Золото

Ривай открыл дверь и зашел внутрь. Следом за дверью захотелось открыть и окно. Жутко душное помещение с плохо покрашенными голубыми стенами и светлой лакированной мебелью: стол, стул, шкаф с книгами, да чудом втиснутый диванчик. На полу лежал бордовый ковер с вытертым пыльным пятном посередине. Стол украшала гора наваленных друг на друга папок, тетрадей и учебников, на подоконнике за белыми жалюзи скорчился засохший кактус. В прорывавшихся полосках теплого света танцевала пыль. Оглядев все это великолепие, Ривай поднял бровь и вопросительно посмотрел на зашедшего следом мужчину. — Серьезно? — Это единственное свободное помещение, — Смит пожал плечами и, перешагнув через коробку, загородившую путь к окну, открыл створку. — Прошлый преподаватель уезжал в спешке, оставил здесь все вещи. — Все барахло, ты хотел сказать? — Ривай присел на корточки и запустил руку в коробку, вытягивая из-под месячного слоя пыли какие-то журналы. — У него тут неплохая коллекция «Art in America». Издание старо, как мир, где достал только. А это что? На самом дне остался зазывно блестеть глянцевыми страницами один сильно потрепанный журнал, явно читаный чаще остальных. Стоило вытащить находку на свет, и Эрвин тихо рассмеялся, заставив приятеля скорчить недовольную гримасу. Со смятой обложки на них смотрела загорелая едва ли восемнадцатилетняя барышня, абсолютно голая, прикрытая разве что поворотом бедра в профиль; в руке у нее были ярко-розовые меховые наручники. — Ты говорил, тут культурная публика, — выплюнул Аккерман и закинул журнал обратно в коробку. — Черте что, блин. — Не ворчи, — мужчина легко улыбнулся и огляделся в поисках отправной точки. — У меня есть ровно полтора часа, свободных от студентов. Давай, разгреби себе стол, а я посмотрю, что в шкафу. *** Подняться с утра пораньше, чтобы успеть на первую пару, от которой она успела отвыкнуть, оказалось в разы сложнее, чем хотелось бы. Петра потерла ладонями лицо и с трудом открыла глаза, уставившись в потолок. Одеяло казалось слишком тяжелым и теплым, чтобы вылезать из-под него, а замерзший кончик носа подсказал, что снаружи уже давно не лето. Решив дать себе еще две минуты, она завернулась в свой кокон и уткнула холодный нос в подушку, когда на тумбочке зазвонил телефон. Заставить себя вытащить руку тоже было делом непростым. — Доброе утро, — сонно отозвалось в трубке и что-то зашуршало. — Не забыла про лекцию? — Почти встала, — Петра зевнула и перевернулась на другой бок, скрываясь под одеялом с головой. — Ты тоже бодрячком, слышу. — А на черта надо было отменять на целый месяц первые пары? Естественно все отвыкли. Ему повезет, если хоть кто-то придет вовремя, — не дождавшись никакого ответа, Рико прокашлялась, привлекая к себе внимание. — Петра? Я знаю, ты еще в кровати. Вылезай, а то получим обе по ушам. — Уже, — она вздохнула, садясь и попадая босыми ногами в тапочки. — Не знаешь, кстати, кто у нас? Профессор Коул вернулся или нового нашли? — Надеюсь, что нового, этот Коул нудный, как зачеты по философии. — Я слышала, от него какая-то второкурсница залетела. — Ты вообще не помогаешь, теперь я еще меньше хочу его видеть с утра пораньше. Ладно, я в душ пошла и тебе желаю. Не усни обратно. В метро было душно и слишком людно. Оказавшись зажатой между дверью и каким-то мужчиной с похоронным выражением лица, Петра могла думать только о йогурте в своей сумке, который в этой давке находился на волоске от возможности лопнуть и уничтожить все ее конспекты. Сосредоточив на нем все своим мысли, будто телепатически могла заставить его не лопаться, она не заметила, как стоявшая сбоку женщина, орудуя локтями и нехрупкими формами начала пробираться к выходу. А вагон мотало и трясло, сталкивая набитых, как сельди в бочке, людей друг с другом. Пытаясь пропустить ее к двери, толпа наступала друг другу на ноги, толкалась и зажимала замечтавшуюся Петру все дальше и дальше в угол. Очнулась она, только почувствовав, как чья-то сумка бьется о ее бедро, а чей-то локоть очень настойчиво пихает под бок. — Простите, — сдержанно обронил мужчина, но болтать дипломатом, висевшем у него на локте, не прекратил. Петра с легким, еще полусонным удивлением проследила за его рукой и поняла, что он тянулся к внутреннему карману пиджака за телефоном. И без того острые черты лица обострились еще больше, между тонких бровей залегла глубокая морщина, а губы были плотно сжаты — он бесился. Со всех сторон зажатый мужиками, и волей случая развернутый лицом к Петре, он не мог даже толком поднять руку, не то, что вытащить что-то из кармана. И почему-то именно сейчас не особо разговорчивая с незнакомцами девушка решила прийти на помощь почти доведенному до ручки хмурому «соседу». — Давайте я? Мужчина нахмурился еще больше, не оставляя тщетных попыток. — Что «я»? — Попробую помочь вам. Серые, почти до прозрачности светлые глаза встретились с ней взглядом и он, видимо оценив свое положение, кивнул. — Ну, пробуйте. Петра вздохнула и осторожно, стараясь никого не задеть, потянула свободную руку к вибрирующему карману. Вагон тряхнуло. Почувствовав, как толпа начала заваливаться в ее сторону, она машинально выставила вперед ладонь, упираясь в грудь падающему на нее мужчине. Он раздраженно тряхнул черной челкой и не успел выдавить очередное «извините», как у него перед носом замаячил яркий экран смартфона с двумя пропущенными. Звонила Ханджи и, как всегда, чертовски не вовремя. *** Ривай шел на работу, как на расстрел. Единственной надеждой оставался утренний кофе, который в разбудившей его смске пообещал Эрвин и то, что ему достался четвертый курс, а не зеленые перваки. Опыт показывал, что прием экзаменов у дрожащих, как осина на ветру, без пяти минут школьников сравним разве что с походом к стоматологу: сколько не откладывай, а все равно придется сидеть и корчиться. Похлопав с утра по бокам кофемашины, которая именно сегодня делала все, что угодно, но только не кофе, и не найдя ни одной глаженой рубашки, Ривай шел к метро, шлепая тонкой подошвой по лужам, раздраженный уже заранее. Подземка проглотила и понесла его за толпой в набитый людьми вагон, чуть не защемив дверью. Пахло псиной, потом, сыростью, очень сильно дешевыми наспиртованными духами и неожиданно неплохо — шампунем от клевавшей рядом носом девушки. Не имея особого выбора, Ривай окинул ее взглядом. Под безразмерной голубой курткой виднелся тонкий кашемировый свитер, а у выреза на бледных ключицах лежала аккуратная золотая цепочка. Хвост из рыжих волос распушился и выпустил пару тонких прядей танцевать на гулявшем по вагону ветру, щекоча веснушчатое лицо. От нее веяло чем-то сладким и теплым так, что Риваю почти удалось забыть про навалившуюся сбоку габаритную женщину, разносившую вокруг тот самый тошнотворный запах дешевых духов. Когда телефон зазвонил в первый раз, Ривай проигнорировал, упорно наблюдая за мигающими станциями на табло, но плотно прилегающий к телу карман пиджака продолжал вибрировать нещадно. Кому-то очень настойчивому, видимо, нужно было прямо здесь и сейчас, и он не выдержал. Девушка встрепенулась на его сухое «простите», когда он задел ее локтем и уже через пару минут упиралась маленькой ладонью ему в грудь, стараясь не быть раздавленной. «Миленькая», пронеслось в голове у Ривая, впрочем, без особого интереса, и он взял свой смартфон из протянутой руки. — Спасибо, — он бросил на нее быстрый взгляд и снова уставился на табло. Ехать оставалось три станции. Девушка огляделась, убедилась, что больше никто не собирался на нее заваливаться, и закрыла глаза, прислонившись виском к стене. Вагон тряхнуло снова. *** Институт встретил его пустыми коридорами и заедающей входной дверью. От начала лекции прошло уже семь минут, и Ривай, торопливо стуча каблуками ботинок по выложенному плиткой полу, поднялся на третий этаж. Он ненавидел опаздывать, даже если знал, что его будут ждать при любом раскладе. А еще ненавидел общественный транспорт, автомехаников, которые уже вторую неделю меняли ему один разбитый поворотник и кондей прямо в рожу, особенно в этом самом общественном транспорте. Но никто его не спрашивал. Свет в холле ложился длинными яркими полосками на белый кафель, в конце коридора уборщик вяло тащил за собой тележку с мыльной водой и швабрами. Нужная аудитория оказалась первой у лестницы, и Ривай, мельком взглянув на номер, открыл дверь. Ровный гул голосов постепенно стих, стоило ему подойти к столу и с привычной холодной невозмутимостью оглядеть публику. Внутри пахло опять духами, почти как в метро, и старой мебелью. На минуту повисла тишина. Студенты с плохо скрываемым интересом рассматривали нового профессора, уже пытаясь прикинуть, насколько невыполнимой задачей станет для них зачет, и Ривай отвечал им тем же. Цепкий серый взгляд выловил сурового вида девушку во втором ряду и сидящего неподалеку блондина с собранными в пучок волосами. Эти двое были единственными, перед кем лежали открытые тетради. — Вы и вы, как фамилии? — Аккерман обошел стол и присел на край, не прекращая мониторить взглядом аудиторию. Парень с девушкой настороженно переглянулись. — Джин. — Брженска. Ривай кивнул. Он прекрасно знал, какое впечатление производил на студентов и без зазрения совести этим пользовался. Перекидывая льдистый безразличный взгляд с одного молодого дарования на другое, он поморщился, с досадой вспомнив, что не успел забрать у Эрвина свой кофе, а, значит, единственное спасение этого утра сейчас стынет в его кабинете, и уже через полчаса не будет иметь никакого смысла. Мысленно вздохнув, он запустил руки в карманы брюк и, оттолкнувшись бедрами от стола, встал, подходя вплотную к первому ряду. — Меня зовут профессор Аккерман. На ближайший год мы с вами будем неразлучны, как сиамские близнецы. Ни мне, ни вам этого не хотелось, но высшие силы у нас не спрашивают. Из кармана был вытащен смартфон и, на протянутой вверх руке, демонстративно выключен. — Вас прошу сделать то же самое. Студенты заторможенно почесали затылки, но все же полезли за телефонами. — Прежде, чем мы приступим к лекции, я озвучу пять столпов нашего с вами общения. Во-первых, никаких мобильников. Ничего, что нарушает тишину. Если ждете срочного звонка, либо предупреждаете меня заранее, либо не приходите вообще. Во-вторых, — он кинул быстрый взгляд на закрытое окно, потом на девушку в первом ряду, рядом с которой стоял и подошел к створке, открывая ее нараспашку, — перед моим приходом вы проветриваете аудиторию и моете доску. Назначайте дежурных, как хотите, мне все равно. Духи и одеколоны я не приемлю. За все ваши косяки страдать будет староста. Можете мне поверить, я довольно изобретательный, когда дело касается наказаний. Помещение заполнила осенняя прохлада, почти граничащая с холодом. Тяжелый и сырой, пахнущий листьями воздух легко затрепал открытые тетради и подул Риваю в затылок. Он говорил негромко, но как в армии жестко, а студенты обалдело переглядывались и надеялись, что мистер Аккерман просто ошибся аудиторией. — Но это же нечестно, — та самая ужасно надушенная девушка нахмурила нарисованные брови. — Почему она должна за всех отдуваться? — А никто не обещал, что будет честно, — бросил он, даже не посмотрев в ее сторону. — В-третьих, никаких опозданий. Допускаю, что мой предшественник не сильно болел за дисциплину, но придется вам привыкнуть, что со мной такое не прокатит. Сегодня, как первый день, будет исключением, но впредь опоздавшие могут даже не пытаться. Конец предложения смешался с ненавязчивым стуком в дверь, заставившим всех, как по команде повернуть головы. Ривай нахмурился и, провожаемый заинтересованными взглядами, пересек аудиторию. В маленькую щелку неуверенно просунулась рыжая макушка и два блестящих янтарных глаза уставились на него. — Извините за опоздание? — прозвучало, как вопрос; девушка очень растерянно стрельнула быстрым взглядом в своих одногруппников, потом снова посмотрела на Ривая в замешательстве. Осознание приходило постепенно: кажется, она успела пошариться по карманам своего преподавателя, думая, что помогает обычному хмурому мужику в подземке. Она опустила взгляд и заметила уже знакомый смартфон в его руке. По шее пробежал неприятный холодок. — Фамилия? — Петра Рал, сэр. Ривай задержался взглядом на тонкой золотой цепочке, лежащей на ее острых ключицах, и кивнул в сторону парт. — Вы как раз вовремя, мисс Рал. Я говорил о дисциплине. Повторяю для новоприбывших: либо не опаздываете, либо не приходите вообще. Слово компромисс в моем лексиконе отсутствует, с этим ясно? — он оглядел аудиторию и подошел к доске. — Тогда двигаемся дальше. В-четвертых, не мне вам объяснять, что вашими учебниками только ножку шкафа подпирать. Мои лекции — авторский продукт и отсюда вытекает еще одно правило: конспекты. Хотите сдать экзамен — пишите. Надеюсь, мы договорились. Он говорил и писал на доске мелким почерком, когда во всеобщей тишине все еще надеющихся на ошибку студентов прозвучал чей-то неуверенный голос. — Какой же дурак соглашается на сделку, не узнав все условия? — Виноват, — он усмехнулся и отложил мел. — Пятое: выполняйте все правила, не раздражайте меня тупыми вопросами и сможете уйти отсюда с автоматом. Взгляд совершенно случайно проскочил мимо уткнувшейся в тетрадку Петры, и Ривай снова отвернулся к доске, позволив проскочить мимолетной шальной мысли о том, что рыжим идет золото. И янтарные глаза им идут тоже. *** — Странный он какой-то, — после долго обсуждения выдал Эрд и зашуршал пачкой крекеров. Они сидели в институтской столовой и неспеша перемывали кости новому преподавателю под гул снующих туда-сюда людей. — Хотя, не страннее Коула. — Твой Коул таскал с собой порнуху и клеил первокурсниц в курилке, — сказала Рико, крутя в руке пустой стаканчик из-под кофе. — А этот хотя бы говорит по делу. — Откуда знаешь, что у него в столе тоже нет клубнички? — хохотнул Оруо и бросил быстрый взгляд на сидевшую рядом Петру. — А ты чего скисла? Как тебе наш новенький? Рал неопределенно повела плечами, на мгновение задумавшись. Когда она увидела его впервые, — как незнакомого мужика с кислой рожей и скучающим серым взглядом, — в голове промелькнуло невинное «симпатичный», но быстро забылось после нового толчка локтем в бок. Тогда он не вызвал почти никакого интереса, разве что обычное девичье любопытство, когда в забитом вагоне из всего окружения он вдруг оказался единственным, на кого было интересно смотреть. Видеть его сидящим на краю учительского стола было странно настолько, что, попытавшись оторвать взгляд хоть на минуту, Петра с треском провалилась. Это был совсем другой человек: живой и подвижный, с пронзительным взглядом и странным, но притягательным тембром голоса, смахивающий на ленивого хищника. Хотя ленивым этот хищник, конечно, только притворялся. И внезапно даже для самой Петры ее мимолетное «симпатичный» за час с небольшим превратилось в пугающее «очень даже ничего». Влюбляться в преподавателя, да еще и такого, как этот, точно не входило в ее планы на учебный год.