронпринц руки тянет к крепкой груди, стонет мягко — бархатом льющий голос некроманта завораживает, путает, и даже будто околдовывает. Слишком ярко. Оба чувствуют себя словно натянутыми до предела струнами, смотрят друг на друга всего секунду, прежде чем эту пытку с треском проваливает Чон: он тянется к искусанным губам напротив, пытаясь урвать все самые горячие, сладкие поцелуи, он касается языком чужого неба, и чувствуя язык кронпринца, намеренно игнорирует, будто дразня. Тэхен недовольно хнычет, шире разводит ноги, позволяя некроманту уместиться меж них, и требует ответа. Чонгук хитро улыбается и остраняется всего на сантиметр, в следующую же секунду кончиком языка проводя по распухшим губам напротив, и завершает поцелуй кротким прикосновением куда-то в уголок рта. Ким умирает от того, как это развязно: горячие ладони Чона проскальзывающие под кромку брюк сжимают влажную от смазки головку и размазывают белесую жидкость вдоль всего члена, то спускаясь вниз, то вновь поднимаясь. Некромант обдувает теплым воздухом чувствительную мочку, мягко лижет ее, спускаясь вереницей поцелуев за ушко, и продолжает медленно надрачивать, чувствуя дрожь Тэхена под собой. Последний поднимает бедра в такт движениям, просит не останавливаться, подставляя шею и оголенную грудь. — Что ты подумал обо мне, когда впервые увидел? — шепчет кронпринц и прогибается в пояснице от резких движений вдоль собственного пульсирующего члена. — О том, что ты первый мужчина, которого бы я захотел увидеть в своей постели. А ты? — О том, что ты разобьешь мое лицо, — раскрасневшись, почти воет Тэ, когда Чонгук не дает ему кончить, резко сжимая ствол у основания, — если я признаюсь, что заинтересован тобой. Поэтому, ах-х, — высоко стонет артефактор, когда ощущает внутри себя два пальца, раздвигающиеся на манер ножниц, — я не осмелился… когда мы остались наедине после лекции по истории темного искусства, сказать тебе… что ты мне нравишься. — Черт, детка, — недовольно хрипит Чонгук, и нависает над кронпринцем, продолжая двигать фалангами, — я ведь помню тот день… Но я бы никогда не подумал, что ты хотел тогда признаться, хах… скорее в том, что ненавидишь меня, — некромант, нащупывает простату, мягко массируя ее. — Ты выглядел так высокомерно… — утробно рычит он, прикусывая покрасневшее ухо, — что мне хотелось тебя трахнуть, как можно грубее, чтобы сбить эту спесь с твоего очаровательного личика. Тэхен в ответ на это лишь невнятно мычит, пытаясь коснуться рукой члена, чтобы довести себя до разрядки. Но не получается. Чон его руки к постели над головой прижимает, целует нежно куда-то в плечо, продолжая внутри двигаться и выбивать все новые и новые стоны. Кронпринц почти плачет, когда по его члену проходится пару раз ладонь некроманта, и он с громким выдохом кончает, обнимая дрожащими бедрами крепкий таз. Ким чувствует теплое семя на животе и с неприязнью жмурится, пусть и недолго: Чонгук над ним склоняется, языком сперму собирает и грубо целует, прикусывая напоследок губу. Тэ сдерживается едва, чтобы в ладонях лицо не спрятать, дышит шумно и даже боится взглянуть на Чонгука, но тот склоняется сам — целует влажно, жмется к распаленному горячему телу, дает артефактору почувствовать свой каменный стояк и почти скулит, когда тот его стискивает в стальной хватке. Слишком жарко, слишком хорошо, слишком развратно. Ким не представляет как находит в себе силы: он подминает под себя некроманта и касаниями мокрых распухших губ спускается вниз, оставляя пару засосов под пупком, и языком припадает к члену, скрытому за плотной ткань обтягивающих брюк. — Представляю сколько аристократских сучек хотели его в себе, — Тэхен поднимает взгляд пьяных от похоти медовых глаз, и Гук не выдерживает, притягивая кронпринца к себе и задерживаясь взором на его бесстыжей кокетливой улыбке. Некромант даже представить до конца себе не может, сколько бы грязных вещей сделал с этим ртом, извергающим такое непотребство, сколько бы криков урвал бы своими губами, сколько бы слез усталости после долгих страстных ночей он с нежностью бы сцеловал. Тэхен болен — но марки не теряет, как дорогое вино, он раскрывается лишь на послевкусии, как лучший порошок, которым балуется от праздных дней аристократия, он вызывает зависимость с первого же вдоха. Чонгук целует так, что кронпринц голову теряет, говорит так, что хочется слушать его снова и снова, а главное касаться — касаться себя там и молить, чтобы это сделал он. Тэ игриво смеется, когда чувствует ладонь, сжимающую ягодицы, в отместку оставляет засос у основания шеи и спускается вниз, резким движением стягивая брюки с бельем и без предупреждения беря горячий пульсирующий член во всю длину. — Черт тебя побери, — утробно рычит Чон, путая ладонь в мягких пахнущих шампунем волосах. — Страшнее представить сколько аристократов хотели опробовать твой… богоподобный рот. — он рвано двигает тазом с упоением наблюдая за тем, как скрывается за еще сильнее распухшими карминовыми губами его собственный член. Чонгук после всех девушек, побывавших в его постели, уверен, что такое дается вместе с правом рождения, что так как Тэхен никто не сможет, что лучшая куртизанка бы взяла у него пару уроков. Гук взгляд не в силах отвести: он словно прикованный взирает на кронпринца, который на себе этот взгляд чувствует — сам в ответ смотрит, а затем похоть в глазах своих за завесой ресниц прячет, во рту головку удерживая. Некромант голову откидывает, Тэ за волосы дергает и взять больше заставляет, потому что слишком. Слишком мало, слишком хорошо, и слишком медленно. Ким это чувствует, и под Чона подстраивается, начиная вбирать быстрее и больше. В какой-то момент он чувствует, как саднит горло, но останавливаться не спешит, вслушиваясь в тяжелое дыхание и гортанные стоны на грани рычания. Тэхен головку языком обводит, вдоль рельефного напряженного тела ладонью скользит, на губах чужих останавливаясь и нижнюю оттягивая. Чонгук смеется хрипло, пальцы шаловливые прикусывает, последний раз тазом двигает и замирает, чтобы кончить, но Тэ резко отстраняется. В самый пиковый момент семя брызгает ему на лицо, но вместо раздражения, Чонгук, приподнявшийся на локти, видит самое развратное выражение глаз в его жизни. Ким проводит языком по верхней губе, слизывая капли спермы, и опускает взгляд, отчего светлые ресницы, с белесыми «бусинами» на них, невинно трепещут. Чон думает, что готов позвать лучших художников, дабы запечатлеть кронпринца таким: раскрасневшимся, с закушенной губой, оголенным торсом, в одних лишь светлых обтягивающих кюлотах, подчеркивающих каждый изгиб, совершенного во всех смыслах тела. — Даже если я сдохну, то это был лучший секс в моей жизни, — смеется Тэхен, зачесывая растрепавшиеся волосы назад. — Я Бездну наизнанку выверну, чтобы ты сделал это с моим членом еще раз, — Чонгук смеется, оставляя легкий поцелуй в уголке чужих губ. — Что-то не пахнет любовью. — Ты знаешь, что это не так, — Чон оглаживает мягкую щеку, стирая последние капли спермы, отчего черты кронпринца смягчаются, и на их место приходит лишь расслабленная полуулыбка. За окном начинает вечереть, и Тэ с грустью осознает, что скоро приедут родители. Не без помощи Гука он одевается, и они вместе садятся на смятые простыни: Ким кладет голову на чуть раздвинутые колени некроманта и смотрит в окно, думая о чем-то своем. Умирать совсем не хочется, поэтому Тэхен предпочитает довериться своему парню, ведь Бездну наизнанку вывернуть попусту не обещают… Он проводит в молчании все то время, пока ко дворцу не подъезжает экипаж из Шиисиньской империи. Из кареты выходят император со своей супругой, и не тратя времени на церемонии, они проходят в покои, где застают своего сына в объятьях с принцем Второй империи. Тревожить его совершенно не хочется, но нужно. — Нам пора домой, Тэхен-ни, — мягко шепчет Сунан, подходя ближе к Тэ. — Собирайся потихоньку, нам предстоит долгий путь…