Баллады о книжных детях

Яков теперь незрячий. Не просто слеп, но слаб. Не просто слаб: обессилен, опустошен, совершенно разбит, ибо все, чего он достиг, было не следствием воли, а счастливой случайностью. Бесконечно долго карабкаться вверх, чтобы уже на пике осознать, насколько бессмысленны были потуги: Сизифов труд как он есть. Подниматься к далекой, но четкой, до рези в глазах слепящей цели, смыслу, прорастающему корнями в твоих следах, вдавленных глубоко, обагренных, и сквозь ту часть пути, что в тени позади идущего – в тебе самом. В молчаливой вечности камня судорога мышц твоих отзывалась, дыхание топило высокое белое небо, что таяло чернотой. Бесконечно долго подниматься к зыбкому солнцу, а оказавшись на вершине, истерзанный, истощенный, осознать, что склон сам нес тебя вперед. Милостиво вспучивался, поднося к следующему, более высокому уступу, подталкивал, словно убогого, с пренебрежительной легкостью бодал в спину, чтобы, заскучав, поглотить непроглядным, вязким, тягучим оползнем. Яков сломлен. Холод в застывших чертах лица – не символ спокойствия, выражение горделивого достоинства, но безликая, что у тени, маска, несуразная и пустая. На лбу пролегли заметные морщины; Варвара обводила их пальцем, на подушечке которого шрам: неудачная проба ее чернил, самая первая, с детства, награда от строптивого пера. Варвара горлом душила слова «сожалею». «Соболезную» «Мне так жаль» Слишком официально, чересчур безлико, бесформенно, бестелесно. Слишком по-бюрократически – а бумагами Круга, да и какими-либо иными, они больше не распоряжаются. Они люди – а людям подобные фразы что пластырь на отмершую, сгоревшую до кости плоть. Яков не представляет, как много человеческого в нем осталось. — Ты знала? – спрашивает он, не уточняя, о чем. Знала ли ты, что вся наша жизнь – череда случаев, блик на грани игральной кости, повисшей в воздухе и безостановочно там крутящейся, мнимость, фикция? Жизнь нормальных людей, счастливых в неведении – тоже сумма вероятностей, но только с обнаженной правдой, да и сжульничать удается. Колесо пищевой цепочки же – цикл, тянущий, подобно мельничному жернову, ко дну, круг порочный, что давит, дробит, словно пыточный маховик. Костяной Дом – соперник, которого не обыграть. Причастна ли ты, подразумевает Яков, и слова его – точно галька в колодец-омут, гортанные, веские, льющиеся изнутри, из уст Якова-прежнего. Варвара не знает, от чего меж лопаток бегут мурашки: от глубокого тона, окрашенного, такого яркого, что без труда найдется описание вызванной им дрожи, как если ее коснулась аура чистой силы. Или от сквозящего за звуками равнодушия – свидетельства надлома. — Нет. Яков смотрит на нее, сквозь нее, и зрачки под бельмом плавают от угла век к переносице; плохой знак, думается Варе: он с трудом может фиксировать мышцы. Яков теперь незрячий: более, чем слепой. Раньше он видел Варвару: фиолетовый ореол, плавные линии, текучие, гибкие, с каждым ее шагом перетекают друг в друга, меняют контур, вспыхивают со стуком каблуков и гаснут, сосредоточенно затаившись, когда Леска склоняется над рабочим столом. Всполохи цвета аконита, смерть-травы, двуликой, будто острие клинка. Раньше Яков мог чувствовать ее, ощущать воздух, необычайно легкий, что был разряжен вокруг силы цвета. В Башне Круга, пропитанной магией и чернилами, реальность отзывалась на палитру внутри книгочеев. Пространство подскакивало с каждым шагом Татьяны, искрило, трещало, да не мигало: струилось ровным, уверенно переходящим от алого к раскаленной желтизне, светом; стыло вокруг Лаврентия, бездвижное и безмолвное, как туман над забытым плато, что секреты под чахлой травой хранит. Фиолет Варвары, если долго смотреть на нее, плыл разводами, алый Татьяны – скручивался в хлыст-жгут, синий Лаврентия распадался на ватные, перистые клочья. Варвара сидит, собрав в хвост длинные волосы, и прядь, что выбивается из-под резинки, падает на грудь, чистая смоль, абсолютная ночь. Ей жаль, что Яков не может видеть ее такой – обыденной, но не блеклой, – не может чувствовать, как натянутые, вечно готовые к неожиданностям фиолетовые всполохи стали мягче, размеренней, ленивей. Нет у нее больше этого силуэта, понимает Варя запоздало. И семья ее теперь, кичливый клан Лесок, не сильные мира сего, но люди, в одночасье ставшие неуместными в своих помпезных резиденциях, растерянные и тонущие в долгах. Она морщит нос практически как Тамара, разве что последняя гримасничала по поводу и без, да так смачно, будто одним изгибом губ стремилась выразить отвращение поистине вселенских масштабов. Придется жить с мыслью, что они обычные, и привыкнуть пачкать аккуратные белые руки. Для некоторых Лесок это труднее, чем расстаться с волшебной, пусть и бесполезной в условиях объективной реальности, силой. У Варвары теперь семья слепцов, что силятся вести друг друга по совершенно неизведанному пути; выходит только бегать кругами. И незрячий коллега, сидящий напротив с опущенными плечами. Яков – человек, большую часть жизни строивший дом на песке, понимает Варя с невыразимо тяжелым чувством. В кафе, где они остановились, от барной стойки льется ненавязчивая музыка; Яков тянется к салфетке, но проскальзывает мимо, подползая ладонью к краю стола. Понимает, судя по назревшим желвакам, что попытка не удалась, да не теряет невозмутимости на лице. Варвара кладет свою ладонь на его руку – без перчаток, теплую, с выраженными венами и чуть посеревшей кожей, - оглаживает большим пальцем костяшки и как бы невзначай пододвигает пиалу с бумажными платками. Яков не кивает, но чуть сжимает ее пальцы. Иного ответа Варваре не нужно.