Death suits you

Тэхен думает, что несмотря на прощание с Чонгуком, это лучшая ночь: они с мамой сидят на огромной кровати, пьют цитрусовый чай в неярком свете свечей и сплетничают абсолютно обо всем. Тэ чувствует недомогание, ему, честно признаться, плохо до жути, но он клянется себе, что лучше потеряет сознание, чем ляжет спать. А Сунан пусть и убеждает сына, что лучше хорошенько отдохнуть, сама не в силах оставить его одного. — А еще он вручил мне кольцо, — Ким протягивает ухоженную тонкую ладонь, довольно хвастаясь родовым артефактом рода Чон. — Сказал, что хотел бы сделать это все красивее, но мою безопасность находит более важной, — кронпринц с упоением разглядывает платиновый ободок с дорожкой черных бриллиантов посередине. — Я так за тебя рада, мой мальчик. Сунан улыбается так ярко, что Тэхен в первые секунды не может понять, чье счастье сильнее. Он обнимает матушку, и едва сдерживает слезы: в душу закрадывается какое-то невообразимое воодушевление. Он искренне надеется, что все наладится, он с полной уверенностью смотрит на лицо напротив, так поразительно похожее на его собственное, и точно знает, что проживет еще много-много лет. Чонгук ведь дал обещание. И кто такой Ким Тэхен, чтобы ему не верить?

***

Юнги внимательно рассматривает конверт, с выведенными безупречным почерком вензелями на нем и уныло его распечатывает. Он знает, что там. Читая прошение, он лишь убеждается в своих догадках: тот мерзкий аристократишка, что устроил дворцовый переворот, ныне смеет требовать возращения Бернадетт в империю. И мужчина был бы дураком, если бы не знал зачем, но он прекрасно понимает, что тот желает взять ее в жены, хочет показать себя хоть немного более благородным человеком, чем есть и как приятное дополнение — заполучить чудесную юную принцессу, красота которой поспорит с очарованием любой из богинь пантеона. — Так что вы надумали, Ваше Величество? — заискивающе спрашивает слуга, останавливаясь подле императора. — Пусть приезжает, раз так сильно желает этого, — скучающим тоном тянет Мин, проходя к канделябру и поднося конверт с письмом к пламени свечи. — Накройте десертный стол, — бормочет мужчина наблюдая за тем, как охватывает огонь бумагу, съедая ее до тла. — Будет сделано, Ваше Величество. «Расправившись» с прошением, Юнги направляется в свой кабинет, где достает из ящика небольшую, оббитую черным бархатом коробочку. Он неторопливо ее открывает и рассматривает тонкое кольцо с инкрустированными дорожкой черными бриллиантами и самым крупным в центре. Он вдруг вспоминает Лею, вспоминает ее безымянный палец, извечно украшенный этим кольцом, ее тонкие белые руки, пахнущие отдушкой кремов и легким парфюмом. Она словно была создана, для всей роскоши, что ей причиталась: мать носила лучшие меха, надевала самые изысканные украшения, ее платья шились из ценнейших тканей, украшаясь драгоценными каменьями и золотыми или серебряными нитями. Лея была равнодушна к богатству, однако богатство не было равнодушно к ней. Юнги вспоминает, что матушка, даже будучи герцогиней, не стеснялась надевать самые простые льняные брюки с рубашкой и весь день проводить в аптекарском огороде, ухаживая за десятками целебных трав и кустарников. Женщина была скромной, кроткой, настолько легкой, нежной и красивой, что каждый мужчина приводил ее как пример идеальной спутницы жизни, в отличие от Миен, которая была противоположностью жены брата супруга. Мин усмехается, искренне полагая, что шутки судьбы довольно неординарны. Кто бы мог подумать, что у такой как Лея родится он — Мин Юнги, жестокий деспотичный некромант, чьи поступки никак не сопоставимы с моралью, а Миен судьба наградит Чимином — ласковым, до одури мягким и покладистым мальчишкой, искренне верящим в добро и справедливость? Такое возможно лишь в незаурядных романах, быть может, в эпосах, но Боги, как же такое могло произойти в жизни? Император пару мгновений задумчиво разглядывает кольцо, прежде чем захлопнуть коробочку и отправиться на поиски Бернадетт. Он неторопливо проходится вдоль коридоров, пересекает залы, заглядывая в некоторые из них и замирает у двери, ведущей на балкон. Принцесса стоит в абсолютном одиночестве, рассматривая остроконечные крыши столичных домов, рестораций и ателье. Она разглядывает патрульных драконов, парящих где-то в вышине, затем опускает взгляд на площадь, где памятник прошлому императору безжалостно снесли, возводя новый — Беладонне. Бернадетт улыбается, и Юнги почти полностью уверен, что она думает о его собственной скромности, не позволяющей возводить статуи в свою честь. Мужчину искренне не волнует, будет ли выгравировано его имя на стене величайших деятелей, окажется ли его портрет на почетной дворцовой стене, будут ли любоваться его изваянием на главной улице столицы граждане империи. Мин задерживается всего на секунду, прежде чем бесшумно открыть стеклянные двери. Бернадетт поднимает взгляд. Она не скрывает своей нежной застенчивой улыбки, и мужчина неосознанно улыбается в ответ; он смотрит в эти голубые, словно летнее безоблачное небо глаза, с нежностью глядит на милые ямочки на почти детских бледных щеках и замирает словно мальчишка. Может Юнги и не любит принцессу, может его сердце и осталось в ладонях Чимина, он бесспорно испытывает симпатию к юной илладийской беглянке. Он находит ее очаровательной, и ее красота, совсем не похожа на красоту Шрусбери. Черноволосая с мертвенно бледным лицом некромантка, была бесспорно прекрасна, но в каждом ее движении не чувствовалось такой легкости, которая исходит от Бернадетт. Последняя походит на пеструю весеннюю птичку, воркующую о чем-то радостном и счастливом, Анналиса всегда оставляет после себя тяжелое, пусть и приятное послевкусие. — Ваше Величество, — принцесса отставляет фарфоровую чашечку на столик, приседая в легком реверансе, — вы выглядите сегодня на редкость счастливым. — Ничего особенного, просто хорошее настроение. Юнги подходит к краю перил, опуская взгляд на оживленные улицы столицы. Он смотрит на кондитерскую Шина, вокруг которой наверняка витает аромат свежей выпечки и десертов, на ресторацию «Миритель», названную в честь маленького островка в голубом, богатом морскими гадами, океане. Мин пусть лично на том острове и никогда не был, но морепродукты, украшающие стол, всегда привозились именно оттуда. — Слышала в кондитерской появились новые пирожные, — Бернадетт мечтательно улыбается, подставляя сияющее усыпанное мелкими веснушками лицо под легкий ветерок. — Они появляются в начале каждого нового сезона, поэтому ничего удивительного в этом событии нет. Скажи прислуге, чего желаешь и тебе это принесут. — Благодарю! — принцесса с замиранием сердца поднимает взор на Юнги, рассматривая каждый сантиметр благородного аристократического лица. — Знаешь, — Мин, наконец, находит момент удачным, доставая небольшую бархатную коробочку, — каждый, даже самый несведущий человек в империи был уверен, что я свяжу себя узами брака с Ее Светлостью герцогиней Шрусбери… — мужчина с улыбкой замечает оцепенение, в котором пребывает Бернадетт. — Признаться честно, я и сам был уверен, что оное будет так… Но был я уверен ровно до той поры, пока не встретил тебя, Бернадетт. В свое время я счел твою наивность за глупость, а доброту — за лесть и бесчестность. Я хочу извиниться перед — твое нежное доброе сердце сделало меня относительно приятным человеком и заставило поверить в лучшее, и я хочу показывать это лучшее, что ты взрастила во мне, — перед лицом уже совсем побледневшей принцессы оказывается раскрытая коробочка с неописуемой, по ее мнению, красоты кольцом. — Согласна ли ты, Бернардетта Делла Торре Д’Эсте‎, стать моей женой? Девушка сиплым голосом обескураженно выдавливает слишком жалкое «да», услышав которое любой присутствующий счел бы этот ответ за акт неискренности и лжи, и только сам император в эту секунду с улыбкой осознает, насколько переволновалась наивная влюбленная принцесса. Юнги надевает на безымянный палец тонкий, усыпанный сверкающими каменьями ободок, оставляя легкий поцелуй на дрожащей ладони. Прелестна. Бернадетт без сомнений прекрасна, поглощенная созерцанием родового артефакта, который подстраивается под размер фаланги своей новой хозяйки. — Даже так, — завороженно шепчет девушка, наблюдая за угасающим магическим блеском. — Я всегда думала, что для нового члена семьи изготавливают новый оберег. — В твоих словах есть зерно истины, — едва заметно улыбается Юнги, касаясь раскрасневшихся от волнения щек Бернадетт. — Но на тебе очень древний и невероятно сильный артефакт, изготовить такой невозможно, поэтому его создатель в свое время позаботился о том, чтобы последующие владельцы не испытывали проблем с его ношением. — Вот как… Принцесса еще секунду разглядывает крупный инкрустированный в центр кольца бриллиант, прежде чем оказывается в крепких объятьях магистра. Его холодные губы льнут к ее — горячим и дрожащим, и от этого контраста сердце заходится в груди, подобно пташке в клетке. Девушка кладет ослабшие ладони на крепкие плечи и все равно чувствует, как подкашиваются ставшие совсем ватными ноги. Мин тоже это замечает. Он подхватывает Делла Торре на руки и заносит ее в коридор, ступая вдоль него и устремляясь в северное крыло, где расположен небольшой кабинет. — Для чего мы здесь? — спрашивает Бернадетт, оглядывая заставленный талмудами шкаф, тянущийся вдоль всей стены. — Хотел показать тебе твое рабочее место… впрочем, ты можешь его обустроить под любую свою нужду. — Юнги подходит к каждому из высоких сводчатых окон, раздвигая портьеры и впуская в комнату больше солнечного света. — Если тебе не нравится это место, то ты можешь выбрать любое помещение во дворце, просто… мне показалось, что ты любишь любоваться видами столицы, а это одна из немногих комнат, где так много окон. — Нет, этот кабинет идеально подойдет. — Прошу прощения за мою бестактность, — не дожидаясь разрешения, в кабинет входит Чимин. — В свое время я тоже облюбовал это местечко, — герцог проходит к книжному шкафу, наугад забирая пару книг, — но видит Беладонна мне придется потесниться. — Нет, что ты… — растерянно лепечет принцесса, опуская полный раздражения взгляд. — Я найду себе другую комнату, тем более моя и Юнги спальня, — нарочито ласкового произносит она имя императора, — находится в противоположном крыле. — Вот и договорились. — Бернадетт, поищи пока другое место которое тебе приглянется, нам с Чимином нужно поговорить. — Юнги подчеркнуто вежливо улыбается принцессе, прежде чем проводить ее и закрыть следом дверь. — Какого черта ты вытворяешь? — шипит мужчина, приближаясь вплотную к брату. — Что ж, смотрю на меня твоя любезность не распространяется. — усмехается Пак, выпуская из рук совершенно ему ненужные книги. — Еще не успел ее трахнуть? Поэтому с ней такой милый? — шепчет он на ухо едва слышно, будто в комнате еще кто-то есть. От этого тихого игривого голоса у императора дергается глаз, и он с искренним, пусть и ничем не выдаваемым удивлением, задумывается о том, когда Чимин из ласкового простого мальчишки успел превратиться чуть ли не в первую кокетку империи. Мин вдыхает легкий запах парфюма и книг, смотрит на рубашку, с незастегнутыми верхними пуговицами, на шею абсолютно чистую, и с каким-то отчаянным мазохизмом вспоминает, сколько следов оставил на этой светлой тонкой коже совсем недавно. — Я мил с ней, потому что она не воспринимает каждое мое слово в штыки, — запрещая себе думать о той ночи в беседке, отрезает магистр, — а еще, потому что она скоро станет моей женой. — Вот это да, — изумленно выдыхает Пак, опираясь на край стола, — приехала нищей беглянкой и уже без пяти минут императрица самого большого государства. Жаль… я таким теплым приемом похвастаться не могу, — Чимин клонит голову на бок, улыбаясь уж совсем по-издевательски, — меня трахнули на глазах у правящей семьи, с которой при мне же и расправились. И это еще не говоря про сломанные ноги, пробитую клинком руку и мой порванный зад. — Сколько бы я извинений тебе не принес, это никогда не исправит того что я сделал, — сухо отзывается магистр, склоняясь над артефактором. — Я был слишком жесток к тебе, потому что не мог справиться со своей одержимостью… я и сейчас едва ли сдерживаю себя, но стараюсь не создать еще больших проблем. — Думаешь, мне есть дело до твоих стараний? Как бы не так… Чимин удовлетворенно хмыкает, не слыша возражений, и обходя императора собирается покинуть комнату, но в самый последний момент останавливается в дверном проеме: — А кабинет мне и правда понравился, — признается он прежде чем уйти. Юнги, замирая в тяжелом раздумии, для себя отмечает две вещи: первая — Чимин не только ненавидит его, но и, вероятно, ревнует, вторая — Бернадетт явно испытывает неприязнь к герцогу. Значит, тогда она не поверила во все сказанное. Мин по этому поводу переживает несильно, а вот мимолетная мысль о том, что чувства брата не ограничиваются презрением и злобой, заставляет сердце биться чаще. Мужчина еще минуту смотрит на закрытую дверь, после поднимая с пола книги и ставя их на полку. Он уходит в благоприятном расположении духа, для себя решая, что все же убедит принцессу выбрать другую комнату. Пак в этот момент таким же радостным себя не чувствует от слова совсем. Он стискивая до боли зубы, старается подавить гнев и раздражение: девчонка, что бежала из своего охваченного переворотом государства, смогла не только прижиться во дворце, к которому она имела самое, что ни на есть посредственное отношение, но и стала его полноправной хозяйкой. Чимин вспоминает их первую встречу и мечтает, чтобы время отмоталось назад и принцесса сидящая в бричке, запряженной тройкой вороных коней, осталась лишь той, кто любезно подбросил его до портала. В конце концов герцог отбрасывает все мысли в сторону, открывая дверь. Просторная комната встречает его легкой прохладой, раздвинутыми портьерами и стопками книг, заваливших рабочий стол. Артефактор прочитал их от корки до корки, но ни одна не оказалась хоть на сколько-нибудь полезной. Он смотрит на них еще раз, прежде чем сгрести их в охапку и отнести в кабинет Юнги, в котором тот оказывается как нельзя кстати. Не к месту кажется лишь Бернадетт. — Этот кабинет ты тоже заприметил? — девушка очаровательно хихикает, но Чимин слишком явно ощущает эту всепоглощающую ненависть между ними. — Милая, не прими мои слова за грубость, но не могла ли бы ты вновь оставить нас наедине? — Мин примирительно улыбается, под недовольным взглядом невесты и провожает ту до двери. — Не нашел ничего полезного? — наконец спрашивает он, оставшись вдвоем с герцогом. — Как будто ты старался это «полезное» мне принести… — О чем ты? — мужчина поднимает недоуменный взгляд, после того как стопка книг легким заклинанием оказывается перенесена в запретный зал библиотеки. — Всеми святыми клянусь, я потратил несколько часов, изучая фолианты. — Да, как раз это я и заметил. — Тебе не кажется, что ты излишне дерзок? — лицо некроманта чернеет, и он становится не в силах скрыть свой гнев. — В последнее время я и делаю, что терплю твои замашки! Я понимаю, что тебе трудно, понимаю, что ты хочет вернуть свои силы, но это не значит, что ты можешь со мной обращаться, как с мальчиком для битья! — Именно это я и могу, потому что, виверн меня загрызи, я из-за тебя потерял магию! — Пак скрещивает на груди руки, отбивая пальцами по предплечью. Минутная тишина кабинета нарушается хлесткой пощечиной. Юнги обреченно выдыхает, ругая себя за минутную слабость, но Беладонна… Как же этот мальчишка его старательно доводит. Мужчина рассматривает жгучий красный след на бледной щеке, и после переведя взгляд с опущенных трепещущих ресниц на губы, замечает едва заметную полуулыбку. Этот дьяволенок ни о чем не сожалеет, напротив — наслаждается его взвинченным состоянием, и от этого, право, хочется ударить сильнее. — Да, — касаясь больного места, бормочет Пак. — И вновь на все что ты способен — закрыть рот тому, кого считаешь помехой. — Я не… — Да-да, ты не хотел, глубоко сожалеешь и все такое, — отмахивается герцог от надоевших ему оправданий. — Признайся честно, что со мной тебе просто нравится быть моральным уродом, — Чимин улыбается еще более издевательски, чем секунду ранее, замечая тень гнева, засевшую на чужом лице. — Перефразирую, — переходит на шепот он, приблизившись к императору. — Только со мной ты можешь быть таким, каким ты являешься на самом деле. Блондин более не говорит ни слова, и направляется в беседку на заднем дворе, где уже все накрыли по его просьбе. Он отсылает слуг и сам наливает себе вино, пробуя его на вкус. Чертовски кисло, но в самом деле лучше того, что творится внутри. Щека все еще горит огнем, пусть и след на ней уже исчез — не пропали только эмоции чистой злости, гнева и… усталости. Каким бы Чимин не был: злым или добрым, хорошим или плохим, покорным или строптивым, брат никогда не будет к нему так же миролюбив, как к тем аристократкам, что вешаются ему на шею со своими слезливыми историями и признаниями в любви. Герцогу хочется смеяться в голос от такой несправедливости, но все что он может — пить кислое вино и слишком уж ничтожно зализывать раны. Он осушает залпом бокал и после пьет уже из бутылки. Алкоголь ударяет в голову волнами, обманчиво расслабляет и будто бы решает все проблемы. Пак вытирает красные капли с дрожащего подбородка, непослушными руками открывает шампанское и наполняет им новый бокал. Вкус оказывается ярким, более приятным и как назло, хранящим слишком много воспоминаний. Он на секунду представляет себя в том самом дворце, с тем человеком, который смотрел, как никто другой. Чимин был бы полным идиотом, если бы не видел тех мириад звезд в глазах Хосока, если бы не замечал, что его добрая ласковая улыбка, всегда принадлежала только ему, и вся империя, которую бы тот бросил к его ногам, стоило лишь ответить даже молчаливым, но согласием. Артефактор запрещает себе думать, но все равно ненароком размышляет о том, что случилось бы, если бы лежа на бильярдном столе, накрывшись пиджаком Чона старшего, он решился бы быть с ним вместе. Смог бы Пак не оглядываться на брата? Смог бы забыть то чувство несправедливости и обиды, что обвязались удавкой на шее, Беладонна знает сколько лет назад? Пак не может ответить на этот вопрос, и поворачиваясь в сторону, чтобы разогнать мысли, замечает служанку с небольшим коробком в руках. — Его Величество Чон Хосок просил передать вам это, — женщина ставит посылку на стол, готовясь развязать лавандового цвета ленточки, как ее сиюминутно прерывают. — Ты можешь быть свободна. Герцог распаковывает коробку сам и замечает там небольшой конверт и книгу. Последний он торопливо раскрывает, вытаскивает свернутый лист, и разворачивая, принимается читать: «Доброго тебе здравия, солнышко… Я надеюсь мой прошлый подарок оказался хоть немного для тебя полезным, потому что это было то единственное, что я мог для тебя сделать. Знаешь, ты даже представить себе не можешь, как я скучаю по тебе. Я вспоминаю наши совместные завтраки и прогулки по дворцу, наши с тобой разговоры и все те тайны, что мы друг другу доверили. Мне безумно хочется бросить все дела, забыть про свой титул и все что к нему прилагается, лишь бы сбежать к тебе и украсть хотя бы пару минут твоего драгоценного времени. А еще я хочу верить, что утрата магии, не сломила тебя… Ты все еще тот самый Чимин, который воскресил Тэхена, который создавал артефакты поразительной сложности, который боролся с отступниками, и который верил в справедливость. Ты особенный, солнышко. С магией и без нее. Однако, все это время я искал способ вернуть тебе твои силы. И я его нашел… как я думаю. Эту книгу, что я тебе прислал, я прочел от корки до корки, и я уверен, что она способна тебе помочь. Я не хочу, чтобы ты прибегал к тому, что написано в ней, но зная все твои страдания, я не в праве лишать тебя выбора. Изучи внимательно фолиант и реши, готов ли ты к жертвам, стоит ли игра свеч, а я в любом случае тебя поддержу. С любовью, Чон Хосок.» — Легок на помине, — шепчет герцог дочитывая последние строчки, и не может сдержать глупую улыбку. Он прячет письмо во внутренний карман жюстокора, и подхватывая книгу, направляется к себе в комнату, с каким-то равнодушием отмечая, что слишком захмелел. Ноги становятся ватными, совсем не слушаются, и Чимину приходится прилагать усилия, чтобы подниматься по ступенькам и ориентироваться в коридорах, казалось бы знакомого, но такого чужого дворца. К еще большему огорчению, по пути приходится отбиваться от служанок, которые так и норовят подхватить его под руки и словно последнего пьянчугу увести подальше от людских глаз. Он сопротивляется и позволяет себе выдохнуть лишь в своем крыле перед собственной комнатой. Пак наваливается на дверь, и в следующий миг, не успевает и вскрикнуть, как оказывается в чьих-то руках. Юнги. Он смотрит в эти бездны черных полыхающих праведным гневом глаз и понимает, что даже будучи безбожно пьяным, ни с кем его не перепутает. — Что ты здесь забыл? — опасно шипит мужчина, заставляя Чимина подняться. — И почему ты снова пьян? Если ты не в состоянии себя контролировать, я могу перекрыть тебе доступ к алкоголю. — Не могу сказать, что сам рад нашей встрече, — герцог изо всех сил старается не терять язвительности, но еле лыком вяжет. — И если ты запретишь мне пить здесь, я могу найти любое другое место, где мне нальют. Пак с досадой отмечает, что перепутал крыло, а оглядываясь через руку магистра только в этом убеждается: здесь за круглым столом в зале для аудиенций, рассиживают первые лица империи, и только пьяный артефактор как бельмо на глазу, откровенно мешает. Блондин пытается подняться, но вновь оказывается на руках у брата, который прикрывая за собой дверь, вдруг замечает Аяно. Он подзывает ее к себе, и без зазрения совести избавляется от родственничка, возвращаясь на встречу. Принцесса такой поворот событий не ожидает, и едва удерживается на ногах, крепко обхватывая руками мужа. — Я не узнаю тебя, — закидывая руку Чимина себе на плечо, расстроено бормочет некромантка. Первый на такое столь откровенное замечание не говорит ровным счетом ничего, сосредотачиваясь на том, чтобы переставлять ноги и удерживать равновесие. Даже это после всего выпитого алкоголя оказывается на редкость сложным. Пак принципиально не смотрит на жену, заставляет себя думать о том, как оказавшись в комнате, откроет подаренную Хосоком книгу и, возможно, найдет в ней способ вернуть свою прежнюю жизнь с магией и артефактами. Это заставляет улыбнуться, и дальше герцог ступает более уверенно, если не свободно. Аяно в этот миг едва держит себя в руках, пытаясь не расплакаться. Ей трудно даже на секунду поверить, что еще пару месяцев назад она словно глупая гусыня с благоговением смотрела на артефактора и грезила о свадьбе. О свадьбе, которая сделала ее абсолютно несчастной. Смаргивая непрошенные слезы, принцесса вспоминает, как мечтала, что будет посещать театры и оперы, будет щеголять в своих лучших нарядах, вызывая завистливые взгляды у первых аристократок империи, но на деле, все что ее ждет — это вечерняя холодная постель, безмолвный до тошноты вычурный завтрак, и очередной однообразный день, проведенный в полном одиночестве. Трудно признавать, но приходится: некромантка сама разрушила свою жизнь. Самая ее глупая идея была сознаться в том, чего она не совершала, прославить себя на все Междумирье как убийцу родной сестры и навсегда лишить себя шанса на выбор. — Я думаю, тебе нужно отдохнуть, — отрешенно произносит Ли, наконец, проходя в комнату и усаживая супруга на кровать. — И постарайся поменьше выпивать, все за тебя уже переживают. — Пожалуй, я сам решу, что мне делать. Аяно молча выходит из спальни. Она сдерживается ровно до того момента, пока не оказывается в собственной комнате, а после — срывается на истошные рыдания не в силах себя остановить. Не о такой жизни она мечтала. Не в таком будущем представляла себя, выходя замуж за брата императора самого большого и процветающего государства. Некромантка вспоминает свою жизнь дома, где она не знала горя от слова совсем. На столе ее всегда встречали излюбленные блюда, на каждом балу она всегда оказывалась в центре внимания, и в любом месте, будь то столичные ресторации или господские ателье она являлась персоной грата. Эта жизнь казалась такой естественной и привычной, что поверить в иное течение событий было невозможно. И кто бы мог подумать, что Аяно придется не только поверить, но и столкнуться? За все то время, что она провела во дворце, ни одна живая душа не спросила, что она предпочитает на десерт и какой цвет платья она находит более приятным. Аяно смотрит на комнату, которая была ей отведена и осознает, что ни единая деталь в ней, не была выбрана под ее руководством. Ни этот голубой тюль, колышущийся, кажется, даже от дыхания, ни эта кровать, с покрывалом, сшитым из лисьих шкур, ни громоздкий шкаф, ни письменный стол — ничего. Наверное поэтому при каждом входе в комнату сердце так неприятно ноет от пустоты, наверное поэтому прогулки по коридорам и залам не приносят ничего кроме тоскливых слез по дому. Принцесса касается пальцами кулона, висящего на груди и с какой-то нежностью вспоминает сестру. Она уверена, что Минджу оценила бы все великолепие дворца, будучи поклонницей архитектуры первых империй. Но ей никогда не доведется увидеть это место, как и все остальное, что, кажется, присвоила себе Аяно, надеясь, что это сделает ее счастливой. И стоит с поражением признать, что отец был прав: светлые маги не пара темным, но чтобы принять эту истину пожертвовать пришлось слишком многим. Аяно смотрит на трюмо, вдыхает нежный сладкий запах васильков и обещает себе, что не будет терять надежды. Она не знает, чем закончится этот брак, не знает уже, любит ли она Чимина, но это заставляет ее оставаться сильной и не терять рассудка.

***

— Ты выглядишь расстроенным. Юнги чувствует, как на его плечи опускаются ухоженные женские ладони и теплое дыхание щекочет макушку. Он поднимает взгляд на Бернадетт, кротко улыбается и делает еще один глоток из бокала. Он в самом деле переживает. Он, черт возьми, который день сходит с ума, видя во что превращается его брат, утратив магические силы, которые, вероятно, никто не в состоянии ему вернуть. — Не то что бы… Я просто немного обеспокоен. — Из-за брата? — Да. — Мин вспоминает Миен, и осознает, что сын, несмотря на всю альтруистически-духовную натуру в моменты отчаянья спасается совершенно тем же способом. Герцогиня частенько прикладывалась к бутылке в минуты горя, и что самое печальное — не давала продыху никому, вовлекая в свои самокопания всех, кто был в относительной «доступности». Юнчон — ее благоверный муж, в эти моменты закрывался в своей мастерской и корпел над трудами по артефакторике, Джинсу предпочитал уезжать в одно из имений, дабы поохотиться, либо отправлялся в походы, если на то была воля императора, ну а Чимин… Юнги помнит все те разы, когда еще совсем маленький брат, мало что смыслящий во времяпрепровождении мамы, приходил к нему и просил побыть с ним рядом, ибо слуги всегда разрушали магические светлячки в его комнате с наступлением ночи, а юный герцог слишком боялся темноты. Мин никогда не выполнял просьбу, но Чимин все равно не переставал надеяться. Тогда некромант был уверен, что поведение мальчишки было ничем иным, как проявлением изнеженности и баловства, но лишь сейчас он сознает, что Пак — такой же несчастный, никому ненужный ребенок, как и сам магистр когда-то. — Я думаю, что Чимин на самом деле очень сильный. — Бернадетт перетягивает внимание жениха на себя, и последний не отказывает ей в этом, смотря с легкой полуулыбкой в ответ. — Ты можешь меня не обманывать. Я знаю, что ты недолюбливаешь моего брата. Принцесса замирает, а некромант с усмешкой полагает, какой бы была реакции девушки, узнай она, насколько близкие отношения у него с ветвью Пак. Смогла ли бы Делла Торре сохранять самообладание, помня, что ее возлюбленный получал первый опыт женского внимания в постели с даже не с Чимином, а с его матерью? Смогла бы не сойти с ума от мысли, что эту женщину он делил с собственным отцом, и что именно она украла у него первый поцелуй? Юнги не уверен, и даже если бы был — все равно бы никогда не решился признаться. Он, по правде говоря, до сих пор не может понять, как все это произошло… Возможно, это было желание поквитаться с нерадивым папашей, быть может, он действительно влюбился в Миен, которая была на тот момент не многим старше самого магистра. Ей был двадцать один год — она была молода и прекрасна, ее волосы на солнце отливали чистым золотом, а в глазах, казалось, таял шоколад. Она умела обольщать, умела быть ласковой, умела быть значимой и желанной. Она всегда знала, чего хочет и добивалась этого, никогда не марая собственные руки. Юнги знает, что сделал бы для нее все, стоило лишь намекнуть, но для Миен он был легким развлечением, и лишь Джинсу — любовью всей жизни. Она никогда не скрывала, что Юнчон ей был противен, он не был похож на своего сводного брата: смелого, отважного маршала Хиносаи, который без тени сомнения шел в бой. Герцогине было плевать, что этот человек — самый настоящий деспот, потому что в ее покоях он был совсем другим: любящим, страстным и щедрым. — Я не осуждаю тебя, — Мин мягко сжимает чужую дрожащую ладонь, — но я не думаю, что у тебя есть причины на это. Моя любовь к тебе и к нему совершенно разная. И это в некоторой степени верно, потому что Чимина мужчина любит, как никого другого. Его любовь к нему из какой-то уродливой бесформенной массы превратилась во что-то осознанное, яркое и всепоглощающее. Когда-то Юнги забрал брата в надежде, что сбежавшая любовница вернется за сыном, но она этого не сделала, а после из его жизни исчез на два года и сам мальчишка. Этого времени хватило, чтобы возвести замок из ненависти, а одной встречи в ректорском кабинете академии — чтобы стереть этот замок в пыль. Чимин стал красивым, его голос изменился и из противного детского писка превратился в мягкий, сладкий словно карамель, тенор. Мин думал, что нет никого совершеннее чем Миен, но встретив собственного брата в самом его расцвете лет, понял, как глубоко ошибался. — Я боюсь его. — Мой брат не тот, кто способен тебе навредить. — Юнги допивает коньяк, и наливает в бокал новую порцию. — Да, он сейчас раздражен и кажется довольно агрессивным, но ты и без меня должна хорошо понимать, что он в отчаянье. — Наверное, ты прав, — с сомнением бормочет Бернадетт, подхватывая с кофейного столика гроздь винограда и разделяя ее с женихом. — Но я не могу понять одного… Как Чимин потерял магию? — Я говорил об этом. Прошлый император спутался с отступниками, преследуя цель избавиться от герцогов первой крови. Мне ничего не оставалось, как заявиться во дворец, где я оказался в ловушке. Мне на помощь пришел Чимин, а затем и орден, вот только последние, появились слишком поздно, когда мой брат уже истощил свой резерв, в попытке защитить меня и себя от воздействия магии. — Это безумно печально… Не печальнее, чем правда. Юнги до сих жалеет, что демон внутри спас его, потому что герцог потерял магию вовсе не из-за истощения или попытки залечить свои раны — он пытался убить императора и растратил весь свой резерв на мощнейшее заклинание. Мин чувствовал, что тот проклял его худшим из способов, он был готов умереть, но клятва данная сущностями предкам, оказалась сильнее. Именно из-за этого не умер и сам Пак. Он утратил магию и навсегда подорвал свое здоровье, но не погиб, потому что демоны держат слово. — Бесспорно. — Но я думаю, что его состояние влияет и на Аяно. Она уже который день ходит чернее тучи. — Возможно я не прав, — отвечает Мин, прожевывая сладкий виноград, — но в этом есть и вина самой Аяно. Я полагаю, что она догадывалась об истинных чувствах Чимина и прекрасно понимала, какое у него отношение к ней. Даже самой сильной любви не хватит на двоих, если она невзаимно. — Но мне казалось, что твой брат влюблен в нее. — Нет. — слишком серьезно и слишком резко отрезает Юнги. — Он желал ей помочь, но сделал ее еще несчастнее. Думаю, если бы она переждала весь гнев народа в отцовском дворце, ее жизнь могла бы сложиться куда лучше. — И все же, — Бернадетт кладет голову на плечо некроманта, ненавязчиво водя кончиком пальца по крепкому бедру, — нет иной ситуации, где ей бы довелось стать второй леди самой большой империи. Будь все по обрисованному тобой сценарию, она бы вышла замуж за какого-нибудь чиновника средней руки, быть может, аристократа из дальних империй, но одной Беладонне известно, кто взял бы замуж убийцу. Я пусть и не верю, что она могла избавиться от собственной сестры, но это я… — Однако сейчас у нее нет никакой поддержки. Да, она по прежнему может ни в чем себе не отказывать и жить в свое удовольствие… Но какой в этом смысл, если собственное счастье не с кем разделить? — Может Чимин изменит свое отношение к ней? — Никогда. Он и без того вполне себе к ней благосклонен, но воспринимает Аяно, скорее как хорошую подругу, чем как любовь всей жизни. А в его нынешнем состоянии, полагаю, он вообще ни с кем не хочет поддерживать общение. Принцесса не показывает своей ревности, но едва ли способна себя сдерживать: иногда ей кажется, что все, о чем думает Юнги — это Чимин, о том, как он себя чувствует, какое у него настроение, и что он сегодня ел на обед. Она с одной стороны восхищается заботливым отношением, но еще больше мечтает, чтобы такое внимание уделялось исключительно ее персоне. Ей порой хочется, чтобы Пак исчез из их жизни. Тогда некроманту ничто бы не мешало исполнять ее капризы и даже самые незначительные желания, никто бы не травил ему душу своим видом и состоянием, он не испытывал бы едкого чувства вины, тянущего на дно. Она касается твердого, будто камень плеча, и, право, едва дышит от этой силы и могущества, что исходят от императора. А Юнги теряется в догадках, как помочь Чимину. Он почти готов отпустить его, но слишком боится, что без магии, тот окажется слишком беспомощен. Однако больше он боится того, что брат поедет прямиком к Хосоку, который только и ждет герцога в своем дворце. У последнего есть для этого все возможности. Он избавился от фаворитов и невесты, над ним давно не чахнут родители, поучая обычаям и традициям — он может в любой момент сделать мальчишку своим, и от этого понимания вскипает в жилах кровь. — Кстати, у Аяно скоро день рождения. — Я помню, — Мин хрипло смеется, касаясь мягкой щеки принцессы и поражаясь ее вечной тяги к празднествам. — Слуги понемногу готовят дворцу к торжеству. Ах да, и завтра к тебе зайдет портной, так что подумай над тем, какой наряд хочешь пошить. — Вы так великодушны, Ваше Величество, — рассыпается в наигранном почтении принцесса, после срываясь на откровенный смех. Юнги смотрит на эту красивую улыбку и сияющие неведомым блеском глаза, и, наконец, понимает, почему именно Бернадетт он сделал предложение. Как же проигнорировать девушку, в чьих повадках после пристального наблюдения прослеживается та, кого он так и не смог забыть и простить? Может Миен и ушла навсегда из его жизни, но вот память о ней, извечно будет прятаться в самом темном углу сознания. Мин убеждает себя, что давно избавился от своих прошлых переживаний, но вновь попадаясь на крючок, беспомощно сдается.

***

Этим утром в империи Шиисинь особенно светло. Столицу омывают первые теплые ветра, в воздухе витает аромат цветов и сладкого фруктового желе. Императрица держит в руках тарелку со свежими сливами, неторопливо ступая вдоль дворца. Так тихо. Она слышит, как шуршит подол лилового парчового платья, как стучит каблук по светлому каменному полу, как мягко перекатываются плоды, ударяясь о фарфор. Наконец она открывает громоздкую, испещренную узорами дубовую дверь, проходя в покои кронпринца. В его комнате свежо и тихо, даже канарейки, обычно шумные и вечно воркующие, мирно посапывают на тонкой перекладине в клетке. Сунан с улыбкой удивляется происходящему и переводит взгляд на сына. Сначала она убеждается, что Тэхен спит: черты его лица расслаблены, губы неплотно сомкнуты и волосы разметаны по подушке. Но затем она находит в этой картине нечто неестественное. Императрица еще пару мгновений разглядывает кронпринца, пытаясь понять что ее тревожит, и стоит мысли резкой и решительной, будто выпущенная стрела, пронзить сознание, как тарелка с синими сочными сливами летит на пол, разбиваясь вдребезги. Тэхен не дышит. Женщина подлетает к кровати, касаясь артефактора и не чувствует ничего, кроме холода, исходящего от белой, будто мрамор кожи. Она трогает сына куда дотягиваются руки и стирает украдкой выступившие слезы. Сунан не верит в происходящее, но безвольное, тряпичное тело собственного ребенка заставляет убедиться в обратном. — Тэхен, — шепчет она сорванным, дрожащим от первых рыданий голосом, гладя по голове кронпринца, — прости меня… Мой мальчик, — она поднимает взгляд к окну, смотря на яркое весеннее солнце, — прости меня… — там за тонким стеклом вместе с ветром уносятся розовые лепестки персика, и Сунан надеется, что в теплое светлое место душа ее сына уносится вместе с ними.