Негласные правила

      Илай плохо спал всю ночь и под утро резко сел в постели, уставившись на прочерчивающиеся на полу полоски солнечного света.       Ему снова приснился сон про смерть отца. Это был даже не кошмар, просто точное повторение событий той ночи, как на кинопленке, где он был сторонним наблюдателем. Знал концовку, остановить не мог.       С течением времени отец стал для него кем-то вроде любимого книжного персонажа из детства: ты веришь в его существование, он вдохновляет тебя, может быть, ты даже пытаешься в чем-то ему подражать. Но в итоге это всего лишь книжный персонаж, и со временем ты забываешь его.       Лицо отца в этих снах становилось все более размытым, Илай постепенно забывал, как он выглядел, как звучал его голос. Но он помнил, что чувствовал, когда отец хвалил его за детские пластилиновые поделки и за успехи в учебе; он помнил, как если он сидели рядом на диване по вечерам, то он неловко обнимал Илая и трепал по волосам. И хоть он своими большими теплыми руками сжимал мальчика слишком сильно, так что Илаю даже становилось больно, он терпел, как будто уже тогда, мальчуганом, знал, что такие моменты надо ценить.       Смерть отца повлекла за собой череду перемен, приведших Илая к тому, где он оказался: его усыновил брат отца, родной дядя, который топил горе после смерти своего младшего брата в выпивке и работе. Свою мать Илай знал только по старым фотографиям и рассказам отца, который говорил ему, что он ‒ последний лучик света, который подарила ему жена, прежде чем погаснуть навсегда.       После таких снов, темных и тягучих, как горячий мазут, где слишком тесно сплетались воображение и воспоминания, Илай просыпался рано, чувствуя себя разбитым. Это утро не стало исключением. Он не пытался заснуть снова, вместо этого он привел себя в порядок и тихо спустился вниз, на кухню, где сделал себе тост, успев выхватить его до того, как тостер радостно и оглушительно дзинькнет.       Зажав его в зубах, он принялся изучать содержимое холодильника. Из гостиной донеслось поскрипывание дивана, на котором всю ночь проспал дядя. Илай выудил картонную коробочку апельсинового сока для себя и бутылку воды для Рэма. Он ведь обещал прийти на стадион, чтобы посмотреть на его пробежку.       Илай подошел к двери, но в спину ему ударил хриплый и разрушающий утреннюю тишину, как кувалдой на стройке рушат стены, голос дяди:       ‒ Куда намылился в такую рань?       Илай замер, положив руку на дверную ручку.       ‒ На пробежку, ‒ ровно ответил он. Не делать резких движений, не шуметь, не злить, все как с диким зверем. Поэтому он не стал вдаваться в подробности, на чью именно пробежку.       Послышалось невнятное мычание и скорбный скрип диванчика, жалующегося на тяжелую во всех смыслах судьбу. Илай, помедлив пару секунд, выскользнул за дверь в осеннее утро. Прохладный свежий воздух, бодрящий тело и вырывающийся наружу уже облачками пара, и только-только разогревающееся солнце, постепенно стерли с Илая ощущение тревоги после тяжелого сна. Он не заметил, как подошел к небольшому университетскому стадиону.       У пластмассовых белых трибун стояла одинокая фигура. Они с Рэмом никогда не договаривались о точном времени встреч, потому что в этом не было необходимости: если один из них опаздывал или, как Илай сейчас, приходил раньше, то второй, повинуясь какому-то необъяснимому закону вселенной, все равно приходил одновременно с первым.       Илай со спины подошел к Рэму и позвал его, но тот не обернулся, продолжая зашнуровывать кроссовки. Тогда Илай положил руку ему на плечо, и Рэм, даже не вздрогнув от неожиданности, поднял на него глаза. Он выпрямился и достал из уха один из наушников. Увидев, что Илай собирается заговорить, он приложил один палец к губам, а второй рукой вставил свой наушник в ухо Илая. Илай почувствовал прикосновение его горячих пальцев на тонкой коже своей ушной раковины. «Follow the sun out of the night, brother, just lean into the light» Рэм покачивал головой в такт песне, прикрыв глаза.       В этом был весь Рэм. Его эмоции выплескивались наружу и всегда были написаны на его лице. Одиннадцать лет назад, когда отец Илая ушел из жизни, и Илай рассказал об этом, Рэм плакал вместе с ним так сильно, как будто сам потерял отца, чтобы выплеснуть всю печаль.       Но и хохотал он так, что заражал всех вокруг, заставляя улыбнуться даже угрюмого Илая. Он любил всем сердцем, без остатка. Он ненавидел на три поколения вперед. Он увлекался, погружаясь целиком. Эмоций Рэма хватало на них обоих ‒ этих эмоций хватило бы на целый маленький мир. Их мир. Может быть, именно за это он и любил Рэма, который заставлял его сердце биться чаще и мог развеять тучи в его душе вовремя брошенной шуткой.       Илай устроился на первом ряду и одиноким зрителем наблюдал за бегом Рэма. Он был по-детски рад тому, что на этом месте сейчас был именно он, а не «олененок». При мысли о последней Илай неосознанно сжал ледяные руки в кулаки в карманах куртки. Он не мог не признать, что эта милая теплая девочка с испуганным лицом, вьющимися каштановыми волосами и свитерами крупной вязки подходит Рэму на роль подружки. В отличие от него.       Безысходность этой отнюдь не внезапно посетившей его мысли, похоже, отразилась на его лице, потому что Рэм, закончив очередной Боже-сколько-можно-бежать круг, остановился возле него у трибун. Он утер пот со лба напульсником и подмигнул Илаю:       ‒ Сейчас, я скоро закончу и добудем тебе кофе, а то у тебя страдание на лице написано.       Илай поднял на него глаза и беспомощно ответил:       ‒ Отлично, спасибо.       ‒ И что, даже не съязвишь? ‒ прищурился Рэм, наклоняясь к нему и тыльной стороной ладони прикасаясь ко лбу. ‒ Ты не болен? У тебя даже глаза стали разного цвета.       Илай отшатнулся от его руки, как одержимый от святой воды, и постарался взять себя в руки.       ‒ Беги давай уже, марафонец-курильщик! Иначе больше сигарет в рот не возьмешь.       ‒ Хм-м… Ладно, пойдет, ‒ протянул Рэм, и окинув его, на всякий случай, взглядом еще раз, побежал дальше.       Илай приложил руку ко лбу. Он признается Рэму. На университетской вечеринке первокурсников. Едва ли это будет сложнее, чем тогда, когда он рассказал, что он гей. Неприятнее будет смиряться с последствиями: потерять дру… В его кармане завибрировал телефон.        «Утро! Взять тебе кофе? Если да, то какой?»       Сообщение от Марка. Илай моргнул пару раз, подумав, сколько баллов по шкале странности получает Марк. Они же и двух недель не знакомы, а он ведет себя, как будто они друзья. Но еще страннее было то, что в Илае не проснулось то привычное раздражение, которое появлялось в нем, когда кто-то назойливо пытался стереть его границы допустимой близости в общении. Вообще-то, он был даже не против увидеть эти карие глаза. И, разумеется, выпить кофе. Илай ответил на сообщение.       Никто никогда точно не скажет, в какой конкретно момент традиция становится традицией: что-то происходит единожды, а потом повторяется снова и снова, и, спустя время, все решают, что это традиция. Если бы Илая сейчас спросили, как получилось, что за неделю каждодневная прогулка до стадиона к Рэму и потом отогревание за кофе с Марком стали для него традицией, он бы не ответил.       Ему нравилась компания Марка, и Илаю вполне легко давалось поддерживать общение с ним, поэтому он мысленно решил сделать Марка своим спасательным кругом на то время, когда Рэм отдалится от него, в чем он не сомневался. Он решил признаться Рэму, потому что быть отвергнутым лучше, чем находиться в подвешенном состоянии, когда посягательство на внимание Рэма со стороны любого, особенно «олененка», отдается разрядом ревности по всему телу.       Неделя тянулась медленно, неохотно, но и она подошла к концу, и тогда к университетскому клубу начали подтягиваться стайки студентов: первокурсники, курсы старше и без пяти минут выпускники, вместе с которыми пришли и Илай с Рэмом, Марком и Линой.       Они остановились на крыльце, и Рэм с Линой синхронно достали из карманов своих курток сигареты. Илай с Марком переглянулись, как люди, которые не курят сами, но всегда ждут своих друзей, которые перед началом чего бы то ни было просто обязаны покурить.       Рэм посмотрел на Илая, затем на пачку сигарет, и медленно убрал последнюю обратно в карман. Илай улыбнулся и кивнул, а Лина удивленно приподняла бровь, посмотрев на Рэма. Он пожал плечами:       ‒ Что-то вроде спора, не спрашивай.       Привычным движением он запустил руку в карман Илая и достал зажигалку, чтобы дать Лине прикурить. На этот раз настал черед Илая ловить на себе вопросительный взгляд Марка.       ‒ Что-то вроде привычки, не спрашивай, ‒ ответил он, пряча протянутую зажигалку обратно в карман.       Внутри клуба было темно, играла музыка, по углам сбившиеся группками стояли первокурсники и оглядывались кругом, словно ища того, кто сделает первый шаг.       ‒ Ну, что я говорил, ‒ вздохнул Рэм, окидывая взглядом собравшееся уныние.       ‒ Мне так нравится эта песня! ‒ воскликнула Лина. ‒ Пойдем! ‒ она потянула Рэма за руку, и он, почти не сопротивляясь, кинул извиняющийся взгляд на Илая и Марка, как бы говоря: «Совсем ничего не мог поделать», и вышел с «олененком» в центр зала.       ‒ Нельзя оставлять их там вдвоем, ‒ рассмеялся Марк и легко подтолкнул Илая в поясницу в зал. Они танцевали вчетвером.       Когда Илай достал из рюкзака бутылку для воды, в которой они принесли виски, и начал передавать друзьям, к ним в центр зала начали подтягиваться люди. Вечер начался.       Илай не любил терять контроль над собой, но сегодня ему необходимо было притупить все чувства, потому что перед его взором постоянно мелькали лица Рэма и «олененка». Они смеялись и любовались друг другом, и наверняка Рэм чувствовал, как пахнут ее волосы, и наверняка хотел поцеловать ее, и это было так правильно, что как бы Илай не старался, он не мог представить на ее месте себя.       Он продолжал танцевать и пить, и чувствовал, что все время Марк был рядом с ним. Он улыбался Илаю, и весь его образ ‒ глубокие темные глаза, черные волосы, небрежно собранные на затылке, серебряная сережка в ухе ‒ будили в нем воспоминания о сказках про восток, джинов в магических лампах и кинжалах, спрятанных в складках шаровар.       Время текло медленно, а может быть наоборот, очень быстро, Илай потерял его счет в темноте этого зала, музыке и движении. В один момент он оказался в небольшой комнате, соединенной с залом. Он, Марк, Рэм с «олененком» и еще какими-то студентами, имен которых он не знал.       ‒ А теперь нам нужно узнать друг друга получше. Сыграем в «Правда или действие». Я буду раскручивать бутылку и задавать вопросы, ‒ Лина помедлила, а потом ее губы расплылись в улыбке, которую Илай, не будь он пьян, охарактеризовал бы как хитрую. ‒ Или придумывать действия. Кто выполняет условия ‒ пьет.       Она положила в центр импровизированного круга пустую стеклянную бутылку и по-турецки скрестила ноги. Все затаили дыхание, как на спиритическом сеансе. Рэм неловко наклонился вперед, опершись на одну руку.       ‒ Но я хочу, чтобы ты тоже участвовала! ‒ шутливо проныл он.       Лина повторила его движение, словно глядя в зеркало, и указательным пальцем легонько ткнула его в лоб, заставив покорно усесться на место.       ‒ Если честно сыграешь, то станешь следующим водой, ‒ пообещала она.       Илай сидел слева от Рэма, а ровно напротив него, рядом с Линой, сидел Марк. Лина раскрутила бутылку, и игра началась. Первые ходы все были осторожны, выбирали правду. Рассказывали. Пили. Бутылка ни разу не указала на Илая, но это не мешало ему потягивать виски с колой из стаканчика Рэма. С губ пьянеющей и довольной Лины на тех, кто выбирал правду, пикировали вопросы, начиная от: «Когда ты первый раз поцеловался?» до «Ты предпочитаешь быть сверху или снизу?».       Когда она сильно крутанула бутылку, так что та сделала несколько полных оборотов и указала на Марка, и он выбрал правду, Лина спросила его:       ‒ За что тебе стыдно в своей жизни?       Марк задумчиво склонил голову набок, как будто вопрос был серьезным и ответ требовался соответственный. Собравшись с мыслями, он окинул слушателей взглядом, отличным дополнением к которому стал бы фонарик, подсвечивающий лицо снизу, и с самым серьезным видом начал:       ‒ Мне было четырнадцать. Моему однокласснику исполнялось пятнадцать, и он позвал друзей к себе домой. Он позвал меня и девчонку, которая мне нравилась. Мартиша. Но мне она разрешала звать ее Марти.       Девушки в кругу издали звук, явно обозначающий умиление, а Илай невольно прислушался. Марк продолжал.       ‒ Он утащил у отца бутылку портвейна, и мы все напились. Тогда я почему-то решил, что мне все по плечу. Я пошел прямо к Марти, развернул ее за плечи, потому что она разговаривала с кем-то, и хотел поцеловать ее, но… вместо этого блеванул ей на новые босоножки. Больше она со мной не разговаривала и уж тем более не пила, ‒ удрученно закончил Марк, проведя рукой по лицу.       ‒ Нда-а, что тут скажешь, ‒ ответила Лина, протягивая ему заслуженный стаканчик. ‒ Надеюсь, сегодня все разойдутся в чистой обуви, даже если окажутся в опасной близости от тебя.       ‒ Лучше выпить за красивые поцелуи, ‒ засмеялся Рэм и вытянул руку со стаканчиком в центр круга, и остальные последовали его примеру.       Поверх сведенных стаканчиков Илай поймал на себе пристальный взгляд Марка. Игра продолжалась. Бутылка сделала три полных оборота и горлышко медленно, словно нехотя, остановилось напротив Рэма. Милое личико Лины расплылось в хитрой ухмылке, и Илай мысленно посочувствовал Рэму: что бы он ни выбрал, правду или действие, его ждет моральное поражение.       ‒ Правда или действие, м? ‒ спросила Лина, кинув театрально томный взгляд на откинувшегося на руку Рэма.       ‒ Пусть будет… действие, ‒ с вызовом ответил ей Рэм. ‒ И если я выполняю его, то становлюсь следующим ведущим, идет?       Лина пожала плечами:       ‒ Идет.       Интуиция Илая сообщала ему на повышенных тонах, что это плохо. Но он слышал ее, как будто через ватную подушку. А зря.       ‒ Тогда… ‒ задумчиво протянула Лина, ‒ ты должен… ‒ обвела взглядом всех присутствующих и чуть дольше задержалась на Илае, ‒ по-французски поцеловать человека с разноцветными глазами. ‒ явно довольная собой закончила она. Олененок превратился в дьяволенка.       Девушки, сидевшие в кругу, одобрительно загудели, а та, что сидела рядом, хлопала Лину по плечу. Парни хлопали себя по лбам. Илай успел поймать на себе изумленный взгляд Марка, прежде чем как во сне услышал слова Рэма:       ‒ Что ж, я знаю только одного человека с такими необычными глазами.       Когда Илай повернул к нему голову, медленно, как будто на месте Рэма сидел какой-нибудь монстр вроде Чужого, то на него в упор смотрели два желто-зеленых глаза с таким знакомым прищуром. Он бы сказал, что они смотрят слишком серьезно для человека, пившего весь вечер.       ‒ Иди сюда, мальчик мой. Не дай мне проиграть кон, ‒ обратился к нему Рэм, и сквозь шум колотящегося сердца Илай расслышал смех, довольный гул и присвистывания на фоне.       Он невольно отпрянул, но Рэм протянул руку, легко положил ее на затылок Илая и осторожно притянул его к себе. Илай был слишком ошарашен тем, что должно было произойти, чтобы сопротивляться. Он не видел никого, кроме Рэма, который был так близко, что перехватывало дыхание, и не слышал ничего, кроме шума собственного сердцебиения.       Илай схватил Рэма за плечо, как будто это могло сдержать его от того, что он собирался сделать. И вдруг время замерло, и Илай забыл, что это всего лишь игра. Он почувствовал прикосновение горячих мягких губ к своим собственным, и его хватка на плече Рэма ослабла. Илай хотел отстраниться, но ему не позволяла сильная рука, соскользнувшая с затылка на шею и удерживающая его на месте. Рэм медленно провел ею по подбородку Илая и слегка надавил большим пальцем, заставляя его приоткрыть рот. Илай послушно разомкнул губы.       Он не мог больше сопротивляться ‒ не хотел. Но какое-то ощущение неправильности происходящего продолжало ноющей болью отдавать где-то за грудиной. Язык Рэма, на котором оставался горьковатый привкус спиртного, проник в рот Илая, не давая ему опомниться. Рэм полностью владел ситуацией, и Илаю оставалось лишь расслабиться и подчиниться. Он положил руку Рэму на грудь, не отдавая себе в этом отчета, и почувствовал, что его сердце колотится так же часто, как и у него самого. Он ответил на поцелуй Рэма.       Илай не знал, сколько прошло времени ‒ возможно, маленькая вечность.       Когда Рэм отпустил его, убрав руку с подбородка и отстранившись, то мгновение помедлил и заглянул Илаю прямо в глаза, как будто ища в них что-то, прежде чем повернуться лицо в круг. Под свист и аплодисменты он вытянул вперед правую руку, сложив пальцы пистолетом, и шуточно выстрелил в Лину. Она, смеясь, протянула ему заслуженный стаканчик рома с колой и признала свое поражение.       ‒ Налейте и Илаю то… Илай? ‒ Рэм посмотрел на пустующее место, где сидел его друг, и оглянулся на удаляющийся силуэт в синем свитере. ‒ Пойду верну его.       Рэм начал подниматься, но его остановила тяжелая рука Марка, опустившаяся ему на плечо.       ‒ Останься, я схожу за ним сам, ‒ сказал Марк, направляясь к двери.       Илай, прижимая руку к горящим губам, вышел за дверь в зал с музыкой и медленно брел мимо танцующих к выходу на крыльцо. Выйдя на улицу, он погрузился в ночной осенний холод, но даже он не смог сбить жар, поднимающийся от груди Илая, по его шее, к щекам. Его лицо пылало. От стыда, от счастья, от стыда, что чувствует счастье, и что этому счастью никогда не бывать.       Он стоял и тяжело дышал, вглядываясь в сумерки, как будто там мог крыться ответ на его смятение. Как же глупо теперь прозвучит его признание.       ‒ Илай? ‒ раздался голос позади него.       Он обернулся. Марк оттолкнулся от закрытой двери, к которой прислонялся, и шагнул к Илаю.       ‒ Он… нравится тебе?       Тихо произнесенный вопрос прозвенел в воздухе как последняя доигранная нота. Илай резко развернулся всем телом и посмотрел ему прямо в глаза.       ‒ О чем ты?       ‒ Ты знаешь, о чем я, ‒ терпеливо сказал Марк, подходя ближе, так что Илай невольно уперся поясницей в железные перила. ‒ Думаешь, не видно, как ты на него смотришь этими своими невероятными глазами и не замечаешь никого вокруг?       Что-то внутри Илая надломилось и треснуло. Если бы его сердце вскрыли, то внутри оказались бы улыбки Рэма, выражения его лица, когда он смеется, плейлисты, которые он слушает.       ‒ Он особенный, ‒ сдаваясь, ответил Илай. Он отвел взгляд, чтобы не смотреть Марку в глаза. ‒ Я очень дорожу им как лучшим другом. Его никто не сможет заменить. Только вот я не знаю, чувствую ли я только то, что может чувствовать друг. Я хотел сказать ему…       ‒ …но боишься потерять его, ‒ закончил Марк, и Илаю показалось, что в его глазах промелькнула печаль.       ‒ Я так устал все портить собственными руками, ‒ прошептал Илай, опуская голову, и слова вылетели наружу с облачками пара.       Вдруг он почувствовал, как две руки легли на его плечи.       ‒ Хэй, взгляни на меня, ‒ сказал Марк мягким, вкрадчивым голосом. Илай поднял взгляд, и его окутало теплом, исходящим от этого человека: от больших рук, глубоких темных глаз и голоса. ‒ Ты ничего не портишь. То, что ты чувствуешь ‒ это самое прекрасное и чистое чувство. Ты счастливчик. И это чувство нельзя подменить ничем другим. Если бы вы стали встречаться, то это перечеркнуло бы всю ту прелесть вашей близкой дружбы, которую вы храните и в которую ты влюблен.       ‒ Но почему мне больно, когда он танцует с Линой?       ‒ Ты боишься, что он променяет тебя на нее. Но это просто невозможно, потому что вас связывает то, что находится здесь, ‒ он положил руку Илаю на грудь, туда, где билось его сердце. ‒ Вашу связь и так не порвать. Думаю, он догадывается о твоих чувствах.       Он выпустил Илая из своих рук.       ‒ Хочешь сказать, что мне не стоит говорить об этом Рэму?       ‒ Говорить Рэму о чем? ‒ раздался веселый голос у Марка за спиной, отчего он обернулся, а Илай выглянул у него из-за плеча.       В дверях стоял Рэм, держа в руках куртку Илая. Пошатываясь, он подошел и протянул ее ему.       ‒ Пошли внутрь, хватит сплетничать, ‒ позвал он, обхватив Илая за шею и повиснув. ‒ Ну и холодина тут.       Рэм всегда будет Рэмом. Как бы ни было больно, Илай понял, что лучше его отношениям с Рэмом оставаться тем, чем они являются сейчас. Он поддержал Рэма за бок и повел его к двери.       ‒ Пойдем, мистер Нулевая Переносимость Алкоголя, ‒ сказал он, и Марк улыбнулся.       Марк придержал дверь, пропуская двух лучших друзей вперед, а затем зашел следом за ними.