Охрана

У каждой квартиры, тем более каждого частного дома, есть свой голос, дыхание, особая акустика тишины. С детства Славик умел слушать дома и любил ночевать в новых местах. Полежать в темноте, прислушаться, приписать дому образ и характер. Вот этот домик был спокоен и доволен собой. Кто бы его ни обустраивал, делалось это с любовью и заботой. Или так казалось из-за предположений про мамку. Скрипы и потрескивания быстро сложились в систему. Окно явно не закрыто. Может, не только на кухне. Ночной холод – замерзают мебель и полы. Сам с собой переругивается скучающий холодильник. Изредка ему отвечает тихое деловитое шуршание. Крысы не крысы, а без мышей никак – дом на краю поля, осень. За окном тоже шуршат желтеющие деревья. В коридоре нарисовалась блудная муха. «Сегодня все собаки – одна собака, и все мухи – одна муха», - пожурил себя Славик. Приятный дом, как и хозяин. В целом, интуитивно. Обдумывать разную дрянь Слава решил завтра, когда уйдёт. Чтобы не жалеть, потому что уйдёт насовсем. Мирон тоже не спал, но лежал тихо. Изредка шевелился, вздыхал над своими мыслями. Муха забасила в открытых дверях. Славик улыбнулся, глянул в её сторону – и окаменел. Там стояла девушка в пятнистой куртке. Не в самом проёме, дальше, у стены коридора. Бледный голубоватый свет падал так, что хорошо разглядеть можно было всё, кроме головы. «Серьёзно? Серьёзно, нахуй?!» - Слава сильнее прижал Мирона, чтобы не дать ему обернуться. Налетела неожиданная смелость. Как в детстве, когда на прогулке с сестрой он готов был драться врукопашную с собакой, которой сам боялся до усрачки. «Чё припёрлась, коза?! Теперь это моё! Пшла нахуй отсюда!» - мысленно крикнул, чтобы раскачать инстинкты защитника. Недвусмысленно провёл рукой от бритого затылка до пояса и обратно. Мирон странно отреагировал: глубокий вздох, нос потёрся о Славину шею, пальцы стали медленно, задумчиво поглаживать спину, забрались под свитер. Женщина повернулась в сторону лестницы, ушла. Совсем как обычная, живая, только без единого звука. «Ёбаны в рот, если он полгода живёт так… И обсудить не с кем. Тут любой сопьётся», - Славик немного отодвинулся, посмотрел на лицо Мирона. Глаза открыты. Огромные, блестят из тени. Жалобные и доверчивые. Сердце ещё лупило по рёбрам. Одно волнение как-то бесшовно перешло в другое. Слава облизнулся, потянулся к пересохшим губам, не встретил протеста. Долгий поцелуй становился горячее. Мирон резко его разорвал, сел, дёрнул вверх Славин свитер. Скоро оба разделись до пояса. Только сейчас вспомнили про обувь – сбросили на пол. Опять обнялись. Руки ушли в путешествие по горячей коже – больше на изучение, чем на захват. Мирон будто искал способ вжаться, целиком спрятаться. Славе тоже хотелось стать гигантским осьминогом, оплести щупальцами, укрыть от всех и вся. Мирон казался нежным и податливым, хорошим, а вся ерунда, что происходила с ним, несправедливой. Точно не может быть злодеем человек, что так забавно фыркает от щекотки, если легонько погладить подмышками и чуть ниже, так послушно изгибает спину, если провести по позвоночнику. Чтобы не стеснять стояк, Слава расстегнул ширинку, но не спешил переходить к следующим этапам. От выпитого кружилась голова, резкие движения могли всё испортить. Да он их и не хотел. Больше – продолжить исследовать реакции, добывать знаки удовольствия. Пока шло отлично. Правда, руку со своей задницы лысый решительно убрал. «Понятно. Жопа пацана – последний бастион добра и света. Она падёт – и миру кабзец», - хмыкнул Славик. Обычно он избегал таких принципиальных. Обычно он держался подальше от натуралов, даже в кавычках. Обычно в постели он был активным и торопливым: закрыть потребность и домой. В голову пришло ещё несколько «обычно», на которые сейчас был положен сверкающий сталью гигантский строительный болт. Слишком необычным оказался этот глупый еврей. «Глупый еврей. Наверняка один такой на свете. Эксклюзивный выпуск, лично для меня». В слабом свете Слава разглядел наколки на его руках. Он раньше заметил, но подумал, что тюремные или армейские, потому не обратил внимания. Однако этот набор выглядел личным, а не «племенным». Кривоватые части картин Гойи и Брейгеля, какой-то мужик, колесо на кисти, буквы на пальцах, надпись латиницей на предплечье. Читать Слава заленился, вместо этого провёл по надписи языком – от запястья до локтевой ямки. Мирон тяжело длинно выдохнул, словно лизнули вовсе не руку. Слава припомнил свою цель, шепнул на ухо: - Минет хочешь? - Мгм, - без раздумий. - Лежи так, - Славик ещё боялся появления назойливой дамочки. Решил: она показалась в лёгком сонном параличе. Ведь «ушла» после первых движений. Но было спокойней, что Мирон остался лежать на боку, спиной к двери и далеко от края. Слава подвинулся вниз, немного спустил чёрные спортивки и трусы. Погладил приподнятый член. «Вот как, всё естественно и православно, никаких масонских модификаций, - прихватил губами крайнюю плоть, почему-то радуясь, что вот она, есть, а могло не быть. Мирон тихо застонал, его член выпрямился в полный рост. – Точно, человек контрастов. В башке свинарник развёл, а в трусах образцовый чистюля». Слава одновременно погладил себя и Мирона – от живота к лобку, по тонкой коже внутри бёдер, слегка сжал мошонку, начал медленно дрочить. Мирон снова обнял подушку – теперь ту, на которой лежал Слава. Прижал к лицу, но не заглушил одобрительные звуки. «Бля, как школьника развожу. Может, у нас целибат был одинаково долго? И вряд ли он тут передёргивал на привидений… Найти бы завтра эту соседку и нас обоих потыкать мордами в фабричные принты на куртке». Слава приподнялся на локте и убрал руку, осмотрел фронт работ. Ему всё нравилось – добротная золотая середина. Мирон дёрнулся, чуть поджав колени, как от испуга. Славина рука тут же вернулась на его ствол. «Тихо, зайчик, я здесь. Никому не позволю тебя обижать. Все там поняли?!» Он строго посмотрел на дверь. Но её закрывала «злая бывшая», стоящая возле постели. Так близко, что первая мысль про розыгрыш с гримом сразу испарилась. Грим не может имитировать снесённую начисто половину лица. На кровать фигура тень не отбрасывала. Зато на ней самой свет и тени лежали чётко. Граница ужасной раны начиналась над левым ухом, проходила по левому глазу, носу и заканчивалась справа внизу, отрезая подбородок. Мятый, рваный край, как от укуса динозавра. За ним – просветы в слипшихся на затылке волосах. Единственный глаз широко раскрыт и неподвижен, отчего кажется слепым. Обломок нижней челюсти справа висит на тонких связках, выбитые зубы и осколки черепа где попало вдавлены в остатки дёсен и языка. Развороченное мясо влажно мерцает, но потёков крови нет, если не считать пятен на одежде. Женщина всё так же не издавала звуков, не дышала, зато пахла свежей землёй. Слава прикусил левую ладонь, останавливая крик. Но тихий страдальческий стон не удержал. Мирон откликнулся таким же. Не убирая подушку, погладил правую руку Славика, что не отпустила его член, а сжала от испуга. К счастью, не сильно. «Приплыли… Чё теперь?.. Это точно последнее, что я делаю в жизни, да? Могу только сделать безупречно. Правильно, дон Хуан? Сейчас, блядь, покажем, кто тут великий нагваль! – теперь не просто смелость, а эйфория висельника заставила Славу медленно сложить левой фак, предъявить привидению. Потом он лёг, тоже медленно, как перед змеёй. Собрал на ладонь всю слюну, что смог выдать, размазал по некошерному члену, обнял губами головку. Блестящую, потемневшую. «Открытая слизистая, как у тебя во рту. Но твоим ртом такое больше не провернуть. Ты своё отсосала, дорогуша», - Слава посмотрел вверх. Из этого положения виднелись только лоб и волосы мертвячки. Так было чуть легче: снова увидеть жуткое лицо, особенно глаз, – как удар по уже отбитому месту. Но привычные понятия о призраках требовали, чтобы те появлялись ненадолго, пугали и сразу исчезали, а не вот так висели над душой. Слава отгонял страх, продолжая хамить «сопернице» и выделываться, будто проходил кастинг в профессиональное порно. Это сильно возбуждало, как пререкаться с самой смертью. «Давай, нагнись ближе, тебе плохо видно. Смотри как я могу. Нравится? Ты так умела? Слышишь, как стонет? Сказал же, что моё! Иди нахуй, сучка, – к Сотоне или Есусу. А это мой, не отдам! Бля, как же пиздато… И он не представляет тебя, не-ет. А то не гладил бы по волосам – они короткие. И по лицу, там немного щетина. Сейчас он только со мной, поняла?!» Из-за его стараний или правда от долгого воздержания Мирон кончил быстро для пьяного. Предупредил слабой попыткой отодвинуть Славину голову. Поняв, что это бесполезно, вцепился в волосы, несколько раз толкнулся вперёд. Слава всё проглотил, тоже демонстративно. Заметил, что возле постели больше никого нет. Очень кстати, потому что Мирон откинулся на спину, шумно переводил дыхание, глядя в потолок. Слава подтянулся вверх, огляделся, готовый в любой момент заслонить собой от неприятного зрелища. Он не ожидал ответок и приятно удивился чужой руке у себя в трусах, но больше – поцелуям на шее. И на лице, на губах, что уж совсем «не по понятиям». Ещё оказалось: мацать жопы других мужиков Мирон считает нормальным. Грубовато, но приятно. Больше ни на что не отвлекаясь, Слава отдал управление собой, как недавно руль машины. Как и машине на полном ходу, рук водителя ему хватало. Но до оргазма таки довела дохлая стерва. До резкого, почти болезненного, когда всё тело пробил ледяной озноб, а голову - чужой голос: «Своё защищать надо». Женщина появилась у комода. Ленивым движением сбросила белую тряпку, подошла к окну и исчезла на глазах. Одна штора качнулась, другая уже нет. Слава навалился на Мирона, чуть не задушил, закрывая ему лицо ещё непослушными руками. Крикнул почти вслух: «А я что делаю?! Съебёшь ты наконец?!» По стенам скользнул свет фар – под окном проехала машина. Видимо, на неё по соседству залаяла собака. Это как будто «закрыло» ночь, разом вернуло дом в нормальное человеческое измерение. Слава упал на постель. Думал, после таких переживаний о сне можно забыть, но…