Негласные правила

      Ему стало легче. Илай не мог понять, как паре простых предложений Марка удалось подарить ему такое спокойствие. Как будто с его плеч сняли груз. Как будто в этой паре предложений крылось давно и неосознанно принятое Илаем решение оставить чувства к Рэму нетронутыми, и они лишь ждали оказаться произнесенными и услышанными. Ведь иногда всего-то и необходимо услышать из уст другого человека то, что мы уже давно решили для себя сами. Услышать как совет. Получить как индульгенцию. Как поддержку. И тогда становится легче, словно кто-то принимает сложные решения вместе с тобой.       Все постепенно вставало на свои места.       Через день после университетской вечеринки, который Илай провел с белым шумом в голове и оставленным в комнате телефоном, помогая дяде в автомастерской, он обнаружил себя стоящим лицом к лицу с Рэмом и «олененком». Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, какие новости его ожидают.       Рука Рэма покоилась на плече Лины, а ее кисть исчезала в кармане куртки Рэма. В самой этой позе ощущался какой-то дух собственничества, но настолько нежный, что у Илая на мгновение защемило сердце и захотелось отвернуться. Но только на одно мгновение.       Лина радостно прощебетала о том, что они начали встречаться, и о том, какой Рэм милый (как будто Илай этого не знал), и о том, что они должны сходить куда-нибудь втроем. А Рэм переводил взгляд своих глаз, которые, даже если прикрыть низ его лица рукой, выдавали бы улыбку, с Лины на Илая, словно ожидая его ответа. Пары простых предложений.       Илай потер шею, собираясь с духом. Иногда эту пару предложений бывает трудно произнести.       ‒ Я рад за вас, ребят, ‒ сказал он и постарался улыбнулся. ‒ Хороший выбор, он славный парень, ‒ обратился Илай к Лине, отчего она засмеялась и уткнулась носом Рэму в плечо. ‒ Надеюсь, это поможет тебе занять первое место на марафоне, ‒ обратился он к Рэму.       Илай стоял перед ними и у него было такое ощущение, словно он только что выронил из рук бесценную хрустальную вазу, и она разбилась у его ног на тысячи мелких переливающихся на свету осколков, притягивающих взгляд своим блеском, но которые, как бы того ни хотелось, склеить уже не получится, отчего оставалось только ощущение невозвратимости момента. Илай спрятал холодные руки в карманы куртки.       Рэм несколько мгновений смотрел на него пристальным взглядом, из-за которого Илаю вдруг ужасно захотелось повнимательнее изучить сбитые носки своих кедов.       ‒ Придешь сегодня после пар посидеть со мной на пробежке? ‒ наконец спросил Рэм. ‒ Вместе с Линой возьмете кофе.       ‒ Я… ‒ нет, он еще не готов сидеть и быть третьим лишним рядом с Рэмом, ‒ должен помочь сегодня дяде. Идите вдвоем. ‒ он помедлил. ‒ Ты же знаешь, какой сегодня у тебя должен быть результат по времени.       Рэм поморщился.       ‒ Да, ‒ протянул он. ‒ Ладно, вечером расскажу тебе, получилось ли, если не ударю в грязь лицом.       ‒ Расскажи, даже если ударишь, ‒ мягко улыбнулся Илай.       Все постепенно вставало на свои места.       По поводу помощи дяде ‒ Илай соврал лишь отчасти. Он действительно хотел увидеться с дядей этим вечером, потому что весть следующий день тот бы не появился дома, оставаясь на смене.       Илай хотел признаться дяде в том же, в чем признался Рэму. Чтобы расставить все точки над i. Чтобы в его жизни не оставалось недосказанностей. Или, возможно, он просто хотел получить от дяди эмоциональный отклик, чтобы отвлечься на него от тихого, но все еще стоящего в ушах и в груди звона той хрупкой вазы, выскользнувшей из его рук.       Он не виделся с Марком в тот день, потому что занятия проходили в разных корпусах университета, и ему пришлось пить кофе одному. Как бы то ни было, маленький кофейный ритуал придал ему сил. Он мог себе представить, какая реакция будет у дяди на его признание, и был готов к ней, как был бы готов человек, у которого однажды от усталости подгибаются ноги, он падает на колени и говорит: «Да делайте со мной все, что хотите».       Илай поглядел в низко нависшее небо, на котором медленно, но верно, сползались свинцовые тучи. Наверняка к вечеру пойдет дождь. Он подумал, что Марку с Симой придется шлепать по лужам в старом парке. Может, он составит им компанию?       Вернувшись после занятий, Илай не стал заходить домой, снимать куртку и скидывать сумку в комнате, а сразу направился в гараж, где в свете одиноко свисающей с потолка, пронзительно яркой лампочки его дядя чистил инструменты перед своей сменой. На мгновение он задержался в воротах гаража, прислонясь плечом, и всматривался в спину и опущенный затылок дяди.       Широкие плечи, на которых лежала тяжелая ноша, не сгорбились, крепкие руки не опустились, они работали отточенными опытом движениями. Если на секунду забыть о том, что эти руки не знали ласки, и что эта спина не таскала на себе хохочущего Илая, то Илаю казалось, что перед ним стоит отец. Стоит позвать, и он обернется и улыбнется, и все будет так, как должно быть. Отец бы понял.       ‒ Дядя?       Мужчина не обернулся. Он на мгновение приостановился в своем занятии, закинул полировочную тряпку на плечо и, потянувшись за инструментом на полку, ответил:       ‒ Илай. Деньги на ужин возьми в куртке. Завтра с утра я ухожу на смену.       Илай ничего не ответил и шагнул в гараж. Услышав его приближение, мужчина обернулся, и Илай почувствовал на себе тяжелый взгляд голубых глаз с нависшими веками.       ‒ Что-то еще? ‒ спросил дядя.       ‒ Да, ‒ ответил Илай, сглотнув комок в горле. Он услышал, как по железным дверям гаража начали ударять первые капли дождя. ‒ Я хотел кое-что тебе сказать.       Он знал, что слова «я хотел поговорить» не возымеют эффекта в случае с его дядей ‒ едва ли глагол «поговорить» был в его словаре. Мужчина медленно развернулся и оперся на стол, где лежали его уже начищенные и еще нет инструменты. Он стянул тряпку с плеча и начал протирать руки.       ‒ Я слушаю.       Дальше события развивались как в замедленной съемке. Два слова, пан или пропал. Скорее всего пропал.       ‒ Я гей.       Не было нужды переспрашивать, правда ли это, потому что с дядей они говорили только по делу. Смерть любимого человека ‒ брата и отца ‒ сделала обоих замкнутыми и не желающими, не умеющими тратить слова попусту. Илай смотрел прямо в глаза дяде. Он видел, как тот замер, и по его лицу пробежала дрожь отвращения. Он видел, как дядя медленно отложил тряпку на стол, сжал и разжал пальцы правой руки. Илай стоял на месте, его сердце колотилось о ребра, он знал, что сейчас произойдет.       Удар пришелся по челюсти, Илай сильно прикусил губу, его голова мотнулась вправо. Он отступил назад. В ушах стоял странный звон, сквозь который донеслись слова дяди:       ‒ Сегодня дома не появляйся. Не могу на тебя смотреть.       ‒ Хорошо.       Илай чувствовал вкус крови во рту. Крови и горечи. Он развернулся и хотел было шагнуть на улицу, когда услышал тихое: «Илай». Настал его черед замереть, не оборачиваясь.       ‒ Он бы принял это. Но мне нужно время.       Первый раз дядя упомянул отца. Сердце Илая сжалось.       ‒ Да, дядя, ‒ ответил он и шагнул за двери гаража.       Он не чувствовал обиды, злости или ненависти. Илай не чувствовал ничего, кроме капель воды, которые, одна за другой падали на его горячее лицо, как будто стремясь догнать и перегнать друг друга, пока не превратились в плотную завесу дождя. Он шел и смотрел вперед, в серую даль, и не было ничего, кроме сейчас, и не было ничего, кроме странного абсолютного спокойствия и смирения, окутавших его и оставивших в голове вакуум вместо мыслей.       Черный мокрый асфальт под его ногами незаметно сменился гравиевой тропинкой, на которой хватило бы места для двоих, и Илай понял, что, сам того не осознавая, подошел к парку. Окружавшую его тишину нарушали только легкий хруст гравия под ногами и шум дождя. Илай впитывал каждой клеточкой своего тела тот покой, который дарила ему пустота мокрого осеннего парка. Здесь не было места словам, да в них и не было необходимости. Илай был на ты с одиночеством, когда оставались только он и тишина.       Он начал приходить в себя. Эмоциональное напряжение последней недели спало до нулевой отметки, и он чувствовал себя выжатым, усталым, но спокойным. Он знал, что все встает на свои места. Илай сел на мокрую скамью под еще не зажженным фонарем и осторожно прикоснулся к щеке, куда попал кулак дяди. Место было горячим, и тупая боль от прикосновения отдала в зубы и в голову, он прикрыл глаза. Илай мог представить, какой расползется синяк. Капелька крови с раскушенной губы упала на промокшую рубашку под не застегнутой курткой и расплылась небольшим пятном. Ну и видок у него сейчас. Рэм бы до смерти захотел услышать историю о том, как так вышло.       Начало темнеть, дождь стих, фонарь над его головой зажегся, а Илай продолжал сидеть. Он вытащил из кармана куртки зажигалку. Щелк. И Илай завороженно смотрит на танцующий огонек. Может быть, сейчас он и хотел бы покурить. Щелк.       Где-то рядом с ним раздался хруст гравия. Кто-то еще искал одиночества в парке или бежал от собственных мыслей. Холод начал пробираться под его куртку, заставляя спину покрываться мурашками.       ‒ Илай?       Нет, этого не может быть. Под его взглядом оказались пара кроссовок и пара кремовых лабрадоровских лапок, испачканных в грязи. Илай поднял голову и посмотрел на подошедшую девушку. Он видел ее недавно, на фотографиях вместе с Марком. Его сестра. Что ж, похоже, он недооценил свой вид, потому что в ее темных глазах, таких же глубоких и таинственных, как у ее брата, внимательно его изучивших, сменился целый спектр эмоций: изумление, беспокойство, смятение, сожаление.       ‒ Привет, ‒ спокойно ответил Илай, не выдержав этой немой сцены. Он надеялся, что губа уже не кровоточит, а синяк еще не слишком сильно заметен. Но улыбаться было больно. ‒ Как ты меня узнала?       Насущный вопрос, учитывая, что после той вечеринки, где она познакомила его с Риком, они не виделись. Девушка подошла ближе и села рядом с ним. Сима поставил передние лапы на скамью рядом с Илаем и принялся вилять хвостом, ожидая, когда его почешут за ушком. Что Илай и сделал, шепнув ему: «Привет, малыш».       ‒ Марк показывал мне фотографии тех, с кем учится, и показал тебя. Я узнала тебя, это ты был на вечеринке летом… Ты меня тоже вспомнил? Я Мара. Что с тобой случилось? ‒ быстро затараторила Мара, что отличало ее от брата. Но голос был такой же бархатный, только чуть выше.       Илай спрятал руки в карманы куртки, заметив, что она кинула быстрый взгляд на его костяшки. Один путь к отступлению был отрезан ‒ уже не сказать, что он подрался, ведь следов крови или ссадин на его холодных руках не осталось. Мара испытующе на него смотрела, пока Сима, до этого надеявшийся, что они с хозяйкой скоро пойдут продолжать прогулку, обиженно уселся на гравий спиной к Илаю и Маре.       ‒ Пойдем, пройдемся еще, Сима хочет гулять. ‒ ответил Илай, поднимаясь со скамьи. ‒ Расскажу по пути.       ‒ Ладно, пойдем. Уже темнеет, ‒ немного удивленно сказала Мара и тоже поднялась.       Они шли рядом, и Илай чувствовал, что от нее исходит то же странное располагающее тепло, которое окутывало его, когда Марк был с ним. Илай просто и прямо рассказал Маре свою историю, потому что не было сил придумывать что-то, не вплетая дядю. Она остановилась, молча снизу вверх посмотрела ему в глаза и крепко его обняла.       ‒ Оставайся у нас с братом сегодня, а завтра вернешься и поговоришь с дядей, ‒ шепнула она ему на ухо.       На сопротивление сил тоже не оставалось. А может быть, он просто хотел увидеться с Марком. Хотел оказаться в доме этих людей, источающих тепло. Хотел, чтобы его руки согрелись от этого тепла. Он шел за Марой следом, а когда она оборачивалась и говорила, что они почти пришли, то чувствовал себя, как второй Сима.       Они втроем поднялись на крыльцо, и Мара открыла дверь своим ключом. Сима радостно проскользнул меж их ног внутрь. Мара подтолкнула Илая внутрь и ободряюще улыбнулась. Ну точно как будто ему двенадцать. Она включила свет в небольшой прихожей и, не снимая с Симы ошейника, крикнула куда-то в глубину дома:       ‒ Марк! Вымой Симе лапы!       Секунд тридцать ничего не происходило, но потом из конца коридора раздался особо раздраженный скрежет отодвигаемого стула и шаги. Голос Марка раздался еще до его появления:       ‒ Мара, слушай, я, конечно, люблю С…       Марк резко замер, когда дошел до прихожей остановился перед сестрой и Илаем.       ‒ У нас гости, ‒ как ни в чем не бывало сказала Мара, вешая свою куртку на крючок сбоку от входной двери.       Илай понял, почему Марк был раздражен просьбой сестры: она, вероятно, отвлекла его от картины, над которой он работал. На нем была надета на вид заношенная бежевая рубашка без пуговиц, с длинными рукавами и растянутым горлом, приоткрывающим ложбинку на шее, и вся она была покрыта пятнами краски, разводами самых невообразимых оттенков и прочими следами творчества. Из так же небрежно собранного на затылке пучка выбивалась пара волнистых прядок, обрамлявших лицо.       ‒ Привет, ‒ сказал Илай, как будто само собой разумеющимся было его присутствие в доме Марка вечером посреди недели с разбитой губой.       Марк проигнорировал приветствие и широкими резкими шагами подошел к нему, так что Илай чуть было не отшатнулся назад. Марк протянул руку и аккуратно повернул его лицо за подбородок к свету.       ‒ Что… что с тобой случилось?       Илай не успел даже собраться с мыслями, как объяснить ситуацию, когда на выручки ему пришла Мара, вложившая в свободную руку Марка поводок Симы.       ‒ Пострадал из-за собственной смелости. Марк, займись Симой, а я помогу Илаю.       Марк кинул на сестру сердитый взгляд темных глаз, который потерял свою силу под сверкающим взглядом точно таких же темных глаз. Молчаливая битва кончилась капитуляцией Марка, который, извинившись перед Илаем, пошел мыть лапы собаке, а Мара повела Илая за собой на кухню, где начала обрабатывать его ранку на губе перекисью.       Она хлопотала возле него, как молодая мамочка хлопотала бы над сыном своей подруги, который пришел на день рождения к ее собственному сыну и неудачно где-нибудь упал. Илаю было и неловко, и до ужаса приятно (за что тоже неловко) от ее внимания. Когда Мара протянула ему полотенце, в которое был завернут пакет с кубиками льда, чтобы он приложил к щеке, на кухню зашел Марк.       ‒ Теперь-то ему лед зачем? Уже поздно, синяк же появился, ‒ хмыкнул он, со скепсисом наблюдая за стараниями сестры.       ‒ Чтобы он больше не стал, ‒ огрызнулась Мара, взяла руку Илая и поднесла ее к полотенцу со льдом, приложенному к щеке. ‒ Держи здесь.       ‒ Правда, спасибо, но я… ‒ начал было Илай, потому что на самом деле он был согласен с Марком. Он осекся, поймав на себе недовольный взгляд Мары. ‒ Спасибо.       Марк покачал головой и обошел стол, приближаясь к Илаю.       ‒ Слушай, Мара, он не один из твоих молокососов, не включай режим гиперопеки, ‒ он аккуратно забрал из рук Илая полотенце и положил на стол. ‒ Лучшим средством сейчас будет горячий душ. И ужин. Тоже горячий. ‒ выразительно приподняв бровь, произнес Марк, глядя на сестру.       Мара медленно выдохнула.       ‒ Ладно.       Марк довольно ухмыльнулся.       ‒ Пойдем, Илай, я покажу, где душ.       Илай последовал за Марком по коридору.       ‒ Что за молокососы? ‒ спросил он.       ‒ Да у нее их штук двадцать, если не больше. Она преподает в начальной школе. Дети ее любят. ‒ отозвался Марк.       ‒ Она очень добрая.       ‒ Ну да. Особенно сегодня, ‒ Марк остановился напротив двери и развернулся. ‒ Видимо, на нее тоже действуют твои очаровательные глаза. Потому что я горячих ужинов не видел уже несколько недель. ‒ Он отрыл дверь и пропустил рассмеявшегося Илая в ванную комнату. ‒ Я пойду поищу тебе одежду.       Илай был невероятно благодарен, что вопросы Марк оставил на потом. Может, это тоже было негласным правилом друзей ‒ сначала помочь, потом все выяснять. Горячая вода обжигала кожу, и по спине побежали мурашки, но постепенно он привык, и почувствовал, что его руки и нос согрелись. Что бы сказал его дядя, узнай он, что Илай оказался с ночевкой в доме у парня?       Сейчас эта мысль, как и любая другая, казалась такой далекой, почти эфемерной, и струи воды медленно смывали с Илая все страхи, все сомнения, оставляя на этот вечер только приятную усталость. Он выключил душ и обернул полотенце вокруг талии. Подойдя к зеркалу, Илай ребром ладони протер запотевшую поверхность и уставился на свое лицо. На него смотрели два глаза, как будто принадлежавшие двум разным людям, голубой и карий, нижняя губа припухла из-за ранки, Илай провел по ней языком и ничего не почувствовал. Зато прикосновение к поврежденной стороне подбородка ответило неприятными ощущениями.       Илай закрыл глаза и провел пятерней по волосам, убирая их со лба. Раздался стук в дверь.       ‒ Илай, я оставлю сухие вещи ря…       Илай распахнул дверь и посмотрел на Марка, держащего в руках стопку одежды.       ‒ А, ты уже закончил, ‒ сказал Марк, не ожидавший, что дверь откроется. ‒ Вот, держи.       Он протянул Илаю сухие вещи, и тот почувствовал, как взгляд Марка скользнул по его телу ‒ легко и быстро, но что-то в его потемневших глазах говорило о том, что он не против был бы и задержаться. Илай никогда особо не задумывался о том, как смотрится его тело со стороны ‒ просто знал, что он не спортсмен ‒ поэтому не осознавал, насколько гармоничным оно стало выглядеть с годами: широкие плечи, длинные стройные руки и ноги с пропорционально очерченными под кожей мышцами, наросшими после летней работы у дяди в мастерской, подтянутый живот, двигающийся в такт дыханию. Тело Илая было гибким и сильным. Красивым.       ‒ Спасибо тебе, ‒ улыбнулся Илай, забирая вещи, а Марк отвел взгляд. ‒ Точно… точно нормально, что останусь у вас с Марой на ночь? ‒ слегка замявшись, спросил он.       Марк непонимающе сморгнул.       ‒ Ну разумеется. Тем более, это Мара тебя почти силой притащила. А я всегда рад тебя видеть, ‒ ответил он. ‒ Приходи на кухню, когда будешь готов.       Одежда ему подошла несмотря на то, что Марк был чуть выше и шире в плечах. Илай вышел из ванной и огляделся. Через порог соседней комнаты растянулся Сима, и Илай, подойдя к нему, присел на корточки.       ‒ Хэй, малыш Сима, ‒ тихо сказал он, почесывая Симу между ушами. Тот довольно зевнул и перекатился на бок, подставляя живот. ‒ Тебя совсем не чешут, да?       Вдруг Сима вскочил на четыре своих пока коротких лапки, деловито зашел в комнату, взял из угла маленький рыжий мячик и уселся посередине, глядя на Илая.       ‒ Ты хочешь, чтобы я с тобой поиграл?       Хвост Симы ходил ходуном по полу.       ‒ Ладно, только немного.       Илай зашел в комнату, нагнулся, чтобы забрать из зубов Симы мячик, и внезапно замер. Комната была просторной и светлой, пастельных тонов, с одной стороны всю стену занимал огромный стеллаж, заполненный книгами (Илай видел столько книг в одном месте только в книжном магазине), фотографиями в рамках, безделушками, бесполезными по жизни, но явно дорогими сердцу владельца. У противоположной стены стояла аккуратно застеленная кровать, на которую из большого окна наверняка падал бы свет, будь сейчас утро. Но привлек его внимание небольшой мольберт, стоящий под окном.       Илай кинул мячик Симы в коридор и подошел к незаконченной картине, пока щенок умчался из комнаты за игрушкой. Он наклонился к холсту. На картине был изображен портрет юноши: голова слегка откинута назад, чуть вьющиеся волосы спереди ниспадают на высокий лоб, на розовых губах играет меланхоличная улыбка, а глаза… Левый глаз был карим, а правый ‒ голубым. Красками была выделена только часть лица на уровне глаз и сами глаза, которые казались живыми, влажными, грустными.       Он стоял и смотрел, смотрел. Он узнавал эмоции, которые читались на лице изображенного на картине человека, и да, они были ему знакомы. Такая картина могла быть написана только тем, кто очень хорошо понимал, что именно ощущал Илай на протяжении последних нескольких недель.       ‒ Нравится? ‒ раздался голос позади него, отчего Илай вздрогнул и обернулся.       Марк стоял в дверном проходе, скрестив руки на груди. Когда Илай посмотрел на него, он подошел ближе и встал рядом с ним напротив картины.       ‒ Да, очень, ‒ ответил Илай и, спохватившись, добавил: ‒ Извини, что вошел в твою комнату, Сима хотел поиграть, и я…       ‒ Все в порядке. Мой дом ‒ твой дом, ‒ улыбнулся он.       В комнату вбежал Сима с мячиком, выплюнул его у ног Марка и сел в ожидании следующего броска. Марк кинул мячик в угол комнаты.       ‒ Почему у него, ‒ Илай указал на портрет, ‒ такое печальное выражение лица?       ‒ Потому что… мне показалось, что за этим человеком стоит немного печальная история. ‒ помолчав немного, Марк добавил: ‒ Лучшие истории всегда печальные.       ‒ Да, ‒ ответил Илай, его голос звучал чуть более отрешенно, чем ему хотелось бы. ‒ Да, наверное. Ты потрясно рисуешь.       Марк рассмеялся.       ‒ Спасибо, так о моих картинах еще не отзывались. Ладно, ‒ Марк положил руку Илаю на плечо, ‒ пойдем ужинать.       Мара готовила потрясающее, к такому выводу пришел Илай. Они ели горячий тыквенный суп, хлеб с тмином и запеченые овощи. А потом Мара откупорила бутылку вина, и они втроем начали проверять детские сочинения ее молокососов, как неизменно называл их Марк. Они пили и смеялись, Сима посапывал, свернувшись в своей круглой лежанке, и лишь изредка поглядывал одним глазом на своих хозяев, пока за окном темнело.       Илай очень давно не чувствовал себя настолько на своем месте, как сейчас. Он не ошибся ‒ тепло этого дома, тепло Марка и Мары, проникло в его грудь и разлилось внутри него, поглощая пустоту и стирая ощущение одиночества. Казалось, он имеет отношение к этому месту уже много-много лет. Он чувствовал на себе взгляд Марка и улыбался ему, потому что не смог бы выразить словами то, что испытывал, и ту благодарность, которая его переполняла.       Когда стрелки часов переместились за полночь, Мара, аккуратно сложив детские тетрадки в стопку, поднялась из-за стола и, пожелав мальчикам добрых снов, ушла в свою комнату. Илай с Марком остались одни, потому что Сима сонно посеменил за хозяйкой в ее спальню.       Мысли в голове Илая потихоньку начали смешиваться от выпитого вина ‒ он всегда знал, что не стоек к алкоголю, поэтому пил обычно лишь в компании Рэма. Эта мысль тоже сверкнула, как сорвавшаяся с неба звезда, и растворилась. Он посмотрел на Марка. Тот сидел в расслабленной позе, откинувшись на спинку стула, но в глазах его не было ни капли тумана. Один вопрос бился в голове Илая, как птица в клетке, последние несколько часов, и он бы ни за что не решился его задать, не сотри алкоголь границы разумного.       ‒ Марк.       ‒ Да? ‒ отозвался Марк, опираясь локтями на стол и внимательно глядя на Илая.       ‒ Могу я задать тебе вопрос?       Марк приподнял бровь.       ‒ Конечно.       ‒ На той картине, портрете, ты нарисовал… ‒ он помедлил, ощущая, как предательский румянец начал красться по щекам, ‒ меня?       ‒ Да, ‒ ровно ответил Марк.       ‒ Но почему?       ‒ Потому что ты мне нравишься.