I'm just a machine

Гэвин чувствовал себя наглухо больным. Может быть, таким он и был. Но он ощущал присутствие чего-то странного в своей квартире так явно, что, казалось, слышал шелест чужой одежды или дыхание за своей спиной. Поначалу он открещивался от этого. «Призраков не существует, Гэвин». И правда — приведения, духи, все это было просто выдумкой для сраных непослушных детишек, которых нужно было чем-то приструнить. Любому событию в этом мире можно было найти объяснение. Совершенно любому. Силуэты, что мерещатся в дверном проеме или у окна — игра уставшего воображения, которое создает из тени дерева или стула облик человека. Шелест брюк, мягкие шаги, все это лишь послышалось. Призраков не бывает. Запястье невыносимо жжет. «Тебе следует отдохнуть». Гэвин зашипел, зажимая руку ладонью. Больно. Но он почти привык к этой боли. Другого способа коммуницировать у них не было. Ричард. Его звали Ричард. Это он выяснил спустя несколько месяцев после заселения в квартиру. Открещиваясь от образов, которые он видел или слышал, он сам себя загонял в ловушку. Оставаясь в одиночестве, мрачными вечерами погибая за отчетами, и убеждая себя в том, что все это — игра измученного мозга, он лишь сильнее изводил себя и позволял ему подойти ближе. — Гэвин. Рид резко оборачивается, ощущая, как по спине бежит стадо мурашек. Никого. Но он отчетливо слышал тихий, вкрадчивый голос прямо на ухо. Отчетливо почувствовал, как шею обжигает ледяное дыхание. И тень. Силуэт, будто созданый из плотного, черного липкого тумана, который, стоило детективу обернуться, рассеялся. Гэвин шипит, роняя лист с очередным отчетом, хватается за руку, потирая место, которое невыносимо болезненно жжет. Будто нежную кожу прошивают раскаленными иглами, вновь и вновь проходясь по покалеченным местам. «Я реален». Рид пялится на темно-бордовые буквы, выжженные на коже. Трет руку, но надпись не стирается, лишь постепенно исчезает. «Ты можешь видеть меня» — вновь острая боль, буквы пропадают, как-только детектив успевает их прочесть. «Слышать» — вновь. «Чувствовать». Гэвин вздрагивает, когда вторую руку обдает ледяным холодом. И он готов поклясться — на ней проступают отпечатки пальцев. Они контактировали долгое время. За это время Гэвин привыкает к Ричарду и его выходкам. Они общаются так — сожитель детектива выводит под его кожей слова, Рид отвечает вслух. Иногда у Ричарда хватает сил писать на стекле, или выкладывать буквы из мелких предметов. Но он слаб. У него мало сил, и он погибает. И он боится. По началу Гэвин пугается, когда резко начинает темнеть в глазах. Когда вдруг ноги подкашиваются. Не может привыкнуть к дрожащей порой мебели, но свыкается с тем, что мелкие предметы порой ломаются. Нет. Не ломаются. Когда Рид впервые нашел изодранное в клочья пальто, он сослал это на кошку. Когда он впервые обнаружил будто разорванные изнутри яйца в коробке в холодильнике, он сослал это на некачественное хранение. Когда его любимая кошка заболела, он сослал все это на неправильную кормежку. Когда вскрытие показало обильные внутренние кровотечения и разрывы органов, до него дошло. — Какого хуя ты творишь, блядь?! — возвращаясь домой, Рид в бешенстве пинает ногой любимую лежанку Снежинки. — Какого хуя ты лезешь во что попало?! «Потому что я умираю, Гэвин». Буквы получились косоватыми. «Потому что мне страшно». Гэвин молча сжимает руки в кулаки, а гнев постепенно сходит на нет. «Не хочу тебя терять». Они слишком крепко слились. Стали практически одним целым. Рид не видел Ричарда. Не знал, как он выглядел, но представлял. Представлял его глаза, руки, волосы, представлял как касается его ладоней своими пальцами. Мог представить его голос. Фантазировал о том, как они могли бы жить вместе. Потому что верил — Ричард его любит. Любит и хочет быть вместе всегда. Они даже занимались чем-то вроде секса. Ричард мог проникать внутрь детектива. Мог оказывать влияние на его органы. Когда он сжимал его сердце, совсем немного, Гэвин дурел. Когда он касался его легких, двигал в них невидимыми, несуществующими пальцами, Гэвин свистел и сипел. Когда он касался трахеи и мягко царапал ее воображаемыми ногтями, Гэвин давился и хрипел. Когда он нежно давил на простату, или проникал в уретру, Гэвин сходил с ума. В такие моменты Рид отчетливо видел перед собой темную, склизкую тень, которая окутывала его и проникала всюду — в глаза, уши, ноздри, поры, забиралась под кожу, влезала во внутренности и выворачивала его наизнанку. В такие моменты Рид особенно ярко слышал глухой, холодный шепот, который касался его уха. «Детектив Рид, детектив Рид, я люблю вас, детектив». И детектив Рид давился зажатыми стонами, кусая губы. Но порой такое сосуществование приносило неудобства. Ричард был собственником. Когда Гэвин попытался избавиться от привязанности к бестелесному существу и завел роман, Ричард взбесился. Миловидная блондинка, глупая и безмозглая, резко накинулась на Рида, цепляясь руками за горло, сжимая и царапая его острыми ногтями. — Вы принадлежите мне, детектив, — шипела она, все сильнее и сильнее пережимая глотку с нечеловеческой силой. — Вы никуда от меня не денетесь, детектив, — она брызгала слюной, смотрела на него бешеными глазами, вылезающими из орбит. Когда Гэвин задыхался, беспомощно дергаясь в ее руках, она резко отпускала его, сипела, расцарапывая грудь, и падала на пол, отплевывая кровь, корчилась в предсмертных муках агонии. «Не нужно пытаться уйти от меня, Гэвин», — руку жжет особо сильно, так, как не жгло никогда раньше. «Иначе я убью любого, кто подойдет к вам», — Гэвин ощущает, что он обречен. «Потому что я люблю вас, детектив», — обречен на безумную, вечную любовь. «И вы принадлежите только мне», — обречен быть вечно любимым безумным бестелесным созданием. Он никогда не сможет ощутить его тактильно. Никогда не увидит, как он выглядит. Детектив Рид обречен на вечное сосуществование с невидимой, практически немой тенью, которая медленно угасает, стоит ему, детективу, покинуть квартиру.