Death suits you

Сунан с мокрым от слез лицом смотрит на своего сына и не может понять, чем заслужил такой участи ни в чем неповинный ребенок. Тэхен не был бесом во плоти и никому не желал зла — он всегда был добр, никогда не смотрел свысока, даже будучи наследником целой империи. Он был щедрым и никогда не оставлял нуждающихся в беде. Так чем человек, желающий мира во всем мире так провинился перед Беладонной? — Тэхен, не хотел, чтобы ты страдала из-за него, — император кладет дрожащие ладони на плечи супруги, и сам едва держится, чтобы не расплакаться подобно пятилетнему мальчишке. — Ты же сама понимаешь, что его бы не ждало ничего кроме мучений… — Я едва смогла смириться с его гибелью тогда… — женщина трясется от собственных рыданий, больше не в силах смотреть на холодный, испещренный черными как смоль язвами, труп сына. — Но потерять его еще раз… Я не в силах. Двести лет я ждала наследника, я думала, что рождение Тэхена — это подарок самой Богини¹, но если бы я только знала, какая судьба ему уготована… О черт, я бы вырезала собственное чрево… — Сунан! — Это я обрекла его на страдания! Это я отправила его в эту академию, думая, что так будет лучше! — императрица прячет лицо в ладонях, и жмется к груди Дживона, плача навзрыд.

Несколько часов назад

— Как ты себя чувствуешь, сынок? — мужчина присаживается на постель, легко приглаживая покрытые испариной засаленные волосы кронпринца. — Сам видишь — еще немного и от меня останется скелет, обтянутый зловонными лохмотьями гниющей плоти. — Не говори так, — голос Дживона дрожит, и он даже представит боится эту картину. Где-то в его глубине еще теплится надежда, что Тэхена можно спасти, что у него впереди еще вся жизнь, а главное трон и корона правителя. Император не может сдаться так просто, не может уйти с этого поля без боя, он смотрит в глаза цвета карамели и кладет руку на исхудавшее обтянутое кожей словно тонким полотном плечо. — Послушай меня, сынок, ты не умрешь. Я этого не позволю, мы тебя вылечим и все будет хорошо. Просто доверься мне. — Если я не умру, то будет в сотни раз хуже, — кронпринц тяжело кашляет и устремляет мутный взгляд куда-то в конец комнаты. — Чонгуку с Чимином не стоило меня спасать… Они не ведали, что делают, но… они не просто меня воскресили, они сделали меня одним из тех монстров… Если я не сгнию заживо от отсутствия магии и сил, я сойду с ума и уничтожу всю империю. — О чем ты, Тэхен? — Ты сам понимаешь о чем я. Это был не просто обряд воскрешения. Они превратили меня в отступника. И если я не выжру чью-то энергию, не поглощу всю магию, то я не выживу, но я не хочу так жить… Я не смогу. — Ты… — Дживон не знает, как подобрать слова, что сказать и как помочь. Он боится даже подумать о том, что его собственный сын превратится в одно из этих чудовищ, что выкосили Висбаден. — Ты уверен? Ты точно знаешь, что станешь одним из них? — Я слышу их голоса, — шепчет Тэхен. — Стоит мне погрузиться во тьму и я чувствую, как они зовут меня, как просят меня быть смелее, подбадривают… Они хотят, чтобы я начал с вас… Тех, кто делает меня слабым. — Ким тяжело сглатывает безэмоционально оглядываясь кругом, и словно уже не понимая, где находится. — Мы так долго были полны разногласий. — вдруг бормочет он и смеется с тяжелым влажным хрипом. — Ты так хотел, чтобы я перестал вести себя как девчонка, чтобы выкорчевал все эти изнеженные замашки и был сильным, мужественным… как Чонгук, пожалуй. Сейчас я кажусь тебе достаточно сильным, папа? Император замирает под взором умирающего сына, глядящего без капли укора, и чувствует, как предательски дрожит подбородок. Нет. Он не хотел так. Он ругает себя за то, что испытывал стыд за эксцентричность Тэхена, корит себя за то, что навязывал самому родному человеку, его плоти и крови, чужие представления о правильном. Заставлял его быть угодным двору и обществу в целом. И вот к чему это привело… Кронпринц умирает от боли, но не роняет ни слезинки, и Дживон голову на отсечение дать готов, что нет в его окружении аристократов, способных поступить также. Те выкосили бы собственные империи, лишь бы не прийти на поклон Беладонне. И его правда берет гордость за то, что его сын стал таким, но еще больше его охватывает печаль, что все закончилось столь отвратительно. — Ты всегда был сильным, Тэхен, — мужчина гладит по волосам артефактора. — Ты никогда не склонял ни перед кем голову, ты с гордостью следовал своим убеждениям и никому не позволял принижать свое мнение. Это дорогого стоит. Я горжусь тобой, мой мальчик. Кронпринц неясно хмыкает: у этого всего цена, и вправду, оказалась непомерно высокой. Он ждет когда отец принесет яд и на секунду задумывается о том, что ему вовсе необязательно возлагать себя на одр. Однажды столкнувшись со смертью Ким все еще ее боится до жути: она и не страшная вовсе, боязно лишь осознавать, что там за гранью вероятно что-то есть, что существование не заканчивается с поклоном Беладонне. Боязно, что Тэ останется за гранью совсем один. Еще хуже думать о том, что, вероятно, он сможет быть безмолвным зрителем разворачивающихся событий старой жизни, где для него уже никогда не будет места. В склянке плещется синяя жидкость. Тэхен смотрит на нее с едва заметной опаской и протягивает дрожащую изможденную ладонь, касаясь кончиками пальцев едва теплого стекла. — Тебе не обязательно это делать, если ты не хочешь. Мы обязательно придумаем другой способ. — Его нет, — смотрит на отца кронпринц и забирает яд из чужих рук. — Обещай, что позаботишься о матушке, — замечая немое согласие на чужом лице, Тэ жмурится, поднося горлышко к губам. Где-то на подкорке раздается молящий голос Чонгука, но артефактор усилием воли его игнорирует, делая первый шумный глоток. Нечто вязкое и горькое обжигает отвратительным вкусом горло, и кронпринц на секунду думает, что его вывернет тут же, но все равно не останавливается, выпивая все до капли. Он лежит некоторое время, безмолвно глядя в потолок, и лишь беззаботно усмехается, слушая рассказы отца, о тех временах, когда самой большой проблемой их двора были проделки самого Тэхена. Что ж, тогда он был действительно несносным. Помимо всей своей добродетельности: открытий школ, приютов, храмов и прочих духовно-образовательных заведений, Тэ умудрялся доводить своих родителей и всех приближенных к короне до белого каления. То оденется в одеяния, полностью противоречащие этикету, то притащит во дворец свору бездомных собак и птенца феникса, который способен спалить не то что здание — весь город в жалкие секунды. Но самый грандиозный скандал разгорелся, когда юному наследнику пришло в голову устроить бал. Безобидно, казалось бы… Пока всем приглашенным не был объявлен дресс-код: мужчины надевают самые роскошные платья, а женщины самые изысканные костюмы. — Барона Версальского тогда, признаться, пришлось отпаивать всеми настойками, которые только были в столичной аптеке, — Дживон потирает переносицу, вглядываясь в болезненно блестящие глаза сына. — Зато его сыну идея понравилась. Думаю, он и до твоей фривольной выдумки интересовался чем-то подобным. — Так и есть, — тяжело шепчет Тэхен, изо всех сил пытаясь оставаться в сознании, несмотря на онемение во всем теле и еле вяжущий язык. — По секрету он как-то раз мне поведал, что чувствует себя гораздо увереннее в женских одеяниях. Я решил таким образом… его поддержать. Была бы это великая проблема: что и кому надевать… — Наверное, ты прав.

***

Перед глазами Чимина разворачивается трагедия, не хуже тех, что он когда-то читал в заурядных книженциях провинциальных бульварных писак. Маркиз Шин — тот самый зачинщик переворота в государстве Делла Торре, сейчас бьет себя в грудь кулаком, доказывая, как он близок с единственной наследницей теперь уже его государства. Он злится: его худощавое, светлое лицо с тонкими чертами, посекундно краснеет, подбородок дрожит, и складывается впечатление, что он готов испепелить Юнги, дабы получить принцессу в свои руки. — Отец Бернадетт благосклонно отнесся к моей кандидатуре! — Полагаю, у отца Бернадетт не было выбора, — безапелляционно заявляет император, все также скучающе глядя на визави. — Посмотри на меня, Бернадетт! — восклицает Его сиятельство и как-то паршиво безнадежно тянет руки. — Неужели ты не помнишь, как много лет провели мы вместе… Я обещал, что возьму тебя в жены, что у нас будет много детей, тихое имение среди самых красивых лесов. Ты ведь так этого желала! — Я… Принцесса блестящими от слез глазами смотрит на Юнги, словно ища поддержки, но кажется, не может вымолвить ни слова. Ей страшно, и Мин это чувствует. Он как-то по отечески кладет свою руку на ее бледную дрожащую ладонь, и уже не пытается скрыть свой гнев. Чимин едва сдерживает смешок. Так вот почему все эти дамы света, бросаются в объятья этого искусителя. Так вот почему он ото всюду слышит эти небылицы о благородном и мужественном характере его братца. Что ж, скрывать свою истинную натуру у него получается отменно. Вот он стоит перед честным народом весь такой справедливый и милосердный: поглаживает и успокаивает Бернадетт, критикует маркиза за его подлость и жестокость… Как будто уже забыл, как отрубил голову собственному правителю, убил его сына и жену. Как будто забыл, как повалив самого Чимина на пол, надругался над ним самым мерзким и унизительным способом. — У тебя остался только отец, Бернадетт, — смотрит на девушку аристократ опасно сузившимися зрачками. — И помни, что он в моих руках. — Не следует угрожать избраннице моего брата, — Пак наконец-то выходит из тени колонны, придерживая в руках, подаренный Хосоком талмуд. — Он из тех, кто вполне себе способен закрыть глаза на правила и превратить вашу авантюру с переворотом в самую большую ошибку жизни… вполне себе возможно, ушедшей… — ему совершенно не хочется поддерживать императора и эту беглянку, но бессмысленные беседы, право, утомляют его. — Вы! — вдруг восклицает Его светлость, и зрачки его становятся полностью белыми, а взгляд во мгновение ока пустеет. — Ваше Высочество, — медленно указывает пальцем на Бернадетт мужчина, — в этих стенах погибель ваша, а эти люди — он окидывает взором братьев, — ваши палачи. Вы будете им вечно одержимы, — говорит маркиз Шин про Чимина Юнги, — а ваша сила вернется к вам в ночи! Пак на последних словах тяжело сглатывает, делая легкий шаг назад от аристократа, а тот всего через пару мгновений приходит в себя, как ни в чем не бывало, и смотря на всех уж как-то излишне потерянно, покидает дворец. Артефактор переводит взгляд на Юнги и находит в его глазах такое же смятение. Чимин однажды слышал про ведьмаков — существ, рожденных из тьмы, кому сами боги судьбы через карты, руны и другие магические предметы нашептывают прошлое, настоящее и грядущее. И бы среди них были те чьими устами боги предпочитали говорить. Герцог многое о них слышал, но никогда не встречался с этими созданиями: многих убили, кого-то взяли в рабство, кто-то сам предпочел скрыться, зная горькую судьбу собратьев. Ведьмаков боялись, а потому оставлять их в живых никто не собирался. Пак вновь оглядывается на Юнги и осознает, что тот также пристально взирает на него. И ему до жути хотелось знать: оттого ли это, что мужчина и вправду им так одержим, или это все потому, что Чимин, вероятно, однажды вернет свою силу, и тогда уже ему ничто не помешает покинуть пределы империи. Они также безотрывно смотрят друг на друга, думая о чем-то своем, пока, наконец, Мин не решает задать вопрос: — Как давно ты знала, что он ведьмак? — Достаточно, чтобы испытывать вину, за то что не предупредила тебя. — Бернадетт, не смея поднять головы, взором прожигает собственные ладони, — Я не думала, что наша встреча ознаменуется пророчеством, я… полагала, что и вовсе не пустишь его на порог, — принцесса мнет складку парчового платья, пытаясь хоть немного успокоиться. — Это уже не имеет никакого значения, — Юнги раздраженно смыкает в тонкую полоску губы, — теперь ничего нельзя изменить. — Остается лишь быть аккуратными в своих действиях. Я приставлю к тебе охрану, тебя будут сопровождать ежесекундно, и как ты понимаешь — придется ограничить твои прогулки вне дворца. — Но… — Никаких «но», — безапелляционно заявляет император покидая тронный зал. — Раз ты согласилась быть моей женой, тебе придется принимать мои условия. Чимин, излишне устав от этой картины, крепче прижимает к себе книгу, направляясь в кабинет, который ему таки помог отвоевать брат. Оказываясь там, он просит подать себе чай, и присаживаясь за стол, вдруг замечает собственную трость покоящуюся у мягкой софы. Артефактор вспоминает, как еще совсем недавно, ходил лишь с помощью нее, волоча собственные ноги, как тяжело опирался на рукоять, пытаясь сделать хотя бы шаг. Он ненавидит это время, о котором напоминает лишь никуда не ушедшая хромота и ночная, порой нестерпимая боль. Герцог рад, что Юнги приводит к нему целителей каждую неделю, которые с помощью магии ставят его на ноги, но эта радость меркнет в осознании, что тот кто сделал его таким — сам император. Именно он приковал его к этому дворцу, именно он настоял на браке с принцессой Ли, именно он разрушил шанс на счастливое будущее, вынудив Чимина покинуть факультет артефакторики. И сколько бы Мин не утверждал, что все его поступки продиктованы исключительно любовью к ближнему, было кристально ясно, что тот не готов отпускать брата. Оставалось неясным: почему. Пак вдруг вцепляется в собственные волосы, мотая головой, и старательно отгоняя от себя дурные мысли, наконец, раскрывает книгу, вчитываясь в первые строки. Сначала написанное кажется нереальным, через несколько десятков страниц забавным, и лишь к середине талмуда — пугающим. Чимин не замечает, как ему приносят чай, и как чашка с ним пустеет в мгновение ока — он слишком поглощен идеей этого чтива. А она пусть и отвратна в своем исполнении, однако, слишком манит: герцог спрашивает себя, готов ли он пожирать пространство для преобразование его в магию, готов ли, подобно отступникам переступать через жизни, для обладания чем-то большим, и смотря на собственные руки, когда-то делавшие удивительные вещи, но сейчас более ни на что не способные, без раздумий отвечает «да». Он вдруг замечает, замечает одинокую розу в небольшой вазочке на столе, и тянет к ней руку. Пак, как и написано в книге, пытается почувствовать, как забирает жизненные силы из цветка, как сок его подвергается метаморфозам, чтобы дать больше энергии. От напряжения сдвигаются к переносице брови и выступает испарина на виске. Артефактор не сдается. Ему нужно понять, ему нужно ощутить это, он должен быть тем кому такие силы подвластны, потому что к магии бездны сродство есть не у всех. Лишь те, кто вышел прямиком из глубин ада, те, чья энергия преобразуется из древнейших истоков могут обратиться к силам. — Вот твой чай, — Аяно ставит небольшую чашку на стол, и не дожидаясь приглашения, садится на стул напротив, протягивая газету, и, наконец, замечает раздосадованное лицо мужа. — Ты вероятно не читал сегодняшнюю газету, а стоило бы… — Зачем? — Чимин цокает языком, захлопывая книгу и убирая ее в ящик стола, затем переводит взгляд на розу и, кажется, расстраивается еще больше. — Его Высочество Ким Тэхен вчера скончался. — некромантка сцепляет руки в замок, смотря совершенно серьезно и не понимая выражения лица напротив. — Этого не может быть, — Пак глупо улыбается, вопросительно вскидывая брови. — Он совсем недавно был на коронации Юнги, и с ним все было в порядке. — Вовсе нет. Он уже тогда достаточно плохо выглядел, но из-за собственного удручающего состояния ты не обратил на это внимание. Герцог не шевелится. Из его рук выпадает чашка, и принцесса едва успевает отскочить от стола, наблюдая, как по нему растекается горячий дымящийся чай. Однако Чимин даже и не замечает, как на его собственных кюлотах образовываются обжигающие до красноты капли, все что он может — взирать на заголовок, гласящий о том, что Шиисиньская империя потеряла своего единственного наследника. Становится слишком жарко — артефактор с силой дергает за ворот рубашки и чувствует, как нарастающий звон в ушах разбавляется стуком перламутровых пуговиц о паркет. — Что с тобой? — едва успев подхватить обессиленное тело, Аяно вытаскивает его на середину комнаты и просит прийти лекарей. — Твои… зрачки… Чимин не ощущает ничего кроме ужаса, охватывающего его с каждой секундой, кроме невыносимой боли в глазах, подобной той, когда их выжигают раскаленным тавро. Он хватается за собственное горло, беспомощно оглядывается вокруг и почти воет, пальцами надавливая на веки. Он слышит отдаляющийся стук каблуков и понимает, что Аяно отходит от него — скорее всего она боится, и это очевидно, потому что она никогда не видела своего мужа таким. — Где он? — в комнату как ни странно вбегает Юнги, и замечая герцога на полу, оказывается подле него в ту же секунду. — Тебе нечего здесь делать, запустишь только лекаря. Всем остальным вход воспрещен. — Я… — дрожащее тело оказывается в крепких объятьях брата, его когти до крови впиваются в спину, держат, что есть мочи, и с каждым противящимся движением напрягаются еще сильнее. — Я так и не поговорил с Тэхеном. — мокрым от слез лицом вжимается в крепкое плечо Пак. Он чувствует, как его охватывает злость — чистая, всепоглощающая, способная уничтожить все на своем пути. Чимин понимает, что сдерживать не высказанные обвинения все труднее, труднее смотреть в совершенно свободные от вины глаза напротив, и тяжелее бороться с желанием заставить испытать Юнги то же, что он терпит долгие годы. Ненависть, слабость и боль. — Он бы все равно умер. — Лучше бы сдох ты! — император шипит, цепляясь за тонкое запястье, ощущая как по ладоням бежит его собственная кровь. Он взирает на своего брата и осознает, что тот вовсе себе не принадлежит. На него смотрит демон — разгневанный, голодный и как никогда сильный. Мин едва ли пытается успокоить брата — последний хватает его за горло, протаскивая по паркету и вдавливая с такой силой, что слышится предательский хруст подъязычной кости. Мужчина хрипит, закатывая от боли глаза, стискивая в собственных руках чужое предплечье. Это не помогает. Его собственной мощи не хватает, чтобы остановить неистовство герцога, не хватает, чтобы взять преимущество. Юнги в эту секунду и рад как ребенок, наконец, сбрасывая с себя груз ответственности за беспомощность самого близкого человека, и страшно ему до безумия. Вовсе не за свою жизнь. — Ты молодец, Чимин, — сквозь слезы, выступившие в уголках глаз, шепчет мужчина. — Я превратил тебя из жертвы в охотника, и пусть я жалею… о тех методах… к которым я прибегал… все же… Ты больше не дашь себя в обиду. — Заткнись! — рычит Пак, нанося удар кулаком точно в челюсть. — Ты, богомерзкое отродье, — он срывает рубашку с бледного от бескровия тела, с презрением взирая на десятки шрамов на нем. — Посмотри на себя! Хочешь сказать, что это стан аристократа? Ты мерзок! — шепчет герцог, впиваясь зубами в покрытое испариной плечо. Юнги скрывается на крик, больше похожий на рев бьющегося в предсмертной агонии зверя. Он жмурит глаза, мечется из стороны в сторону, страшась принять не сколько свою смерть, сколько факт, что его заживо сжирает собственный брат. Мин отбивается из последних сил, выворачивает руки до треска своих же костей, но от этого сопротивления демон напротив лишь входит во вкус. Мужчина трепыхается еще пару минут, прежде чем обмякнуть в ледяных ладонях демона.

***

Удар об обломленную ветку распарывает наискось грудь — Мин шипит от боли, сваливаясь на землю, но тут же заставляет себя подняться и сражаться до последнего. Отступники еще не ушли, а он не из тех трусов, что притворяются мертвыми, дабы зализывать меньше ран. Он оглядывается на офицера и снова идет в атаку, выставляя перед собой магический щит и бросаясь на одного из темных. Последний вновь швыряет его, словно игрушку, и в этот раз, герцог слишком сильно прикладывается головой о дубовый ствол, оглушенный падая наземь. Холодно. Октябрьский ветер забирается под изорванный, забрызганный грязью и окропленный кровью товарищей мундир. Юнги не в силах поежиться; он едва открывает заплывший после удара отечный глаз, смотрит расфокусированно вокруг и понимает лишь одно: он останется здесь, как и все эти солдаты, изорванные отступниками в клочья, вывернутые мясом и внутренностями наружу. Отступники призывают из-под толщи сырой почвы голодных умертвий и обрушивают их ярость на оставшихся в отряде магов-боевиков, после наслаждаясь какофоний криков боли и ужаса, сотрясающих лес. Десятки отрядов приходили на окраину Хиносаи в попытках сдержать тварей, пожирающих чужой резерв, но как правило уходили ни с чем, если и уходили вовсе. Зачастую возвращаться было некому, а если и везло пережить встречу с врагом, то такие маги навсегда теряли рассудок. — Бежим! — Мин слышит голос офицера, и по его щекам текут горькие слезы. Они вновь проиграли. Они снова пошли в бой, глупо надеясь, что спустя десятки поражений, смогут победить. И больше в этот миг обидно даже не за саму неудачу, сколько за то, что отец, которого так яро ненавидит герцог оказался прав: он слаб, беспомощен и бесталанен. Все это время он ел из одной миски с крестьянами, пил грязную зловонную воду, и терпел все невзгоды, чтобы лежать еще одним умирающим телом на поле брани. С уст срывается едва слышимый скулеж, когда на его собственные ноги давит вес целого тела, и это давление с каждым разом усиливается, чтобы после на секунду ослабнуть. По нему бегут солдаты. Он лежит в этом лесу словно часть почвы, лежит, изредка взвывая, когда его задевает очередной дезертир и думает лишь о том, как сильно хочет сделать также. Хочет удрать. Юнги невыносимо хочет домой. Он мечтает лишь о том, чтобы за долгие месяцы вернуться в поместье, чтобы съесть чашку супа, запить ее горячим чаем и наконец лечь на кровать. Настоящую, а не тот соломенный тюфяк, что разложен для него в казарме. Он бы даже не ругал Чимина. Нет, он бы наконец похвалил его за что-нибудь, пусть даже самое незначительное. Пак ведь ни капли не заслужил всей той ненависти, что ему перепадала из раза в раз от единокровного брата. Мин с ужасом взирает, как на его глазах на мальчишку накидываются несколько умертвий, вгрызаясь, куда только дотягиваются их мерзкие зловонные пасти. Солдат вопит до хрипа, когда под желтыми гнилыми зубами ломаются его собственные кости и рвутся сухожилия. Он зовет на помощь выживших товарищей из отряда, но те не бегут к нему, вероятно, они даже не смотрят в его сторону, думая лишь о том, что это их шанс на спасение. Мерзкие трусы. Юнги может и дурак, но никогда в жизни он бы не посмел уйти, зная, что кому-то нужна помощь. Он до боли жмурится, жалея лишь об одном: что не может отрезать себе уши, и ему приходится еще долгие десятки минут слышать чавкающе-заглатывающие звуки, даже сквозь закрытые глаза видеть, как эти твари обгладывают кожу с лица еще живого парня. А затем наступает тишина. Уходят отступники, убегают вглубь чащи умертвия — вокруг лишь слышится завывание ветра и шелест листьев под ним. Герцог перестает от холода, боли и усталости чувствовать свое тело, он лежит, прижавшись щекой к продрогшей земле, разглядывая одним более-менее целым глазом природу вокруг. Он поднимает взор на вековые могучие дубы с черной бугристой корой, на оголившие сухие изломанные ветки кусты, на пожухлую затоптанную подошвами армейских сапог траву. Умирать должно быть безумно страшно, но Мин, кажется, смиряется со своей участью. Быть может, это его наказание, за то что он сделал с Миен и семьей, может, неудачная череда обстоятельств. На поляне в какой-то момент оказывается несколько оленей, осторожно ступающих по человеческим следам. Они бродят среди мертвых тел, выщипывая оставшиеся зеленые пучки травы, и Юнги, наблюдая за ними, впервые за долгие месяцы улыбается. Он никогда не видел этих животных так близко. Но вот они ступают копытами совсем рядом, обнюхивают тела погибших и вновь возвращаются к поискам пропитания. В этот миг герцогу приходит в голову самое глупое решение. Он обветренными бледными губами шепчет заклинание, и вся черная как смоль земля покрывается ковром свежей сочной зелени. Олени вначале испуганно отскакивают, но замерев всего на несколько секунд, вновь продолжают поедать траву, никого вокруг не замечая. Мин прикрывает глаза. Когда-то он думал, что будет пользоваться этим трюком, чтобы удивлять аристократок, дабы потом развлекаться с ними не самым целомудренным образом, но вот сейчас он отдает последние крупицы своего резерва, чтобы накормить оголодавших парнокопытных, и от этого становиться до слез смешно. Такой черствый снаружи и оказывается такой нежный внутри. Где-то неподалеку раздается треск. Олени сначала прислушиваются к звукам, но вновь улавливая движение совсем рядом, бросаются врассыпную. Юнги находит в себе силы осмотреться, насколько это представляется возможным, но ничего не видит — лишь хруст веток и листвы нарушают лесной покой. — Осмотритесь вокруг на наличие живых, — властный мужской голос доносится до ушей, и герцог сначала и не верит, что у него появляется шанс на спасение. — Есть, Ваше высочество. Мин замирает, разглядывая покрытые влажным черноземом носки кожаных сапог. Некто садится перед ним, касается двумя пальцами шеи, нащупывая пульс сонной артерии и облегченно выдыхает. — Есть еще кто-то живой? — Думаю, — с амфорическим свистом шепчет Юнги, из последних сил, морщась от боли, когда его тела касаются чужие руки в попытках оценить масштабы повреждений, — что нет… — Я прошу прощения, что вам никто не пришел на помощь, — в словах незнакомца слышится клокочущее чувство вины, — нам долго пришлось выбивать координаты у генерала. — Мин слышит, как его окружают еще несколько человек, и узнает в их речи целительские заклинания. — По-видимому, он не мог терять людей, а здесь, в попытках помочь вам, уже погибло более тысячи некромантов и боевиков. Юнги никак не отзывается: он изредка хрипит от боли, когда все его раны и многочисленные переломы залечивают, стараясь отвлечься на разговоры аристократа, иногда отвечает на вопросы односложным «да», «нет». Наконец герцога переворачивают на спину и ему удается в лице незнакомца признать кронпринца второй империи. В отличии от него самого, последний выглядит на редкость безупречно: темный строгого кроя мундир, серые, пусть и немного запачканные брюки и черная без единого намека на вычурность треуголка. И пред ним Мин: грязный, смердящий сыростью, смертью и запекшейся кровью в рваной форме и заплывшим, похожим на одну сплошную гематому лицом. — Ваше Светлейшество? — Хосок наклоняет голову вбок, словно пытаясь для себя понять, правильно ли он определил человека перед ним. — Трудно вас узнать в таком состоянии. — Похвально, что вы вообще знаете меня. Герцог вскоре промаргивается, ощущая лишь жуткую усталость и некоторые незначительные немного саднящие раны. Он садится на землю и с благодарностью принимает флягу с чистой родниковой водой, но вместо того чтобы выпить все до дна самому, он подходит к солдату на другом конце поляны. Вернее, к тому что от него осталось. Юнги поливает землю рядом с ним, затем склоняется над изуродованным трупом, снимая с него веревочку с мелкой бусиной. Дешевый артефакт. От бусины фонит какой-то легкой магией, из разряда «на удачу», и Мин крепче ее сжимает, опустошая за пару секунд сосуд. — Его сожрали заживо умертвия, пока эти мрази бежали, спасая собственные шкуры, — цедит сквозь зубы некромант, возвращая флягу. — Прискорбное дело, — констатирует Хосок, пряча ее за пазухой. — Моим долгом будет отвезти вас в поместье, но для начала я предлагаю отобедать. Герцог хочет возразить, но предательски прилипший от голода к позвоночнику желудок совсем не располагает к отказу. Юнги покорно соглашается и молча следует за монаршей особой, периодически оглядывая трупы товарищей, которые в отличии от него самого, эту чащу уже никогда не покинут. — Решили пойти по стопам вашего батюшки? — вдруг интересуется кронпринц, перешагивая через покрытый язвами от магического воздействия труп. — Или служение короне в таком ключе сугубо ваша инициатива? — Мою династию долгие годы связывают с отступниками, — сухо отзывается Мин. — Каждый считает своим долгом намекнуть, что неспроста те твари позарились именно на наше поместье. — Глупцы. Сколько до вас было тех, кто пострадал от их нападения. — Но никто после него не выживал, — констатирует Юнги, выбираясь к широкой более-менее сухой тропе. — Мой род — бельмо на глазу придворной аристократии. — В таком случае, моим долгом будет предложить вам протекцию, — Хосок ускоряет шаг, замечая вдалеке свою бричку. — Вы знаете меня от силы пару часов. Не думаете ли вы, Ваше Высочество, что немного рано вам делать такое предложение? — и несмотря на сомнения, Мин едва заметно улыбается, что таки не ускальзывает от глаз кронпринца. — Мне, пожалуй, хватит долга за свое спасение. — Вы совершенно ничего мне не должны.

***

— Юнги! — подскакивает Чимин, осознавая, что брат приходит в сознание. — Мне так жаль, — император смотрит в красные блестящие от слез глаза и нежно улыбается. — Ты чуть его не убил, — шипит Бернадетт, возвышаясь над изголовьем. — Он для тебя делал все, и вот чем ты ему решил отплатить?! — Бернадетт, — мягко шепчет Мин, переводя взгляд на невесту, — ради всех святых, оставь нас наедине и больше не смей его обвинять в случившемся. Принцесса возмущенно замолкает и выбегает из комнаты, громко хлопая дверью. Юнги взирает на герцога и с ужасом представляет, что тот пережил: у Чимина весь подбородок в крови, руки его дрожат, а лицо белее снежного полотна. Мужчина касается светлых волос и прижимает брата к себе, едва касаясь губами макушки. — Все в порядке. — мужчина стирает жгучие слезы с мокрых бледных щек, и думает лишь о том, как благодарен судьбе за ту встречу с Хосоком. — Я не понимаю, что произошло! Я… — Пак шмыгает носом и вновь срывается на рыдания, сжимая Юнги так крепко, как только может. — Она права, — артефактор вспоминает слова Бернадетт, — я чуть не убил тебя. Я наговорил столько ужасных вещей… — Чимин! — Я просто отвратителен! — последний задыхается от собственного плача и императору не приходит в голову ничего лучше, чем закрыть собственной рукой ему рот. — Послушай, — Мин склоняется над братом, касаясь пальцами его мочки и нежно ее растирая, — помни о том, как тогда сорвался я. Ты ведь помнишь, что я с тобой сделал. Помни о том, как тебе было больно и просто считай, что ты наконец взял реванш. — император уверен, что роет этими словами себе могилу, но еще более глупо было бы с его стороны надеяться, что не вспоминай Чимин случившемся, они смогли бы стать хорошими братьями и, может быть, прекрасной парой. Герцог смаргивает мелкие бусины слез с ресниц, неотрывно наблюдая за Юнги, и убирая его руку, сам тянется к его щеке, запечатляя легкий поцелуй. — В последнее время мне казалось, что большее, чего я желаю — твоя смерть, но только сейчас я понимаю, что это то, чего я больше всего боюсь.