Comeback Kids

— Две семёрки. — Херня. — Вскрывайся. Что и требовалось доказать — две семёрки: трефовая и бубновая. — Да блять, — ворчит Намджун и снимает целую стопку карт, добавляя к своим. — Лузер, — Юнги запрокидывает голову, осушая остатки на дне банки с пивом, а затем со звоном отшвыривает ту в угол. — Не засирай мою комнату. — Ага, ага. Чонгук, твой ход. Чонгук кладёт девятку рубашкой вверх и говорит: — Туз. Юнги кладёт карту сверху: — Двойка. Две карты от Намджуна: — Две тройки. Чонгук добавляет пятёрку, восьмёрку и десятку: — Три четвёрки. — Пятёрка, — вбрасывает Юнги, а потом ни с того ни с сего спрашивает. — У тебя травка есть? — Не здесь, — отвечает Намджун и кладёт очередную карту на кофейный столик. — Шестёрка. — Где? — Чонгук подбрасывает короля и двойку. — Две семёрки. — Гонишь, — говорит Юнги, переворачивая две чонгуковы подставные карты, — Ха,— и вручает ему всю стопку. Затем начинает следующий кон, кладя рубашкой вверх очередную карту. — Туз. — Дома у Сокджина, — говорит Ким, — Tы тоже гонишь, — он вскрывает карту Юнги, и тот неохотно забирает обратно свой валет. Теперь черёд Намджуна начинать. — Три туза. — Двойка, — говорит Чонгук. — Почему там? — Тройбан, — подкидывает Юнги и открывает новую банку пива. — Две четвёрки, — говорит Намджун. — И... если я буду хранить её здесь, то меня и попалить могут. — Пятёрка. — Ммм. Ну так пойдёмте туда, — предлагает Юнги. — Эм... пожалуйста, шесть. — Семь, — ходит Намджун. — Что, пойдём? — Нет уж, чувак, — Чонгук кладёт две рандомные карты. — Две восьмёрки... Этот дом — просто гнездо Кодиаков. Тип, логово зверя. Юнги закатывает глаза. — Они же не настолько ужасны, Гук. Мы соперничаем только на льду. — Ну Сокджин-то может и ничего, — бормочет тот. — Хватит под осла косить. Мы с Джином вообще-то друзья. Да ты с ним даже разговаривал пару раз, знаешь, что он свой. — У него там просто гейские траблы с Тэхёном, — усмехается Юнги. — Чей ход? — Ни хера, — плюётся Чонгук. — Твой. — Лады, эм... — Девять, — напоминает Намджун. — Точно. Ну, значит одна девятка. — Теперь и я хочу травки, — стонет Ким вместо того, чтобы ходить. — Ну, мы можем пойти к Сокджину, — Юнги говорит медленно, жестикулируя перед собой банкой с пивом. — Он мне говорил, у них там сегодня небольшой междусобойчик. Давайте сделаем им сюрприз. — Если он тебе сказал, то это уже не сюрприз. Это уже называется приглашение. К тому же Хосок мне тоже чот такое говорил. Сказал приходить, но типа, не всем составом, не всей командой. — Ну так почему нет? — С каких это пор вы, парни, так сдружились с этими лузерами? — встревает Чонгук. — Да прилично уже. С тех пор, как они спалили нам, где вне кампуса можно беспалевно курить, — говорит Юнги и хлопает ладонями перед лицом Чонгука. Тот, корча гримасы, шлёпает его по рукам. — Давай же, Чон. — Так мы пойдём? — спрашивает Намджун. — Ну, мы можем. — Я... — Чонгук смотрит сперва в свои карты, затем на ту, что положил Юнги, назвав девяткой, и которая, как думает Чонгук, ею, вероятно, не является, но ему, в общем-то, слишком плевать на эту «верю, не верю» игру, чтобы париться и вскрывать её. — Ну, пойдёмте. — В смысле... Мы же развлечься хотели? — И это вроде как весело? — Весело? - - -       Итак, очередная ночь дома у Сокджина, поскольку он — единственный из их окружения, кто располагает собственной жилплощадью. Да, обстановочка у него обшарпанно-тленная, но в любом случае лучше общажной конуры, а это самое главное. Громче, чем просто громко. Жарче, чем горячо. Но по-прежнему лучше худшего. — И это-то «небольшой междусобойчик»? — усмехаясь, цитирует Чонгук слова Юнги самому Юнги, когда находит его.       Старший в ответ лишь очень громко смеётся, а его зрачки расширены в опьянении атмосферой и циркулирующим по его венам чем-бы-там-ни-было. — Можешь называть это как захочешь! Парень, оплетающий руками тело Мина, спрашивает: — Отрываешься, Чон?       Чимин. Чонгук узнаёт его сквозь пелену дурманящего воздуха, подбородок Пака умещается на плече Юнги, а сам он удерживает старшего на месте, пока глаза того чуть ли не закатываются до оголённых белков от дозы, которую, пожалуй, лучше было не принимать. — Ага, лучшая ночь в моей жизни, — просто отвечает Чонгук, голос немного суховатый, но от этого не менее возбуждённый. Эту ночку, пожалуй, ещё можно разбавить. Чем-то более истомно-болезненным, более горьким, тем, что поможет смыть першение в горле от дыма, пропитавшего воздух. Осевшего на лёгкие. Сейчас — хорошо, но может быть ещё лучше. — Вот наш человек, — смеётся Чимин и усиливает хватку вокруг Юнги. Чонгук как-то даже забывает, что он с этим парнем вроде как на ножах. По пути за новым напитком он просто хлопает Чимина по плечу, бормоча что-то вроде наказа позаботиться о его приятеле.       И вот, когда он стоит, подпирая стену, позади огромного динамика, обводя взглядом бурлящую толпу, к нему подходит Тэхён. Появляется словно из ниоткуда. Вот, Чонгук стоит аки одинокий тополь, метаясь между опциями «вернуться в общагу» и «налить себе побольше, найти приключения на свои губы и забыть обо всём на следующее же утро», а вот, буквально через секунду, Тэхён опирается на рядом стоящий сабвуфер и говорит: — Привет, Чон. Нужна компания?       Трезвый Чонгук, возможно, сказал бы нет, возможно, — отъебись, возможно, позволил бы себе утонуть в песках непримиримого антагонизма по отношению к факту, что Тэхён, по-видимому, считает себя лучше него. Но трезвого Чонгука уже нет, он потерялся где-то между влажными и небрежно падающими на лоб прядями тэхёновых волос, ловящими отблески светомузыки.       Так что он говорит «Почему нет?», и расслабляется, откидывая голову назад, а его взгляд блуждает по лицу Тэхёна, лениво спускаясь вдоль тела и возвращаясь к довольной усмешке, с которой парень вручает ему стакан со спиртным. Гук принимает его и протягивает, чтобы чокнуться с Тэхёном в качестве благодарности. — Весьма признателен. — Не стоит, — говорит Ким, и Чонгук заворожённо смотрит на его горло, на то, как движется кадык с каждым тэхёновым глотком. Чонгуку едва достаёт трезвости рассудка, чтобы диагностировать у себя блядскую четвёртую стадию. Тэхён делает ещё один глоток, и Чонгук через силу сталкивает эту свою мысль на обочину сознания. — Чего ты хочешь, Ким? — спрашивает он. — Поиграть? Или?       Он, конечно, имеет в виду их традиционный пив-понг, что каждые десять раз из десяти превращается в личное противостояние, но как только вопрос слетает с его губ, Чонгук понимает, что он чудесным образом принимает форму предложения. Если б только он умел придавать своему голосу столь густое звучание, будучи трезвым. Тэхён усмехается. — Можно и так сказать, — он наклоняется ближе к Чонгуку. Ещё ближе. — Ты так и не пришёл. — ...М? — Чонгук моргает, перестраиваясь под смену темы, и осознаёт, что всё это время откровенно пялился на губы Тэхёна. Поднимает взгляд к его глазам. — На тренировку, — поясняет тот. И да, Чонгук смутно припоминает, что Намджун, кажется, упоминал что-то такое на неделе. Очень смутно. — Не заинтересовался как-то, — пожимает он плечами. — Одиночная тренировка никогда не даст такого же результата. — Тебе-то откуда знать. — Серьёзно, я докажу, — Тэхён тянется и выхватывает стакан из рук Чонгука, ставя его на гладкую поверхность динамика так, что содержимое идёт волнами от дрожащих басов. — Один на один. — Прямо сейчас? — А когда ещё? — Я типа пьян. — Тем лучше, — тусклые огни почти полностью скрывают от глаз фальшиво льстивую улыбку Тэхёна и его насквозь обманчивый невинный взгляд. — Для меня это не помеха... А тебе что, слабо? Словно знает, на какие кнопки нажимать. Чонгук отталкивается от стены, и Тэхён выпрямляется следом. — Губы закатай, — плюётся Чонгук и идёт ко входной двери. Проходя мимо Тэхёна, добавляет. — Тащи коньки. И клюшки. — Для нас обоих? — Ну ты же сам сказал, Ким, помнишь? Один на один, — отзывается Чонгук у выхода, идя спиной вперёд, с вызовом приподнимая подбородок. Смеясь, Тэхён с сарказмом салютует ему в ответ и бегом направляется к кладовке, где Сокджин разрешает некоторым членам команды, включая Тэхёна, хранить своё снаряжение.       По дороге Чонгук спотыкается о покрытый пятнами всевозможного происхождения ковёр, затем задумывается, почему он вообще решил, что это всё — хорошая идея. А после за его спиной появляется запыхавшийся Тэхён, вручает ему клюшку и пару коньков, связанных шнурками, и прежде, чем Чон успевает открыть страдальчески скрипящую дверь, парень говорит «Кто последний до катка! Спорим, я тебя сделаю», сверкая широкой ухмылкой и чёрной радужкой. Ах да, вот почему. - - -       Чонгуку нравится. (Он, может, никогда в этом не признается, но подобное «неприятие» у него ко многим вещам). Всё это — всплеск адреналина, что расширяет артерии, улучшая работу мышц, жаркий румянец на его холодных щеках от наматывающей под кожей круги крови, пока он сам точно так же наматывает и наматывает круг за кругом по катку в их фигурном соревновании. Ему совсем не больно, когда Тэхён влетает в него на всей скорости, не больно, когда он сам делает с парнем то же. Это лишь добавляет остроты ощущениям. — Я слишком пьян, чтобы этим страдать, — ворчит Чонгук, храбро сражаясь с нежелающими шнуроваться коньками, на что Тэхён смеётся, легко и беззаботно, парируя: — Ты слишком трезв, чтобы не. Правило «никаких оправданий». Играй, выигрывай, проигрывай, но никогда, никогда не выходи из игры.       Вогнать шайбу в бортик, оставив клюшкой косой росчерк на льду. Высечь метки на катке, глубоко вырезая лезвиями следы неистовой пляски, — все следы проживут лишь до ближайшего рассвета. Они расчленяют красоту под покровом ночи, вновь обнаруженные лишь жужжащим светом потолочных ламп. Импровизированное Табло, нацарапанное на пластиковых панелях, всё тот же символ статусности игроков, команд. Но это всё между Метрами и Кодиаками. Невероятно то, что счёт впервые ведётся не между Тэхёном и Чонгуком, он их общий. — И это лучшее, на что ты способен? — кричит Тэхён, с силой отталкивая Чонгука и укатывая вместе с отобранной шайбой.       Игра без защиты и шлемов вообще-то весьма и весьма чревата расколотыми черепушками и рваными ранами. Но не стоит забывать, что они молоды, а потому законы как физики, так и физиологии к ним не применимы. Если бы захотели, они могли бы взмыть до самой луны или даже выше, к звёздам, что остаются невидимы за ярким белым светом, точечно поражающим зрение. — Не тормози, Ким! Восемь : шесть — ты отстаёшь! — хохочет Чонгук, в очередной раз забрасывая шайбу прямо в пустые тэхёновы ворота.       В конце концов, они сбиваются со счёта, промилле в крови всё меньше, время всё глубже и глубже за полночь, и единственное, что удерживает их на Земле, — это прерывистое горячее дыхание, паром вздымающееся в воздух. Они оттягивают изнеможение, давая миру время поспеть за их безрассудной ледовой гонкой. — Ты неплох, — тяжело дыша, говорит Тэхён и наклоняется, упираясь руками в собственные колени, опустив голову в попытке смочить пересохшее горло слюной. — Совсем... совсем неплох. — ...Ты тоже, — кашляет Чонгук и бросает клюшку на лёд, откидываясь на бортик, чтобы устоять. — Я же говорил... бля... говорил же, что это лучше, — не удерживается от подколки Тэхён, сплёвывая под ноги. — Фу, чувак, мерзость какая, — ворчит Чонгук, а затем, шмыгая носом, сопливым из-за длительного нахождения на холоде, и прочищая горло, делает точно то же самое, вызывая у Тэхёна приступы смеха, перемежающиеся с глубокими вдохами. — Лучше, чем что? — Чем одиночный прокат. — Ммм, — выдыхает Чонгук, чувствуя, как сводивший лёгкие спазм постепенно отступает. — Ну, да. — Ну, да? — Ага. — Ага? — Тэхён, не меняя позы, смотрит на Чонгука сквозь ширму влажных от пота волос, приподнимая брови и удивлённо проходясь языком между рядами зубов. — Что? — щурится тот. — Ничего, — качает он головой и выпрямляется, медленно делая круг на льду, пока Чонгук всё ещё опирается о бортик. — Просто я удивлён. — Чем? — Тобой, — какое-то махонькое чувство гордости зреет в груди Чонгука от этих слов, но он говорит себе, что ошибочно принял за него обычный лёгочный спазм. Тэхён продолжает. — Типа, я знал, что ты хорош, да. То есть, блин, парни из Метров тебе настолько доверяли, что поставили центровым, хотя ты на тот момент даже и года в команде не пробыл. А знаешь, сколько прошло времени, прежде чем я стал в центр, чувак? Почти два года! И даже тогда это не было на той же постоянной основе, что сейчас. — То есть ты имеешь в виду, что я лучше тебя? — растягивая слова, заключает Чонгук. — Неверный вывод. Я сказал, что ты хорош. Всё, — пожимает он плечами, наворачивая фигурные восьмёрки, и подмигивает Чонгуку. — Не выдумывай себе слишком много.       Головокружительный адреналин от игры растворяется в крови, увядая, а алкоголь уже не дурманит как пару часов назад. В лучшем случае от него остался лишь какой-то согревающий эффект, контрастирующий со стужёными от сквозняка каплями пота по телу. Чонгук снова ловит себя на мысли, почему он вообще сюда пошёл. А затем Тэхён облокачивается на бортик рядом с ним и широко улыбается. — Было весело, — говорит он, и эта близость вновь спешно подкидывает Чонгуку ответ на его неозвученный вопрос, — Тэхён. Это действительно лучшее объяснение, которое он может дать. — Надо будет как-нибудь повторить. — Да, — внезапно для самого себя соглашается Чонгук. — Почему бы и нет? - - - — Эм, кофе, наверное. — Кофе у нас вкусный, — кивает женщина. Она что-то записывает в своём блокноте. Вероятно, слово «кофе». — Что-нибудь ещё? — Ну... — Яичница у нас тоже вкусная. — Тогда яичницу. Спасибо. — Без проблем, парень, — женщина удаляется, оставляя Чонгука, который бесцельно катает карандаш по столу.       Он вновь смотрит на время. Пять минут десятого. Он здесь с шести утра, и это скорее вынужденная мера, потому что эта круглосуточная столовая — единственное место, что было открыто в такую рань. Уже выпито восемь чашек кофе, и кофе этот, кстати, не такой уж и вкусный. Он согласился с официанткой попросту из вежливости.       На яичницу тоже вряд ли стоит возлагать большие надежды, но у него уже начинает неконтролируемо дёргаться нога от бессонной ночи и от кофейной шоковой терапии в лице дешёвого эспрессо, так что он думает, что, возможно, второй лучший вариант — поесть. Суточный сон, разумеется, первый среди вариантов, но сейчас даже не рассматривается. Работу сдавать через восемь часов, а он почти ничего так и не написал.       Чонгук добавляет пару штрихов к наброску своего эссе, печатает целых несколько слов, что-то гуглит и дописывает начатое предложение до точки. Ему, наконец-то, приносят яичницу, и он, отпив горькой кофеподобной жижи, набивает рот, тупо пялясь на экран ноутбука. — Пытаешься покончить с собой? — говорит подошедший к его столику человек. На секунду Чон подумывает сказать «да», но затем приходит к выводу, что это, пожалуй, прозвучит чересчур драматично. — По мне так «самосовершенствование» звучало бы получше.       Чонгук поднимает взгляд и видит Тэхёна. Не то чтобы он был удивлён, голос этого парня Чонгук узнает даже сквозь рёв метели. И по какой-то причине он даже не удивляется, что Тэхён, снова, появился словно из ниоткуда. Ким смеётся. — Ох уж эти горести студентов... — он плюхается на сиденье напротив, берёт в руки чонгуковы записи, пробегаясь по ним быстрым взглядом, а затем швыряет обратно на стол. — ...бизнес-факультета, — а следом парень толкает вилку Чонгука, и та делает оборот на триста шестьдесят градусов, очерчивая края тарелки. — Но я вообще-то имел в виду яичницу. — И что с ней? — жмёт плечами Гук, хватая тарелку и набивая рот её резиновым на вкус содержимым. Толком не прожевав, бубнит. — Это, блять, просто яичница. — Это дерьмище. Типа... убийственное. — Тебе-то откуда знать? — Я её готовил, баклан. — В смысле? — хмурит лоб Чонгук. — Я тут работаю. — О, — выдыхает Чон и отставляет яичницу в сторону, подталкивая ближе к Тэхёну. — Ты прав. То ещё дерьмище. Смеясь, Тэхён берёт вилку и размазывает кусочки поджаренного белка по всей тарелке. — Удивлён, что ты не знал. Ну, что я здесь работаю. — А с какого хрена я должен это знать? — Мм, — неопределённо тянет Тэхён. — Ну, не знаю. Просто сюда тип многие наши ходят, ну после тренировок и матчей. Мои родители делают им всякие скидки. Еда, конечно, отстой, так что без понятия, почему они ведутся, но, наверное, их всё устраивает. — Твои родители? Тэхён откусывает от чонгуковой яичницы. Ни малейшего представления о манерах. — Владельцы, — поясняет он. — Ааа, — Чонгук вновь смотрит на своё эссе, на абзац, кончающийся оборванным на середине предложением, а затем наклоняет экран ноутбука на сорок пять градусов, чтобы лучше видеть сидящего напротив парня. — Не часто выбираешься из своей норы, а? Кажется, ты и правда такой же нелюдимый, как о тебе говорят, — бубнит Тэхён, жуя яичницу; если кто забыл, — чонгукову яичницу. — Кто бы это ни говорил, пошёл он на... — О, да, о'kей, — Тэхён поднимает руки в издевательском «сдаюсь» и ухмыляется. — Как тогда ты хочешь, чтобы я это назвал? Избирательная ненависть? Чонгук раздражённо смотрит на парня, что спокойно тянет в рот очередной кусочек. — Да? Нет? Ещё кусочек, и Тэхён указывает вилкой на уже полупустую тарелку, пока Чонгук не сводит с него глаз. — Можно я доем?       Чон просто молча смотрит на него, и Тэхён смотрит в ответ, его взгляд переливается искорками веселья, в то время как рот парня слишком занят едой, чтобы можно было разглядеть улыбку. В итоге, Чонгук лишь закатывает глаза, вздыхая. — Валяй, чувак. - - - — Где ты был? — спрашивает Юнги. — Да так, — говорит Чонгук, присаживаясь. — Занимался. — До этого говорил, что будешь в библиотеке. Я просрал на тебя своё чёртово время. — Да, прости, — он ставит сумку на пол, вытаскивая книги и ноутбук. Затем протягивает Юнги кружку кофе, что принёс из столовой. — Это тебе.       Кружка, разумеется, не его. Принадлежит она Тэхёну, который одолжил её ему, когда он собрался уходить, так и не допив свой кофе. «Чувак, ты же заплатил, просто возьми кружку, я заберу в следующий раз», — сказал тогда Тэхён, и Чонгук едва ли не ненавидит самого себя за то, что единственная причина, по которой он согласился, это то самое «в следующий раз». Потому что кофе вообще-то хуже, чем просто плохой, но Тэхён, возможно, немножечко лучше, чем Чонгук думал о нём изначально. Юнги об этом он, конечно же, не расскажет. — Дерьмовый кофе от дерьмового друга, — бубнит Мин, отпив немножко. — Спасибо. — Для тебя — что угодно, — ржёт Чонгук.       Он пытается продолжить своё эссе. Юнги сидит весь такой сосредоточенный, и Чонгук уже второй раз за день правда пытается продолжить своё эссе. Но ничего не выходит. Его голова. Его чёртова башка просто отказывается работать. Он печатает первую букву слова, начинающегося на т, а затем сама по себе вбивается э, а после — х, а потом — ё, пока он не осознаёт, что только что медленно, клавиша за клавишей, одним пальцем напечатал имя Тэхёна прямо посередине эссе. И с какой бы скоростью он ни вдавливал backspace, от этого уже никуда не деться.       Он всегда знал, что Тэхён красив внешне, — любой, у кого имеется хоть самый малый интерес к членам, это знает. (Чонгук не тупой, он просто слишком горд, чтобы что-то такое признать; есть разница!) Но теперь он знает больше, и это-то и проблема.       Теперь он знает, какой мягкий смех Тэхён обычно прячет за своей геометрической ребячливой усмешкой, развращённой духом соперничества. Теперь он знает, насколько его улыбка заразительна, насколько легко она всплывает на губах парня от практически любых чонгуковых слов, заставляя Чона физически сопротивляться ответной идиотской улыбке. Теперь он знает, что ему комфортно с Тэхёном, комфортно настолько, что он всё же не сдерживается и просто... ответно скалит зубы, смеясь как дурак.       «А ты и правда не так и плох, Чон», — сказал он ему сегодня перед уходом. «И спасибо за яичницу». А вскоре подошла официантка и сообщила, что и кофе, и яичница за счёт заведения, из-за чего чонгукова банковская «в долгах как в шелках» карта едва ли не разрыдалась, и, честно, ему кажется, что... — Чон, чего это ты так лыбишься, а? — усмехается Юнги. — Что? — Кончай лыбу давить. Крипота.       Блять. Гук понимает, что покраснел. Его эссе даже ни на грамм не приблизилось к отметке «завершено», а до сдачи три часа. И он всё ещё думает о Ким Тэхёне, которого, правда, хочет ненавидеть, но пока что сделать это у него не шибко-то получается. — Просто вспомнил шутку, — невнятно бормочет он. — Ммм. Скучно? — Ага. Просто чёрная полоса какая-то. Ещё это блядское эссе, — почти жалобно тянет он. — Не матерись, — бухтит Юнги себе под нос, вновь утыкаясь в работу.       В итоге, эссе Чонгука насчитывает слов на тысячу меньше, чем надо, и когда чуть позже он скользит взглядом по написанному, он находит два «Тэхёна», одно из которых написано на месте слова «третичный», второе — на месте слова «торговля», предположительно во время отключки, когда Чонгук исходил слюной прямо на ноутбук. Сам для себя, он винит во всём Тэхёна, потому что именно это он и привык делать.