Blow Me Like Your French Horn

(iii)

Чонгуку шестнадцать, когда он наконец-то избавляется от мальчика с трубой, спасибо, блять. – Нет! – капризно тянет он. – Я лучше сломаю свою валторну, чем своими ногами приду к дому дьявола во плоти и поздравлю его. Омма, неужели ты хочешь видеть, как страдает твой любимый сын в руках исчадья ада? Его мама так едко смотрит на него, что Чонгук внезапно вспоминает, что она главная в доме Чонов, сам же Чонгук находится на самом дне пищевой цепи, не в силах сравниться с её навыками готовки и умением вести спор. Он слегка отодвигается, чувствуя себя ничем под её знаменитым убийственным взглядом. – Не испытывай меня, Чон Чонгук. Ты пойдешь к Чимин-хёну и поздравишь его, потому что я не пущу тебя домой, пока ты это не сделаешь. Понял? Чонгук скалится и угрюмо кивает. Когда его мама отворачивается, он строит ей гримасу, используя пальцы, чтобы опустить уголки губ в уродливой роже (потому что он хорош строить лица, когда его мама отворачивается). Он медленно перебирает ногами по земле, стараясь оттянуть свою приближающуюся смерть-от-унижения. Он не понимает, почему его мама делает это ебаной чонгуковой обязанностью – поздравлять своего заклятого врага с победой в соревновании с его тупой трубой, потому что он знает, что тот делает это ради денег. И если он сказал это однажды, он скажет это ещё миллион и один раз: мальчик с трубой – бесполезный вор, не имеющий никакого вкуса и чувства прекрасного (он, блять, носит кепку набок. Серьёзно, Чонгук не понимает, как кто-то вроде него может быть настолько популярным в школе). Но несмотря на его отважные (и слегка отчаянные) попытки отодвинуть надвигающуюся гибель, боги, что решают чонгукову судьбу должно быть решили превратить его жизни в ебаный ад, потому что в итоге он оказывается перед дверью дома мальчика с трубой, крепко держа букет в одной руке (что немного проминается под его хваткой), а другую поднимает, чтобы постучать. Он думает выкинуть цветы куда-нибудь и убежать домой, но он знает, что его мама воспользуется своими навыками Связи Корейских Мам, приведет его сюда за ухо и будет стоять и сверлить его взглядом, пока он не выдавит из себя «поздравляю». Но Чонгук гордый, и у него уходит шесть минут на то чтобы проглотить ту самую гордость и постучать в дверь, чтобы поздравить парня, которого он ненавидит и прикидывается, будто так и есть. Он чувствует, как сердце подскакивает к горлу, когда костяшки его пальцев касаются двери. Он ждет восемь мучительных секунд, решая, что если через две секунды ему не откроют дверь он уйдет и попытается убедить маму, что никого не было дома (он знает, что его мама воспользуется Связью Корейских Мам и узнает, что кое-кто наверняка был дома, но сейчас он думает, что готов пережить последствия). Но, видимо, у высших сил другие планы: дверь распахивается и он видит отпрыска Сатаны во всем своем сатанинском обличии – большой выцветшей футболке и боксерах оскорбительно неонового розового (они ещё уже и меньше плавок его отца, когда тот идет в бассейн и Чонгук подумывает вбежать головой в кирпичную стену, чтобы стереть образ мальчика в плавках из своей головы). Чонгук берет себя в руки и смотрит на (слегка растерянное) лицо мальчика с трубой, готовясь поздравить того быстрее, чем рэпует Эминем и съебаться отсюда, но его Заклятый Враг должно быть в сговоре с его мамой и богами, что решают его судьбу, потому что пока он пялится в его дебильно открытое лицо, он чувствует, как его поздравительный рэп застревает комом в горле, и торопясь что-то сказать, он просто брызжет слюной ему в лицо. Чонгук с ужасом смотрит, как мальчик с трубой стирает слюну со своей левой щеки и дико краснеет, когда его потерянное и отвращенное выражение сменяется на веселящееся. Он начинает смеяться и, увидев выражение лица Чонгука, смеется ещё сильнее. Чонгук думает, возможно ли сгореть от жара на его лице. – Господи, Чонгук, я-, – он заходится в очередном приступе смеха и Чонгук закатывает глаза, моля богов о силе, потому что ещё немного и он не выдержит. Чонгук громко прочищает горло и ждет, пока тот возьмет себя в руки. Спустя вечность, мальчик с трубой наконец выпрямляется и вытирает мокрые от слез щеки. И вообще, думает Чонгук, наблюдая как тот глубоко вдыхает, пытаясь успокоиться, кем этот тупица себя возомнил? – Прости, прости. Я просто- Боже. Чонгуки, серьёзно, ты так сильно меня смешишь, – наконец говорит мальчик с трубой. Чонгук фыркает. – Это не моя вина, в горле что-то застряло. – Ну да, конечно, – довольно говорит тот. – Так ты что-то хотел? – Я просто... – Да? Чонгук пихает слегка помятый букет в руки удивленному парню. – Поздравляю с победой в том соревновании, хён, – отвернувшись бормочет он. Он отворачивается от него – застывшего и удивленно раскрывшего рот – готовый рвануть к дому и никогда в жизни больше не показываться, но когда он готовится сбежать по лестнице, он чувствует, как маленькая, крепкая ладонь хватает его за футболку и не дает это сделать. Чонгук хочет выругаться в небеса, как угрюмый старик, зло тряся кулаками и крича «Почему? Почему я?!», но ему шестнадцать, а не шестьдесят шесть, и вместо этого он решает посмотреть на мальчика с трубой, проклиная его танцорские рефлексы (Чонгук навещал друга в танцевальной школе и когда он зашел, мальчик с трубой делал волну плечами. Чонгуку нравится думать, что он каждый день вспоминает об этом просто потому, что он ужасно делает это движение, нанеся ему этим душевные травмы, и что кто-то вроде него вообще может быть танцором). – Эй, ты куда собрался? – растерянно спрашивает парень, как будто не знает, что Чонгук готов бороться с ним в любое время дня и ночи. – ...домой? – Заходи, я поставлю цветы в воду! Останься на серию Сейлор Мун хотя бы, – мальчик с трубой усмехается, глядя на то, как Чонгук скалится при упоминании Сейлор Мун (он всё ещё травмирован тем разом, когда его брат смеялся над ним за это). Парень разворачивается и идет в кухню, оставляя Чонгука неловко стоять в дверях. Чонгук с неохотой торопится за ним, закрывая за собой дверь, тихо скорбя по своему дому в метрах от его. Он идет за ним в кухню и наблюдает, как тот слоняется по ней, не замолкая про тупое соревнование, до которого Чонгуку нет никакого дела (на самом деле ему довольно интересно, но он лучше разобьет свою валторну, чем признает это) и ставит принесенные Чонгуком цветы в хрустальную вазу. Он смотрит, как мальчик с трубой ставит вазу в центр серванта в гостиной и не может сдержать самодовольную улыбку, потому что о, да, центр для моих, блять, цветов. Мальчик с трубой поворачивается к Чонгуку с небольшой знающей улыбкой (Чонгук не уверен, что именно тот знает, потому что, на самом деле, он знает всего несколько вещей: как превратить жизнь Чонгука в Ад и как чересчур страстно играть на трубе. О, а ещё эти его ужасные и дерганные волны плечами нисколько не соблазнительные и плавные). – Ну же, Сейлор Мун вот-вот начнется. Чонгук давится, потому что кто вообще сейчас и в таком возрасте смотрит Сейлор Мун? Видимо, мальчик с трубой, потому что он кажется вполне серьёзным, когда ведет Чонгука по лестнице в свою комнату. Оу, думает Чонгук, оказавшись в его комнате. Дьявольское логово. Чонгук осматривается в его комнате с чуть большим интересом, чем он обычно показывает при нем (что начинает происходить чаще, чем хотелось бы, потому что по какой-то причине их мамы неплохо спелись и каждый раз, когда его мама приглашает его маму посплетничать, он присоединяется к ним и приглашает себя в чонгуков дом, как будто он, блять, его собственный), потому что несмотря на то, что тот часто бывал в комнате Чонгука, это первый раз, когда Чонгук оказывается в дьвольском логове. Это, на удивление, одна из лучших комнат, в которых он был (а был он всего в нескольких, потому что может пересчитать всех своих друзей на пальцах одной руки). Она (почти) такая же просторная, как у Чонгука и большая, почти что королевского размера кровать занимает большую часть комнаты. Пюпитр с выглядящими довольно сложными нотами стоит у окна прямо напротив комнаты Чонгука, вместе с золотой трубой, которая гордо стоит на своем чехле под пюпитром. Белая книжная полка и такой же стол с лежащими на нем книгами, ручками и конфетными обертками стоит у пюпитра. Напротив его кровати находится огромный комод со стоящим на нем телевизором. Под комодом лежит несколько игровых приставок с запутанными между собой проводами. Чонгук даже немного разочарован, что его комната настолько уютная, потому что где он прячет все цепи, плетки и мучает души? – А? – Чонгук разворачивается и видит, как мальчик с трубой растерянно морщит нос и чонгуково сердце уходит в пятки, когда он запоздало понимает, что сказал это вслух. Он пытается поправить себя. – Я, эм, спросил, та ли это серия Сейлор Мун, где Королева Берилл использовала цепи для мучения... душ, – он неловко затихает к концу предложения, когда видит, как мальчик с трубой пялится на него с нечитаемым выражением и Чонгук еле сдерживается, чтобы не начать оправдываться, но мальчик наконец заговаривает. – ...не думаю? Я могу проверить, если ты хочешь? – Эм, да, конечно, – заикается Чонгук, всё ещё отходя от небольшого сердечного приступа. Мальчик с трубой улыбается, берет ноутбук с кровати и открывает его, набирая что-то в поиске. Чонгук почти чувствует себя виноватым от того, как тот добр к нему, будучи уверенным всего пару минут назад, что тот прячет у себя пленников в цепях (читать: почти. Он не забывает, каким коварным он может быть). Чонгук отворачивается от мальчика с трубой и подходит к полке с книгами. Он проводит пальцами по нескольким рамкам стоящим на полке, его взгляд падает на фото, где мальчик с трубой счастливо обнимает щеночка, затем на семейное фото. Чонгук останавливается на третьей рамке и осторожно берет её в руки, слегка нахмурившись. Это их совместное фото, рука мальчика просто лежит на чонгуковых плечах, в то время как тот с удивлением смотрит на него. Чонгук хорошо помнит этот день – это был четырнадцатый день рождения мальчика с трубой, и сколько бы раз Чонгук не умолял свою маму, она за ухо приводит его на вечеринку, настаивая на том, чтобы он хотя бы сказал «С Днем Рождения» своему «лучшему другу» (Чонгук так сильно усмехнулся, что почти отхаркнул мокроту, потому что Чонгук? Лучший друг мальчика с трубой? В какой вселенной это возможно?). Чонгук чувствовал себя не в своей тарелке и провел весь вечер угрюмо стоя в углу, наблюдая за тем, как тот радостно возится со своими друзьями. Если честно, подумал про себя он. Зачем вообще нужно было приглашать Чонгука, если он бросил его ради своих тупых друзей? Чонгук почувствовал укол ревности в груди, глядя на то, как тот шутил и смеялся в большой группе друзей, потому что, если быть очень честным, он, технически, был самым старым его другом – они, в конце концов, знали друг друга шесть лет – и он думает, что мальчик с трубой должен оказывать ему, своему самому старому другу, больше внимания. Но вот он здесь, стоит один в углу с колой в руках и пялится на каждого, кто подходит ближе, чем на два метра. А потом мальчик с трубой подбегает к Чонгуку, легко закинув руку ему на плечи и крича «Чонгуки! Я так рад, что ты пришел!», на что Чонгук, удивленный (и немного благодарный), сможет только сдавленно усмехнуться. Чонгук проводит пальцами по лицу двенадцатилетнего Чонгука, слегка прикусывая губу, увидев неподдельную радость на его лице. Он тяжело сглатывает. – В этой серии нет ни плеток, ни цепей, поэтому я не уверен, откуда ты-, – тот слегка пугается того, как разворачивается Чонгук с таким напряженным лицом, что Чимину кажется, что он либо ударит, либо поцелует его. – Всё нормально? – Я... – Чонгук выглядит потерянным, – Я просто не знал, что у тебя есть это фото, вот и всё. Он слегка отшатывается, заставляя того сначала прищуриться и затем расслабиться. – А, да! Это мое любимое фото с нами. Обычно как минимум один из нас плачет на общих фотографиях, поэтому оно мне понравилось. Мальчик с трубой и дальше выдает какую-то сентиментальную хрень, но Чонгук уже не слышит, его глаза (и внимание) сосредоточены на полке над его кроватью. Мальчик с трубой, до которого наконец дошло, что тот перестал слушать после «любимое фото с нами», наблюдает за шокированным взглядом Чонгука, направленным на полку с наградами над кроватью. – Сколько... сколько у тебя наград? (Если быть очень честным, Чимин совсем немного обеспокоен огнем в чонгуковых глазах, но, кажется, он уже привык к тому, что Чон Чонгук непонятный и слишком любит соревноваться). – Эм, думаю, четырнадцать? Погоди, уже же пятнадцать. А что? Чонгук едва не падает в обморок, как будто он в одном из плохо снятых фильмов, где они драматично приближают лицо протагониста, потому что схуя он обогнал его в области наград? Чонгук готов поклясться всем святым, что на прошлой неделе у него было каких-то пять жалких трофеев, пока Чонгук гордо начищал свои двенадцать наград. И теперь у него, блять, на три награды доказывающих его музыкальное превосходство меньше (давайте будем честными – мальчик с трубой никогда не превзойдет его в области сексуальности, даже с этими убийственными волнами плечами). – Хён... я... мне нужно домой, – искренне шокированный заикается Чонгук. – Что? А как же Сейлор Мун? Чонгук игнорирует то, как сжимается его сердце, глядя на расстроенное и растерянное выражение на лице мальчика (ему кажется, что это всё изжога из-за пипимпаба, который он съел до этого) и бежит из его комнаты вниз по лестнице с грацией слона, распахивая входную дверь и громко захлопывая её за собой. Он бежит к своему дому как можно быстрее, игнорируя свою маму, что растерянно вопрошает «Чонгук? Это ты?», ненадолго останавливаясь, чтобы открыть дверь своей комнаты. Он стоит перед своей волторной и тяжело дышит, яростно оглядывая свои двенадцать наград стоящих на полке рядом с пюпитром. Да, двенадцать неплохое число. Потому что у Иисуса двенадцать заповедей, двенадцать людей ходило по Луне, двенадцать месяцев в году, но двенадцать всё ещё меньше чем пятнадцать и Чонгуку, с одной стороны, хочется всё бросить, но с другой, хочется практиковаться пока губы не посинеют. Потому он склоняется ко второму. (Ибо хуй тебе, мальчик с трубой, Чонгук идет за тобой и твоими пятнадцатью наградами.)

×

На часах 1:32, когда Чонгук решает, что хватит на сегодня (он прерывался всего четыре раза: на ужин, дважды на уборную и в тайне на Сейлор Мун, потому что нахуй общество, Сейлор Мун интересная и веселая, плевать Чонгук хотел на социальные нормы). Он лежит в кровати и бездумно листает ленту в Инстаграме, попутно проверяя все соц. сети, потому что даже несмотря на то, что он отказывается соответствовать нормам смотря аниме для девочек, он по-прежнему подросток и имеет невероятно активную социальную жизнь за которой ему нужно успевать (и под «невероятно активной социальной жизнью» он имеет в виду сталкерить жизни других людей). Просмотрев все 120 фото с восемнадцатого дня рождения Сонджин-хёна (нет, он точно не искал на них сами-знаете-кого, что за херня) и оказавшись на странице подруги сестры девушки брата мальчика с трубой, он решает, что закончил на сегодня и кладет телефон на прикроватную тумбочку, ворочаяясь и пытаясь принять удобную позу для сна. Он почти засыпает, когда слышит что-то. Он раскрывает глаза и слегка поворачивает голову, благодаря богов за чувствительный слух (что обязательно, как для артиста и музыканта). И, о, да, вот и оно. «West End Blues» Льюиса Армстронга, сыгранное со знакомой страстностью, что может принадлежать лишь его заклятому врагу, исчадью ада Пак Чимину. Внезапно Чонгук чувствует вспышку ярости, потому что, во-первых, как он смеет нарушать драгоценный чонгуков сон, а во-вторых, потому Чонгук не понаслышке знает, что эта часть чертовски сложная и то, с какой легкостью тот её играет, вызывает в Чонгуке бурное желание выразиться по этому поводу. В своем чересчур соревновательном стиле, он соскакивает с кровати так быстро, что кружится голова, бежит к своей валторне и яростно листает ноты, пока не находит Третью Симфонию Бетховена, часть, которая будет его «иди нахуй», поданной с холодным «я собираюсь надрать тебе задницу». Чонгук останавливается и подходит, чтобы слегка отодвинуть штору. И, конечно же, видит как мальчик с трубой стоит напротив окна и с энтузиазмом играет на трубе, нелепо водя ею в воздухе, как умеет только он (потому что это настолько тупо). Он пододвигает пюпитр к окну и чувствует, как его губы вновь искривляются в усмешке. Приставляя валторну к губам он дует так сильно, насколько это вообще возможно, покачивая головой и передразнивая того (Чонгук на грани срыва, когда понимает, что нет, он не может вертеть своей ебаной валторной так же как и он, потому что, во-первых, валторна – инструмент настоящих мужчин и во-вторых, она пиздецки тяжелая). Удовлетворение Чонгука возрастает, когда он слышит, что труба стала тише. Он смотрит, как тот опускает трубу и растерянно застывает, прежде посмотреть в чонгуково окно. Удовлетворение сменяется паникой, когда их взгляды пересекаются, и Чонгук чувствует, как становится сухо во рту, когда он замечает огонь в глазах мальчика с трубой, что заметен даже отсюда. Но самодовольство возвращается так же быстро, как пропало и он наблюдает за тем как тот смотрит и перелистывает ноты, потому что Чонгук сомневается, что мальчик с трубой в состоянии перетрубить (Чонгук слегка усмехается со своей потрясающей игры слов) Бетховена. Но с недавних пор мальчик с трубой в состоянии перетрубить Чонгука и решает подольше его помучать, начиная играть «Концерт для трубы ми-бемоль мажор» Гайдна. Когда Чонгук слышит, как тот играет Гайдна, он подумывает выпасть в окно, потому что кто в здравом уме решается сыграть Гайдна будучи настолько юным? Разве он не должен проходить через свою «пустимся во все тяжкие» фазу, закидывая яйцами дома и вливая в себя дешевое пиво по поводу и без (и Чонгук совсем немного рад, что мальчик с трубой не из таких)? Он думает, возможно ли умереть от того, насколько сильно кипит кровь в его жилах, потому что он тот ещё мастер поиграть у него на нервах. Он слышит (и чувствует всей своей творческой душой), как валторна сбивается, когда мальчик с трубой начинает играть часть, что, вероятно, будет сопровождать его в ад (или в рай, без разницы) и чувствует, как из ушей валится пар, пока мальчик с трубой самодовольно поигрывает ебаного Гайдна. Чонгук думает, что он наверняка страдает аневризмом, когда мальчик с трубой, абсолютно равнодушый к его убийственному взгляду (унаследованному от мамы), что поставит любого другого на колени в приступе неподдельного страха, смотрит ему в глаза и подмигивает. Подмигивает? Чонгук так не думает. Не в его, блять, смену. Никто не имеет права подмигивать Чонгуку в такой раздражающей и оскорбительной манере. – Я тебе, блять, покажу... – яростно бормочет Чонгук, перелистывая ноты. Да, мальчик с трубой может и умеет играть Гайдна, одного из лучших трубачей за всю историю, но может ли он сыграть Пятую Симфонию Чайковского? На ебаной валторне? Да, Чонгук тоже так не думает. Чонгук не может вспомнить, когда в последний раз так концентрировался на валторне, но он точно не собирается останавливаться, только не когда он видит, как мальчик с трубой сдает обороты. Чонгук только входит во вкус, когда его прерывают. Его мама врывается в его комнату, заставляя подпрыгнуть от неожиданности, сияя глазами от злости, как это обычно бывает, когда его отец говорит что-то тупое или когда она застает его хёна в два часа ночи шляющимся где-то. Как малышу и украшению семейства Чон, ему никогда не доводилось познать всю беспощадность своей матери в такой ранний час. До сих пор. Даже будучи небольшого роста, с миниатюрным силуэтом, укутанным в светло-голубой пушистый халат и очках спадающих с переносицы, Чонгук всё ещё уверен, что никогда в жизни не видел чего-то более устрашающего. – И что, – спокойно говорит его мама (но Чонгука не одурачить: он видит, как заходили её желваки и сжались кулаки), – во имя всего святого, ты делаешь в два часа ночи? Играешь на валторне?! Чонгук чувствует, как мальчик с трубой смотрит на него, и пытается не вздрагивать. – Я- э, практикуюсь? – Практикуешься? Практикуешься?! Чон Чонгук, если ты сейчас же не пойдешь спать, я заберу твой компьютер, телефон и приставки на месяц! Тогда у тебя будет всё время мира, чтобы попрактиковаться! Быстро спать! Она уходит, оставляя за собой цветочный шлейф. Чонгук шокированно застывает на пару минут, неловко поворачиваясь на мальчика с трубой. К его раздражению, тот смеется так сильно, что едва стоит на ногах, опираясь на пюпитр, закрыв глаза и запрокинув голову в громком смехе, да настолько, что Чонгук слышит его отсюда. Чонгук пытается взбеситься, правда, но ему кажется это смешным, в какой-то степени. Он закусывает губу и хмурится, стараясь сохранить угрюмое выражение лица, но то, как беззлобно и весело смеется мальчик с трубой, делает это невозможным; Чонгук чувствует, как приподнимаются уголки его губ и вскоре смеясь так сильно, что чувствует, как слезы сбегают по щекам. Это приятно – искренее смеяться без всякой причины. И когда они вновь пересекаются взгядами, их щеки болят от смеха, глаза сияют весельем и Чонгук думает, что, возможно, мальчик с трубой не такой уж и плохой.

×

Чонгук нервно закусывает губу, пялясь на уведомление о новом сообщении на почту. Он приближает изображение и сердце начинает биться быстрее, когда он вновь и вновь перечивает «Сеульская Школа Искусств». Это может быть согласие или отказ на стипендию, на которую он подавал заявку – он наплел какой-то хрени на 2,500 слов (или решающее эссе), надеясь выиграть престижную стипендию, потому что тогда он, по крайней мере, станет на шаг ближе к мечте стать знаменитым игроком на валторне и сыграть на ней, послав нахуй всех парней в его школе, что смеялись над ним (во фраке, который стоит дороже их жизней). Чонгук глубоко вдыхает и издает душераздирающий крик, дважды нажимая на письмо, листая его так быстро, что начинает подташнивать и всё ещё крича во все горло. Когда его родители и хён врываются в его комнату, дверь отскакивает от стены с громким хлопком и тот поворачивается, чтобы нечитаемым взглядом посмотреть в их паникующие, застывшие глаза. – Чонгук, малыш, что случилось? – встревоженно интересуется его мама. – Я... – Чонгук останавливаятся, пытаясь подобрать слова. Затем его глаза расширяются от осознания и он с воплем соскакивает со стула. – Я, блять, сделал это! Я прошел! Меня взяли! Его мама кричит в ответ и прыгает вокруг него, в то время как его хён шлепается на кровать, бормоча что-то про инфаркт, а довольный отец просто стоит в дверях. Чонгук чувствует, что его сердце вот-вот разорвется от счастья и внезапно все срывы, что преследовали его, все слезы, что он пролил от обиды, когда не мог правильно попасть в ноты, показались ему ничем, когда он пялился на поздравительное письмо, что смотрело на него с экрана монитора.     По приходу семейства Пак на праздничный ужин, Чонгук старается заменить широкую улыбку более нейтральным выражением. Когда мальчик с трубой подходит и садится с ним, чтобы поиграть в Mario Kart, он не может сдерживаться: самодовольство так и сочится изо всех щелей. – Так... – как можно более небрежно говорит он. – Ты слышал, что я- Чонгуку не дают договорить, потому что минуту назад он говорил и выглядел спокойным, но в следующую понимает, что его сгребли в крепкие и теплые объятия. Чонгук сбит с толку головокружащим запахом ванили (серьёзно? Какой парень пользуется ванильным парфюмом?), неловко похлопывая того по спине (ему приходится сдерживаться, чтобы не обнять в ответ, потому что он, черт возьми, умеет обнимать). – Поздравляю, Чонгуки! – слегка приглушенно восклицает он в чонгукову шею. Чонгук отсраняется и смотрит в его сияющие счастьям глаза, удивляясь насколько искренним это выглядит. – Я так горжусь тобой, ты так усердно работал для этого. Ты заслужил. Чонгук открывает рот, чтобы ответить «спасибо, хён», но слова застревают в горле, и внезапно он чувствует прилив грусти. Прежде чем осознать, что он делает, Чонгук прижимает Чимин-хёна к себе и крепко обнимает, уткнувшись головой в изгиб его шеи. Чимин ненадолго напрягается, затем обнимает Чонгука в ответ. – Я буду скучать, хён. – Я тоже буду скучать по тебе.