Comeback Kids

Соперничество будит в людях всё самое лучшее. И самое худшее — тоже. — Ты, ублюдок, Богом клянусь, я тебе глотку перережу... Юнги — наиярчайший пример. — Нападай, сука, я тебя одной левой... Сокджин тоже недалеко ушёл. — Парни... — Заткнись нахрен... И, конечно же, куда без Чимина. Другие же, как, например, Хосок, предпочитают наблюдать и угарают, хохоча едва ли не до беспамятства. Суть в том, что гнев — вещь страшная, и с Чонгуком он уже давным-давно на «ты».       Так протекает очередная тренировка, необходимость в которой произросла из предстоящего начала сезона. Стать лучше. Злее. Каждая команда надеется заполучить очередную метку на своей половине Табло. Игроки собираются вдоль линий разметки, вырезая свежие царапины на перезалитом льду. Довольно спонтанная тренировка в льющемся из окон мягком утреннем свете.       Наступает время вбрасывания, а вбрасывание значит больше, чем просто противостояние двух команд. Нет, это противостояние двух конкретных игроков. По крайней мере, именно так думает Чонгук. Ему интересно, считает ли Тэхён так же, но он гонит эти мысли прочь. Не о том он думает. Лучше бы сконцентрировался на стратегии, расчёте, на том, чего следует ждать и как этому противодействовать.       Он выезжает на точку вбрасывания. Тэхён уже там. Они становятся лицом к лицу, смотрят глаза в глаза, шлем к шлему. Намджун держит шайбу ровно между ними на вытянутой вверх руке. Готов отпустить. — Не думай, что я сделаю какую-то поблажку, потому что у нас теперь всё круто, — улыбается Тэхён. Он озвучивает в точности то, чем всё это время были заняты чонгуковы мысли. — О, ты думаешь, у нас всё круто? Я тебя умоляю, — фыркает он, по большому счёту, конечно, лишь для вида, и бьёт клюшкой по льду, словно давая себе самому некое обещание, о выполнении которого ему нужно будет себе периодически напоминать. — Я надеру тебе зад, надеюсь, ты готов? — Моя реплика, Ким. Моя реплика. В следующую секунду Намджун даёт сигнал к началу, и шайба приземляется на лёд.       Всё как обычно. Серьёзно, ничего нового. Все, как всегда, игнорируют лимиты допустимого, Юнги то и дело переходит на ор, Сокджин толкает его на бортик, чем почти зарабатывает штраф, но все в итоге решают, что сдержки могут идти в пекло вместе с противовесами; правда Юнги с этим несильно согласен, и именно поэтому он делает ровно то же самое, бортуя первого попавшегося парня из команды Джина. Так что да, всё как обычно.       Хотя Чонгук бы назвал это утверждение ложью. Потому что его мозг сосредоточен на игре, вне всяких сомнений. Но средоточие его мыслей — Тэхён. Взгляд устремлён на шайбу, мысли — на Тэхёна. Сердце сосредоточено на поставленной цели, разум — на Тэхёне. На каждое действие парня Чонгук уже смотрит иначе, словно видит всё чётче и яснее прежнего, ведь теперь доселе скудный коктейль из привлекательной внешности и дерзкой манеры общения он может мысленно подсластить недавно открывшимися ему приятными чертами характера и причудливым чувством юмора.       Тэхён перемещается быстро, скользит по льду словно он — сам воздух. Концентрированная красота, которой Чонгук не может перестать восхищаться. Что не есть хорошо.       Заканчивается всё тем, что Тэхён толкает Чонгука в плечо и сметает шайбу прямо у него из-под клюшки, а затем пулей летит на другую половину поля, пасуя крайнему нападающему, который бьёт ровнёхонько по воротам Метров. И после он победно поднимает клюшку над головой, присоединяя свой голос к общему победному вою своих сокомандников, но ни на секунду не сводит глаз со стоящего на другом конце арены Чонгука, коронная ухмылка сверкает в морозном утреннем воздухе. Вот значит как. Тэхён хочет поиграть.       Что ж, Чонгук максимилизирует всё до крайности «никакого бизнеса, только личное». Он срывает с себя погоны центрового, принимая во владение весь каток, скользя так быстро, что сталь цепляется за ледяное покрытие. Когда Тэхёну пасуют шайбу, Чонгук уже рядом с ним, бьёт парня в бок с такой силой, что тот, дрогнув, пошатывается, несмотря на то, что уже привычный к ударам. — Слабовато, Ким, — усмехается он, притормаживая на мгновенье, чтобы парень его услышал, а затем ведёт шайбу дальше.       И Метры, конечно же, зарабатывают очко. Что подбешивает Чонгука, так это раскатистый тэхёнов смех, что слышен даже сквозь радостные вопли чонгуковой команды. Познай вкус соперничества, и всё выйдет за пределы просто игры. Это только между ними, и они оба знают это. — Чот вы сегодня доёбываетесь друг до друга больше обычного, — говорит Чонгуку Юнги в перерыве между периодами. — Что с вами за херня? — Ну, знаешь... Просто в хоккей играем, — бормочет Чон, отвлекаясь на то, как Тэхён бросает на него насмешливый взгляд со своей половины площадки.       На таких играх, неожиданно-внеплановых утренних тренировках, команды никогда не собираются в полном составе. Приходят обычно лишь те, кто настроен серьёзно. Так что с началом нового периода происходит лишь пара замен, а Чонгук остаётся в центре. Со стороны Кодиаков в центре остаётся Тэхён.       И это чревато, — возбуждение от выброса адреналина и эта накрывающая жажда победы, что лишь срывают тормоза на полном ходу. Топливо для пожара, горючее для вспыхнувшей зажигательной смеси.       К этому времени Чонгук уже бы должен корчиться от боли. Весь покрытый синяками. Но атмосфера ледяная, а игра обжигающая.       Очередное вбрасывание, и Чонгук хочет что-нибудь съязвить, но молчит. Его действия скажут за него. Он лишь насмешливо ухмыляется по старой доброй традиции, и Тэхён возвращает этот жест.       И шайба в игре. Тэхён завладевает ею сразу же, его сокомандники делают ряд передач, но перехват не занимает и секунды. Ведёт одна команда, потом вторая, а после снова первая. Хаос и общая лихорадка нарастают, и вряд ли кого-то можно в чём-то винить. Чонгука разве что, но да ладно. — Штраф! — кричит Намджун. Кого ни вини, а дело уже сделано. Твою мать. — Просто, блять, отлично, Гук! — слышит он Юнги, что орёт с другого края площадки. — Ебать ты идиот, — ухмыляется Намджун, хлопая его по шлему. — На скамейку, малой. — Да, да, — ворчит Чонгук и, взбешённый, отъезжает к скамейкам возле входа на каток, пока его сокомандник едет ему навстречу, хлопая по плечу и занимая его позицию в центре.       И вот он сидит на скамейке запасных, безучастно следя за продолжением игры, прикусывая от злости собственный язык. Кто-то присаживается рядом. — Так держать, чувак. — И без тебя всё знаю. Чонгук поворачивает голову и видит Тэхёна. Парень держит шлем в руках, а его влажные от пота волосы липнут к лицу. — Свали, а. — Ну, все другие скамейки заняты. Это правда. Тут Чонгуку нечем крыть. — Будешь мне в рожу этим тыкать тогда? — бормочет он и кривится. — Штрафом. — Не.       Чонгук смотрит на Тэхёна, а Тэхён наблюдает за игрой. И Чон этому рад, потому что так парень не заметит, как расслабляются его напряжённые плечи, и поднимаются уголки губ. — Почему не играешь? — Лодыжка, — отвечает Тэхён, закидывая ногу на ногу и указывая на место травмы; тяжёлые коньки всё ещё на нём. — Бля, — бормочет Чонгук. — Это из-за меня? Тэхён только отмахивается, приговаривая: — Не бери в голову, — и усаживается ровнее, чтобы лучше видеть развернувшийся на катке театр военных действий. — Прости, — всё равно извиняется Чонгук. — Забей, — и Тэхён одаривает его улыбкой, искренней такой и дружелюбной. Несмотря на то, что Чонгук оставил на бортике слепок его тела, попутно ещё и сильно повредив ему лодыжку. — Прости, — повторяет он.       Они так и сидят плечом к плечу, Чонгук постукивает пальцами по визору на шлеме, что сжимает потными ладонями. Хуже всего то, что Тэхён, кажется, ведёт себя абсолютно обычно, в то время как Чонгук даже не уверен, в чём именно он не уверен. Такое бесяче настырное чувство неопределённости, сочащееся из их трещащей по швам мелочной вражды, порядком истощившейся за пару приятных (по обоюдному мнению) взаимодействий. Уже начинается третий, последний, период, а Чонгук пока так и не придумал, как начать разговор с Тэхёном.       Хосок, защитник из команды Кима, подъезжает к ним вместе с Сокджином, занимающим, как известно Чонгуку, позицию крайнего нападающего. Класс, компашка что надо, чтобы лишний раз проехаться катком по чонгукову самолюбию. — Ты нужен в строю. Чонхан как баба, — ноет, что устал.       Смотря на Хосока, Чонгук может думать лишь о той ночи пару недель назад, когда этот парень бесстыдно вжимался задницей в ширинку Тэхёна, ловя очередной приход. От этой картинки в голове Чонгук лишь сильнее сжимает в руках шлем, ещё более осязаемо чувствуя присутствие Тэхёна рядом. — Я... Пацаны, я не знаю... — неуверенно тянет Ким, а его ладонь, обёрнутая вокруг лодыжки, сжимается сильней. Чонгука затапливает чувство вины, но он молчит, делая вид, что лишился слуха. — Что, настолько плохо? — спрашивает Сокджин, хмуря лоб, а затем наклоняется, опираясь локтями о бортик. — Разуйся и глянь, есть отёк или нет. — Нет, нет, я... — неловко посмеивается Тэхён, и Чонгук чувствует его взгляд на себе. Но продолжает делать вид, что происходящее ему неинтересно.       А затем к ним подъезжает Юнги и своим «Чего застряли? Давайте, игра начинается» заставляет Чонгука чувствовать себя ещё большим мудаком. — У Тэхёна травма. — Хреново. А что такое? — спрашивает Юнги. Тэхён выдавливает из себя болезненное подобие улыбки, качая головой. — Парни, серьёзно, это фигня, я просто упал пару дней назад во время тренировки, и оно время от времени... — Это всё из-за Чонгука, да? — фактически утверждает Юнги, вынуждая тем самым подозреваемого перестать, наконец, безучастно смотреть в пол и поднять взгляд. — Слушай, я, блять, уже извинился... — выпаливает он. Но Юнги его будто не слышит: — Это всё Чонгук, потому что он вечно из штанов выпрыгивает, когда доходит до... — Блять, да это случайность! — ...этих игр, а он просто не умеет контролировать своё бешенство... — Святый Боже, Юнги, я тебя прикончу... — Ребят, я в норме, — встревает Тэхён. — К следующей игре буду как новенький, — он смотрит на Хосока слегка извиняющимся взглядом. — Скажи Чонхану, пусть подберёт сопли. — Ага. И сходи к врачу, ладно? — отъезжает Хосок, бросая слова через плечо. Тэхён кивает в ответ. — Я могу подбросить тебя до дома, когда закончим, — предлагает Сокджин. — О, не, чувак, не хочу быть обузой... — Ты не обуза. Серьёзно, наш центровой нужен нам в хорошей форме. — Я... — Знаешь, — влезает Юнги. — Травмы лодыжек это серьёзно. Можно и осложнение заработать. — Я в курсе, — соглашается Тэхён. — Я посижу до конца игры, а потом посмотрю, что там. Просто больно разуваться, вот и всё, — он указывает на туго завязанный конёк. Качая головой, Юнги добавляет: — Хреново. Чонгук постарался, — названный чувствует, что неосознанно морщит нос от злости, но насильно разглаживает своё выражение лица. — Могут быть последствия, например, твоей хоккейной карьере может прийти конец. — Ну... — Слушай, — Юнги снова не даёт Тэхёну договорить. — Просто иди домой. Приложи лёд. Наложи бинт. Чем раньше, тем лучше, правда же? — он смотрит на Джина, что пожимает плечами, согласно кивая. — Я... Не могу идти, — Боже, Чонгук чувствует себя ужасно. А теперь ещё и Юнги пальцем тыкает. Конечно, в правильном направлении, спору нет, но это всё равно, как кажется Чону, лишнее. — Может, такси вызову... — Агх, ты — сама скромность, — говорит Юнги, отмахиваясь от слов парня рукой. — А ведь Чонгук тебя так ненавидел, что я уж было стал считать тебя козлом.       И все трое оборачиваются к Чонгуку, а тот краснеет, — частично от злости на Юнги, но по большей части из-за насмешливо-удивлённой улыбки Тэхёна, которую замечает боковым зрением. Свисток Намджуна с середины площадки прерывает разговор. — Знаешь, что, — продолжает Юнги. — Виноват Чонгук. Этот баклан и себе штраф заработал, — Юнги клюшкой указывает на Чонгука, а затем смотрит ему в глаза, ухмыляясь. — Ему тебя и провожать.

- - -

      Поблагодарить Юнги или же проклясть, Чонгук пока не знает. Всё, что он знает прямо сейчас, так это то, что Тэхён всем своим весом прижат к его телу вот уже как двадцать минут их черепашьей ходьбы с курсом на дом Кима; одна рука парня оплетает чонгуковы плечи, а вторая — сжимает предплечье Чона, и это чрезвычайно отвлекает от сторонних мыслей. — Ты живёшь в столовке? — спрашивает Чонгук, стараясь звучать как можно более буднично и с ноткой раздражения по поводу, что вынужден помогать Тэхёну добраться до дома, но вряд ли можно сказать, что он хоть сколько-то преуспевает. — Да. Я же тебе говорил, нет? — тяжело дышит Тэхён, хромая неспешными шагами в попытке перенести вес на здоровую ногу. — Она принадлежит моим родителям. — Точно, точно, — бормочет Чонгук. Тэхён живёт в подвале, прямо под чудовищной кухонной какофонией и шумным залом. — Боже, как ты вообще тут выживаешь? — спрашивает Чонгук, пока они постепенно спускаются вниз по лестнице. — А, ты про шум? К нему быстро привыкаешь. Да я сейчас его даже и не замечаю. Пока он говорит, его тёплое дыхание мягко оседает на чонгуковой шее, всё ещё холодной от морозного утреннего ветра. — Звучит до пиздеца ужасно, — комментирует Чон, пытаясь убедить уже скорей себя, чем Тэхёна, что ситуация нисколечко его не напрягает. Потому что на него снисходит внезапное озарение. Он дома у Тэхёна. Тэхёна, того самого парня, которого, как он утверждал, он ненавидел всё то время, что они знакомы. — Эх, зато бесплатное проживание, вроде как. Чонгук кивает в ответ.       На полпути вниз по неосвещённой лестнице, с неприятно нависающими с обеих сторон стенами, Тэхён спотыкается, и Чонгук усиливает хватку на его талии, чтобы не дать парню упасть. Возможно, Тэхён слышит его сердцебиение, — колотящийся в его груди катаклизм, вызванный лишь простым прикосновением. Возможно, Тэхён знает, что причина учащенного дыхания Чонгука не только в том, что он удерживает на себе вес другого человека. Судя по взгляду, что он на Чонгука бросает, отворачиваясь с тихим смешком через нос, он вполне себе догадывается. Чёрт возьми... — Аккуратно, Чон.       И этот его проклятый тон. Это пугающее звучание, что он порой приобретает, но лишь когда Тэхён сам того хочет, ведь в остальное время он обычный весёлый парень, что легко сходится абсолютно со всеми вокруг. Этот контроль, это бесячее снисхождение в голосе. И адресат неизменно один — Чонгук. — Извини, — бормочет Гук. — Ничего. Приди в себя, Чон. Он же просто парень. Когда они минуют последнюю из скрипучих ступенек, Тэхён щёлкает по выключателю, зажигая свет.       Чонгук старается сдерживать свои жадные взгляды, но комната Тэхёна очень здоровская, уютная. Просторная, с низким потолком, освещаемая тусклым верхним светом от одной-единственной лампы, на одной из стен — хоккейный свитер с чьим-то автографом, постеры с различными членами НХЛ: от местных знаменитостей, до лиц действительно мирового уровня. В углу — незаправленная кровать, и есть даже ЭЛТ-телевизор. Весьма неплохо.       Обоняние смутно улавливает смесь пива с травкой и этот характерный мужской запах пота, по которому Чонгук втайне тащится, — господи, чо за крипота, Гук, хватит уже... — Лёд там, в морозилке. Возможно, — прыгая на одной ноге, Тэхён плюхается на замызганный диван у стены, укладывая ноги на подушки.       Водя глазами по огромной морозильной камере, Чонгук видит лишь замороженный и покрытый кристалликами инея сок, который, кажется, лежит там пару лет так точно, и ещё парочку видов всякой всячины. — Чувак, тут нет льда, — говорит он через плечо. — Тогда бери горошек, — отзывается Тэхён. Чонгук так и делает, находит упаковку горошка под двумя давнишними коробками с замороженной пиццей. — Мерзость какая, — упаковка хрустит в его руках, а почти стёршийся срок годности, кажется, гласит что-то близкое к «до нашей эры». — О, это точно, — хохочет Тэхён. — Я храню это на случай, если не будет льда. Типа как сейчас. — Или ты мог бы, ну знаешь... просто купить лёд? — саркастично предлагает Чонгук и плюхается на пол рядом с диваном. — Да пофиг... О, сейчас, — Тэхён собирается поменять позу, чтобы освободить место для Чонгука, но тот качает головой и укладывает ноги парня обратно. — Не, чувак. Я на полу посижу. А у тебя травма, — Тэхён, хмурясь, уступает. Чонгук делает жест рукой. — Давай сюда свою ногу. — Тебе необязательно это делать... — начинает Тэхён. — Почему нет, — жмёт Чонгук плечами. — Я всё равно уже кучу времени потратил на твой беспомощный зад. Усмехаясь, Тэхён говорит: — Да уж, блять, не пришлось бы, если б ты держал себя в руках, — затем он тянется пальцем к подбородку Чонгука, приподнимая его голову, чтобы посмотреть в глаза. Этот тупой ласковый жест проявления внимания, за который Чонгук обычно бьёт Юнги, но сейчас, с Тэхёном, в его голове лишь гудят статические помехи. — Ты сам виноват, Чон.       И они продолжают неотрывно смотреть друг на друга, не так долго, чтобы набежала неловкость, но достаточно долго, чтобы Чонгук задался вопросом, обратил ли Тэхён на это такое же внимание, как он сам.       Чонгук просто берёт ногу парня, ту, на которой по-прежнему надет конёк, и начинает аккуратно развязывать шнурки, наблюдая за любыми признаками болезненных гримас со стороны Тэхёна. — Прости, — тихо говорит он. — Ещё раз. — Забей, чувак. Ещё раз.       Своё снаряжение они оставили на катке, в кладовке для обуви. И сюда Тэхён плёлся, переобув в ботинок только одну ногу, оставив на второй конёк; выглядел он как идиот, но нервное возбуждение у Чонгука вызывал всё по-прежнему. — Нам надо побыстрей забрать вещи, — говорит Чонгук. — До ночи. Они не запирают кладовку. — Мм. Я схожу чуть попозже. Сокджин может меня подвезти. — Оу. А... — Твои вещи тоже заберу. Без проблем. Просто загляни, как будет время, хочешь, завтра... Ауч... — Бля, прости, прости, — вздрагивает Чонгук, резко отдёргивая руки, нога Тэхёна всё ещё покоится у него на коленях. — Извини. А Тэхён смеётся: — Такой милый. — Придурок, — ворчит Чонгук и вновь принимается за потёртые шнурки. — Лучше бы за коньками нормально следил, — приговаривает он, смотря вниз, на собственные пальцы, развязывая один узел за другим. Он пытается спрятать проступивший на щеках румянец, но знать об этом никому необязательно. — Ты меня учить собрался, Чон?       Ответа Тэхён не получает. Потому что Чонгуку кажется, что это странно, вся эта ситуация странная, и это сбивает его с толку. Потому что исконная ненависть к Тэхёну сменилась... взаимным поддразниванием, что ли? А это деликатное сексуальное влечение ощущается каким угодно, но только не деликатным. В то же время, всё это — лишь фоновый шум того напряжения, что царит между ними сейчас. Не говоря уже о том, что одна нога Тэхёна лежит на коленях Чонгука, а вторая отставлена широко в сторону. И в разум Чонгука уже закралась шальная мысль, что он уже имеет некоторое представление о том, как, должно быть, выглядят обнажённые бёдра Тэхёна, сейчас прижатые к обивке дивана, потому что он бросил пару плодотворных взглядов одним похмельным утром дома у Сокджина. И сейчас эти бёдра широко разведены прямо перед ним. Есть в этом что-то грязное, пошлое, и Чонгук ненавидит себя за мысль, что ему это нравится. — Твои ноги воняют, — бормочет он, стягивая с ноги парня конёк, медленно, чтобы не было лишней нагрузки на лодыжку. — Ммм, грубо, — отвечает на это Тэхён, ухмыляясь вслед. Чонгук от этого едва ли не стонет. Потому что этот парень точно знает. Потому что снова этот тон, густой, пьянящий. Или у Чонгука уже просто разыгрывается воображение? Да быть того не может. Так ведь? Или? — Гук? — А? — Лёд. — Точно, — Чонгук шлёпает упаковку горошка на ногу Тэхёна. — Где... Где у тебя бинты? — В ванной, — Тэхён кивает в сторону двери в дальнем углу комнаты. — Там. — У тебя своя собственная ванная? — спрашивает Чонгук в лёгком шоке, поднимаясь с ковра. — Фига себе. — Ага, — отзывается Тэхён со своего места. — Родители согнали меня в подвал сразу после школы, но, бля, здесь всё равно куда лучше. — Ты живёшь под столовкой, чувак. Не уверен, что это лучше, — Чонгук нажимает на старенький выключатель, и один-единственный замызганный плафон из трёх зажигается с каким-то задушенным жужжанием. — Ну, да, жилплощадь, конечно, не первый класс, но это не отменяет того, что она дохрена отпадная. — Справедливо, — Чонгук роется в выдвижных ящиках, чтобы найти рулон марли. Рядом с раковиной лежит маленький фонарик, так что он решает прихватить и его, а затем возвращается к Тэхёну. — Ну-ка, — говорит он и наклоняется, чтобы посветить фонариком в глаза парня. Он мягко придерживает его голову за подбородок, что с его стороны можно вполне расценивать как очевидное потворство собственным желаниям, и с облегчением наблюдает, как зрачки Тэхёна должным образом сужаются. — Порядок? — спрашивает тот. Они так близко, что Чонгук просто сверх нормы осведомлён о том, как взгляд парня блуждает по его лицу, очерчивая малейшие контуры. — Да, — он быстро усаживается обратно на ковёр. Слишком, это слишком. Тэхён слишком. — Давай сюда, — говорит он, указывая на ногу парня, убирает упаковку горошка в сторону и начинает забинтовывать его лодыжку. — Могу я спросить кое-что? — внезапно говорит Тэхён. — Ты уже, — бормочет Чонгук и поднимает на него взгляд из-под ресниц, видя, как парень смотрит на него в ответ серьёзно и пристально. — А ты, типа, остряк? Засранец, — тихо говорит Тэхён и шлёпает его по голове. Тихонечко. Не так, как сделал бы Юнги, — словно пытаясь оторвать Чонгуку голову. Лишь шутливо. Опять же, Чонгуку нравится, и он ненавидит это чувство. Тэхён продолжает: — Почему ты это делаешь? — Мм? — мычит Чонгук. По правде, просто пытается выиграть время. — Ты меня слышал.       Вместо ответа, Чонгук продолжает слой за слоем обматывать опухшую лодыжку Тэхёна, пока рулон не кончается, и он сидит, держа меж пальцев конец марли и думая, что надо было прихватить булавки. — Я знаю, что чувство вины тут ни при чём, — говорит Тэхён, интонация пропитана недосказанностью и неким намёком. — Тебе-то откуда знать? — бормочет Чонгук, а тот в ответ лишь жмёт плечами. И несмотря на то, что Тэхён не говорит ни слова, воображение с лёгкостью помогает достроить картинку, — угол, под каким его губы образуют усмешку, вес его глумливого взгляда. Чонгук меняет тему. — Мне нужны булавки. — В ванной. Верхний ящик, — говорит ему Тэхён. Когда Чонгук встаёт и уходит в указанном направлении, он добавляет. — Не открывай второй снизу. — Почему? — Там у меня полный комплект для бондажа. — Приму к сведению, — говорит Чонгук с максимально бесстрастным выражением лица и снова открывает верхний ящик, отодвигая в сторону рулоны бинтов. — Но тебе ведь любопытно? — спрашивает Тэхён со своего места. — Что? — Содержимое того ящика. — С чего бы мне интересоваться твоими игрушками для связывания? — Ну не знаю, — смеётся Тэхён. — О'kей. Ладно. А если бы я сказал, что там травка? Чонгук хватает несколько булавок, но остаётся стоять на месте, оборачивается к парню и вопросительно поднимает брови. — А это так? — Ну не знаю. — А поделиться? В ответ Тэхён неопределённо пожимает плечами. — Делюсь только со своими.       Чонгук уже тянет на себя ручку ящика, второго снизу, как Тэхён и сказал. И там находит среднего размера бонг из красивого расписного стекла, несколько маленьких трубок и, конечно же, травку. — И кто же для тебя «свой»? — подделывает Чонгук улыбку, игриво чуть повышая тон в конце фразы в связи с новооткрывшимися обстоятельствами. — О, вот теперь ты — сама любезность, — усмехаясь, отзывается Тэхён. А затем продолжает будничным тоном. — Свои — это мои друзья, девушки, парни, друзья по хоккею, те, с кем я хочу переспать, одногруппники... Он делает круговые движения рукой, продолжая перечисление.       Но Чонгук улавливает, конечно же. И Тэхён, конечно же, знает, что Чонгук улавливает, и ухмыляется в ответ на вздёрнутую бровь, но никак не комментирует. — Уверен, я попадаю по меньшей мере под одну из этих категорий, — усмехается Чонгук, вынимая из ящика всё его содержимое, а затем возвращается и раскладывает находки на диване, рядом с Тэхёном. — Поделишься. И... давай сюда. Он вновь укладывает лодыжку парня себе на колени, приседая перед ним, и начинает закреплять марлю булавками.       Но интересный оборот ситуация приобретает чуть позже, когда руки Тэхёна застывают прямо у чонгукова лица, пытаясь помочь тому зажечь трубку, которую им приходится использовать, потому что кое-кто случайно опрокинул бонг, пролив всё его весьма пахучее содержимое на ковёр, на что Тэхён начал ныть, что теперь его комната провоняет, а Чонгук со смешком ответил, что она и до этого не розами благоухала, за что получил по голове ещё раз. Ну и поскольку они оба слишком ленивы, чтобы встать и дойти до вечно окутанной полумраком ванной в другом конце комнаты, они просто взяли ближайшую трубку и набили её травкой. — Чувак, что-то хреново как-то у тебя получается, — шепчет Чонгук, трясясь от смеха. — Вообще-то, это ты у нас обкурился так, что не можешь сделать это сам, — приглушённо смеётся в ответ Тэхён. Он щёлкает зажигалкой ещё раз, стараясь держать руку прямо, чтобы поднести пламя ближе ко всё ещё неподожжённой части чаши. Зелёные всполохи вздымаются в тонком ярко-оранжевом обрамлении, вспыхивают, тут же затухая до густого дымного тумана, который Чонгук сразу же вбирает в лёгкие, а затем прикрывает горлышко и передаёт чашу Тэхёну.       Он чувствует тяжесть, в хорошем смысле. Тяжесть, что топит тяжелеющее от нирваны тело в рельефе дивана, вызывая желание исчезнуть навеки. — Бля, чувак, — бормочет Чонгук. Ему всегда казалось, что его голос звучит всё чуднее и страннее по мере усиления наркотического опьянения. Становится словно совсем чужим. Он это игнорирует, наблюдая, как Тэхён расслабленно прикрывает глаза, медленно выпуская изо рта толстый клубящийся столб дыма, — завораживающее зрелище. — Это так странно. Ну, типа. Мы. — Почему? — спрашивает Тэхён, выпуская остатки дыма через нос, словно мультяшный бык во время корриды. Картинка в голове вызывает у Чонгука ленивую улыбку при взгляде на парня. — Потому что мы типа... — начинает Чонгук, тут же смолкая. Он съезжает чуть ниже, глубже утопая в груде мягких подушек, ведь теперь, по настоянию Тэхёна, он, закончив со знахарством, перебрался к нему на диван. Теперь забинтованная нога парня подпирает кофейный столик, а почти уже растаявшая упаковка горошка плющится лужей поверх бинтов. — Что? — смеётся Тэхён, вяло тыкая Чонгука в грудь. — Не знаю, — бормочет тот и, хихикая, шлёпает его по руке. На какую-то секунду он думает, что, бля, он конкретно так под кайфом, чего не было уже давненько, и на воздержание у Чонгука свои причины, — ответственность, все дела, — но эту мысль он быстренько отметает. Ничего. Треволнения могут и подождать.       Чонгук чувствует, как что-то холодное тычется ему в губы, открывает глаза, которые и сам не заметил, как закрыл, и видит Тэхёна, протягивающего ему трубку. — Держи. — Спасибо. — Да не за что. Если постараться, то можно услышать тление горящей травки. Но Чонгук прислушивается совсем не к этому звуку. — И правда странно, — раздаётся ласкающий слух голос Тэхёна. — Это была моя фраза, — соглашается Чонгук. — Да. Типа... Кто бы мог подумать, а? Я с тобой. — Ммм. Мы с тобой, — вставляет Чонгук. — Гиперкорректность, Ким, — добавляет он, подмигивая в ответ на тэхёнов взгляд. — Ой, отъебись, о'k? — ворчит тот, пихая Чонгука в плечо и лишь вызывая у него новый приступ смеха. — Но, слушай, — Чонгук подтягивается на локтях и возвращается в позу, предшествовавшую уклонению от толчка Кима. Правда его немножко заносит, и теперь он удобненько устраивается, сидя впритык к Тэхёну и чувствуя тепло его тела. — Знаешь, почему это странно? — Ммм? — Потому, что ты делишься со мной. — Это просто значит, что я хороший парень, Чон. — Не, — качает головой Чонгук, и его растрепавшиеся волосы падают ему на лицо. — Не, тебе просто нужна была компания, чтобы покурить. — Да, это тоже, — улыбается Тэхён и принимает трубку, медленно и аккуратно поднося зажигалку. Чонгук расслабленно наблюдает за его размеренными движениями. — Я ведь технически даже не в твоём... — он поднимает руку, изображая пальцами кавычки. — списке «своих». Тэхён на это только отмахивается. — Друг по хоккею, Чон. Друг по хоккею. — Да что ты?       И тон, с которым это сказано, заставляет Тэхёна поднять взгляд, убрать зажигалку от чаши и положить ту обратно на диван между ними. Делая очередной глубокий затяг, он отстраняется от трубки, прикрывает отверстие выхода дыма и прикладывает трубку к чоновым губам, смотря ему точно в глаза. — Да, — мычит Тэхён в облаке дыма, заботливо держа трубку у рта Чонгука, а тот глубоко вдыхает дурман, пока ненасытный кислород обгладывает остатки на дне чаши. — Ты назвал бы нас друзьями? — спрашивает Чонгук, выдыхая тонкие кольца дыма. — Почему нет? — но Тэхён, должно быть, отлично понимает, к чему клонит Чонгук, потому что говорит он лишь им двоим известным недвусмысленным тоном. — Думаю, я куда лучше впишусь в другую категорию. — В какую же это, Чон?       Тэхён убирает руку и с лёгким стуком кладёт трубку на кофейный столик, рядом со своей перебинтованной ногой. Ошмётки пепла из чаши оседают на деревянную поверхность, уже и так изрядно запятнанную чёрным.       Не стоит обманываться, Чонгука вряд ли можно назвать первым из бесстрашных. Пьяный Чонгук в этом плане немного успешней, но это не считается. Ведь это лишь постановка. Хотя, это... Что бы это ни было, — прямой взгляд в глаза Тэхёна, такой, словно в их глубине сокрыто истинное значение жизни, намеренно низкий полушёпот, старательно уподобляемый голосу Тэхёна (ведь Чонгук просто не может перестать сравнивать себя с парнем), точный подбор таких слов, при произнесении которых его губы казались бы пухлее, чем есть, — это не постановка. Это его собственная интерпретация бесстрашия. — Поправь, если я ошибаюсь, но, думаю, ты хочешь меня трахнуть.       O'kей, очень смело. Слишком? Возможно. Слишком самоуверенно? Возможно. Сказанное превосходит то, что Чонгук намеревался сказать, но оно просто слетело с языка, и спасовать и забрать слова сейчас значит сделать всё только хуже. Но думать крайне сложно, когда Тэхён смотрит на тебя так. В любом случае, он ведь именно этого и хотел? Так ведь? Тэхён не сводит с Чонгука потемневшего взгляда из-под прищуренных век. Так ведь?       И Тэхён наклоняется, ближе, и ближе, и ближе, пока ответ не становится куда более, чем просто очевиден. В воздухе витают сотни немых подтверждений, и сознание Чонгука витает с ними в одном потоке. — Поправь, если я ошибаюсь, но, думаю, ты бы позволил мне.       Вот оно. Чонгук чувствует, как его сердце останавливается и начинает биться снова, теперь — лишь для Тэхёна. Концепция биологической самодостаточности теряет всякую силу, когда такой как он псевдо-признаёт, что хочет тебя трахнуть. Это становится новым смыслом существования.       Чонгук вдруг понимает, что не способен подобрать и слова. Правда в том, что язык тела ему всегда давался куда лучше, чем любой вербальный. Красноречие бёдер, запинающиеся движения губ. Все предыдущие разы, когда ему приходилось иметь дело с Тэхёном, по крайней мере с этой горячительной, красиво адской его стороной, были на вечеринках, среди декалитров алкоголя и десятков людей, что просто не оставляло шанса разговорам наедине. Лишь телодвижения, взгляды и взгляды, — казалось бы, разницы нет, но на деле — огромная. Так что единственное, что выдавливает из себя Чонгук, это: — Твой горошек растаял. — Что?       Чары разрушены, и поволока жидкого секса в радужке Тэхёна проясняется. В Чонгуке разочарование с облегчением — в равных долях. — Горошек, — тянется рукой Чонгук, хватая влажную упаковку, и поднимается с дивана. — Я принесу ещё. — Ты... — Тэхён осекается, слегка сбитый с толку, смотрит, как Чонгук подходит к всё той же замусоленной морозильной камере в углу его комнаты, закидывает растаявший пакет и вытаскивает другой. Он вздыхает и посмеивается. — Да, так и сделай.