Цвет твоих чувств

Конечно, признавать это Адриану не хочется, но он боится. Незнакомых людей, незнакомого места, того, какую реакцию он вызовет у окружающих и сможет ли это всё выдержать. Когда ты три года сидишь в одном доме и общаешься с ограниченным кругом лиц, состоящим из в лучшем случае десяти человек, от реального общения отвыкаешь. Тем более, когда эти лица носятся с тобой, словно с писанной торбой. Отец не отпускал из дому ни на шаг, неизменный фотограф то и дело норовил выказать сожаление, когда долго и тщетно не мог поймать нужный ракурс, чтобы глаза Адриана как будто смотрели в камеру; даже у холодной Натали постоянно мелькали в голосе нотки сочувствия и жалости, когда она становилась невольным свидетелем каких-нибудь неуклюжих падений или ушибов, не говоря уже об остальных домашних. Первый год у него была личная сиделка, и этот год был самым ужасным в его жизни. И если раньше ещё хотя бы была понимающая и никогда не навязывающаяся мама, то теперь… теперь нет и её. А ещё Хлоя вечно чуть ли не за ручку его везде водит и не отлипает ни на секунду, будто стоит ему оказаться одному, и он обязательно свернёт себе шею. Встретиться с ней в классе и хотелось, и одновременно было боязно: с одной стороны, она там единственный человек, который знает о его проблеме, а с другой… она же и сама по себе проблема. Подруга, заботливая, но проблема. Машина останавливается, на этот раз уже явно не на светофоре, но покидать её ни Адриан, ни сопровождающая его Натали не спешат. Выходить на люди без кепки или геройской маски, не скрывая свою личность первый раз за эти годы, очень непривычно, и для того, чтобы морально к этому подготовиться, нужно время. Желательно много времени. Вчера особо над этим позадумываться не получилось — он отрубился после сражения со злодеем, стоило только голове коснуться подушки, а вот теперь волнение накатило с головой. Глубоко вздохнув и попытавшись успокоить трепетавшее сердце (Нуар бы наверняка оглох уже от его громкости), Адриан резко открывает дверь и выходит, раскладывая трость. На окружающие звуки тщетно пытается не обращать внимания, дожидается, пока Санкёр обойдёт машину, и следует за ней к лицею, за руку её не берёт, чтобы не казаться совсем жалким, хотя женщина специально на несколько секунд остановилась возле него, позволяя обхватить себя за локоть. Агрест вообще до сих пор недоумевал, как она за один только день умудрилась решить все вопросы, связанные с его переводом в лицей, собрала все документы, договорилась с директором, разузнала всё про учителей, и сегодня утром его расписание на первый семестр уже находилось у него в телефоне. Конечно, по настоянию отца, его зачислили на экономическое направление (кому какое дело, что Адриан хотел на научное), но тут уже нужно быть благодарным за то, что зачислили хоть куда-то. — Я доведу тебя до класса и зайду поговорить с директором, — отчитывается Натали, проходя по дороге до лицея, Адриан пытается идти прямо за ней, ориентируясь на её голос и стук каблуков, и не косить в сторону. — После занятий тебя уже будет ждать машина, сам дойдёшь? — Дойду, — он кивает, хотя затылком женщина увидеть этого никак не может. Он же не совсем беспомощный, чтобы не суметь пройти тридцать метров от дверей здания до машины. Главное, конечно, в чужую не сесть, но Горилла точно заметит его приближение и подхватит, если что, это не самое страшное. Самое страшное то, что он слышит сейчас вокруг себя и будет продолжать слышать ещё как минимум несколько дней. Такое количество шепотков за своей спиной Агрест не ощущал никогда. Не то чтобы у него было когда их ощущать, до потери зрения он был довольно юн для того, чтобы о нём напрямую судачить, а потом сидел три года дома, узнавая о себе только из комментариев. Комментарии его проблем не знали, эти люди теперь знают. А скоро узнает и весь Париж. Адриан нервно крепче сжимает трость в руке, прощупывая-простукивая ею ступеньки, и останавливается перед входом в лицей, Натали молчаливо кладёт руку на его плечо. Её немая поддержка заставляет его сделать первый шаг через дверь. — Адрианчик! — и тут же испуганно дёрнуться от визга. Её голос он узнает из тысячи. Хлоя накидывается на него с самого порога, будто поджидала там всё утро, и буквально вырывает из рук опешившей Санкёр, утаскивая дальше по коридорам и продолжая о чём-то без умолку щебетать. — Я уж думала ты никогда не придёшь, так заждалась, — говорить ей о своих планах пойти в лицей было, видимо, той ещё ошибкой. — У нас в классе в этом году одни идиоты, угораздило же их только сюда поступить, но к ним можно привыкнуть и научиться не замечать. Буржуа как обычно прямо лучится «дружелюбием» и не может упустить возможности кого-то покритиковать. В её голосе сквозит наигранное презрение, так что Адриан едва ли может поверить в искренность этих слов. Агрест надеялся попытаться запомнить дорогу до класса — но из-за быстрой ходьбы и бубнежа над ухом не может заметить никаких вообще отличительных особенностей, кроме ступеней на второй этаж. Хлоя, наверное, этого и хотела — водить его везде за ручку, чтобы не мог без неё и шагу ступить. В классе, в который она его наконец заводит, предварительно стукнув лицом об косяк, стихают сразу же все переговоры, стоит им только пересечь порог. Хлоя рычит на кого-то из одноклассников, чтобы не стоял столбом на проходе, и утягивает Адриана в кабинет, усаживая его за первую парту. Рядом кто-то уже сидит — он слышит, как этот человек поворачивается в его направлении и больше не двигается, наверняка рассматривая удивлёнными глазами. Наверняка весь класс сейчас так делает. Буржуа требовательным тоном подзывает кого-то к себе. — Это Сабрина, моя… подруга, — она тянет последнее слово с неохотой и пренебрежением, как будто её заставляют это говорить. Адриан знает: у Хлои нет друзей; есть те, кто считают её своей подругой, скорее всего, как и эта Сабрина, их много, а есть он — кого своим единственным другом считает уже она. Адриан может назвать её подругой с очень большой натяжкой, но всё же пытается. У него друзей тоже нет. Он отвечает в сторону девушки одной из самых своих — по словам фотографа — обворожительных улыбок на тоненькое «привет» и говорит: — Адриан, приятно познакомиться, — хотя его имя она, конечно же, и так знает. — Всё, можешь идти, — брезгливо кидает Хлоя своей «подруге», и та послушно уходит, он слышит, как стучат её туфли об пол, единственный звук на весь класс. Больше никого познакомить с ним она не пытается, и никто на контакт первым сам не идёт, даже сосед по парте, так от него и не отвернувшийся. Резко распахнувшаяся дверь заставляет его вздрогнуть от неожиданности, слишком громкий звук в установившейся гробовой тишине. — Извините, я опоз… Фух, — ввалившаяся в кабинет девушка облегчённо выдыхает, не заметив внутри учителя. По спине Адриана от одного только звука её голоса пробегают мурашки. Он слышал её. Точно слышал где-то, может быть давно, может просто как прохожую на улице, но нотки её голоса заевшей пластинкой повторяются у него в голове, как крутящееся на языке слово, которое знаешь, но никак не можешь подобрать; как знакомый запах духов, который ты чувствовал, но никак не можешь вспомнить, от кого. Когда же он мог слышать её? Вчера, пока дрался или бродил по крышам? Раньше? Во всяком случае, это точно не голос Ледибаг, её бы он отличил наверняка, хорошо расслышанный голос кошачий слух и память явно не могли бы упустить. Пока что Агрест знает только то, что очень сильно хочет, чтобы она продолжала говорить. Девушка проходит мимо, замедляясь у его парты, и Адриан ждёт какого-нибудь разочарованного «Ты что, слепой?» из её уст, даже заранее пытается нацепить улыбку, извиняющуюся за то, что не оправдал ожиданий. Он готовился. Примерно представлял, сколько раз ещё придётся эту улыбку цеплять. — Ты Адриан, да? — спрашивает она ничуть не обиженно и оскорблённо, а наоборот как будто с улыбкой, и останавливается, опираясь ладонями о его парту. — Хлоя все уши о тебе прожужжала. Я Маринетт. — Привет, Маринетт, — говорит он одеревеневшим вмиг языком, и девушка на что-то сдавленно хихикает. Такого он не ожидал, остальные, кажется, даже дышать с ним в одной комнате боялись (пусть и без трансформации расслышать это невозможно, но на подсознательном уровне как-то ощущалось), а она так спокойно и дружелюбно… — Дюпен-Чен, — противно тянет Хлоя, и печальный вздох Маринетт после этих слов ему определённо не причудился. — Совсем страх потеряла? — А что такое? — она поворачивается к парте спиной, и её голос, немного раздражённый, несколько приглушается. — Я не собираюсь не подходить к человеку только потому, что ты так требовала. Буржуа собирается что-то возразить, театрально вздыхает, но у изумлённого Адриана вопрос вырывается быстрее: — Что ты требовала? Хлоя проглатывает свои слова в ту же секунду, и класс снова накрывает тишина. Подумать только, она требовала, чтобы с ним никто не общался, мало ему того, что с ним и так мало кто бы общаться стал, а тут ещё и это. Агрест прекрасно знает, какой она может быть несносной и приставучей, так что совсем не удивительно, что все одноклассники от греха подальше согласились с её требованием, чтобы не доставала больше. Все, кроме Маринетт, очевидно. — Я… я думала, что тебе будет неприятно, если на тебя все нападут, — лепечет сразу она, подходя ближе на несколько шагов. «Ты думала, что тебе будет приятно, если я буду общаться только с тобой», отвечает он мысленно, но вслух говорить не решается. Вместо него снова говорит Маринетт. — Да ладно, — отмахивается она от слов Хлои и поворачивается обратно. — Всё равно её никто никогда не слушает. Вот только ответом ей служит гробовая тишина. Жаловаться на то, что послушали все и никто не подошёл, незнакомой девушке о незнакомых людях Адриан не собирается, сам такой реакции и ожидал. Это на самом деле лучше, чем если бы каждый из них начал допрашивать о причинах потери зрения, сокрытии правды, и почему он решил только сейчас выползти в мир. Пристальное внимание, жалостливые и разочарованные взгляды, расспросы — игнорирование всё же лучше этого. В какой-то степени. Так своё разочарование они хотя бы будут проявлять издалека, и он этого, может быть, не заметит. — Вы серьёзно? — девушка оборачивается на класс, правильно истолковав эту тишину, и хочет добавить что-то ещё, но не успевает, дверь в кабинет открывается, и, извинившись за опоздание, заходит учитель. Молодая женщина. По расписанию сейчас литература, а значит это куратор их класса, если Адриан правильно всё понял из наставлений Натали. Он ожидал каких-то расспросов, непонимания, требований вытащить из планшета наушники (Агрест даже проиграл несколько раз в голове, как он будет объяснять, что не музыку там какую слушает, а синтезатор речи для ориентирования по гаджету). Но единственными вопросами, которые задавала ему мадам Бюстье, были удобно ли ему так работать, успевает ли он записывать и следить за текстом. Адриан, смущённый таким вниманием, просто кивал. А после урока, раздавая ученикам распечатки с новыми главами, спросила его почту, чтобы отправить электронную версию, и строго-настрого (но отчего-то совсем не угрожающе и не холодно, как умеет Натали) наказала обращаться к ней за любой помощью в случае чего. Адриан, смущённый от такой заботы ещё больше, пообещал так и сделать, хотя сам же понимал, что побеспокоить эту добрую женщину своими проблемами даже не посмеет. Как он успел заметить, любили её в классе все — ни единого постороннего звука не издали во время урока, и наверняка начнут недолюбливать его за то, что перетянул на себя почти всё её внимание. Ещё один минус к его репутации, в добавок к навязанным им словам Хлои. Впрочем, ничего другого Агрест и не ожидал. На перемене осмелевшие одноклассники всё-таки подтягиваются к его парте, здороваются, представляются, но запомнить и отличить их по голосам у него с первого раза не получается, и неизвестно, получится ли хотя бы до конца недели. И, конечно же, дело доходит до того самого вопроса, заданного каким-то парнем: — Ты правда не видишь? Адриан, нервно сглотнув, приспускает с носа очки. — Правда, — отвечает он, слыша, как вздыхают удивлённо его новоявленные одноклассники. Невидящие глаза очень легко отличить от видящих, и все они сразу уверяются в его слепоте. — А что случилось? — спрашивает тот же парень, и по звукам кто-то тычет его в бок, видимо, намекая таким образом на нескромность вопроса. Адриан ничуть не обижается, наоборот лучше всё сейчас рассказать, чтобы не было потом никаких непоняток и домыслов. — Атрофия зрительного нерва вследствие черепно-мозговой травмы, — он цитирует заученный из медицинской карточки диагноз, но одноклассники непонимающе молчат. Адриан вздыхает и поясняет: — Из-за удара по голове. — От удара можно ослепнуть?! — спрашивает полным ужаса тоненьким голоском какая-то девушка, и в ответ ей хмыкают: — Как видишь — да, — и тут же замолкают, осознав неудачно брошенную фразу. Адриан молчит — ему сказать больше нечего, ослепнуть можно от много чего, а ему вот так вот не повезло от такой банальности. Один из парней басистым голосом интересуется: — А это давно? — Три года уже, — такие обыденные и предсказуемые вопросы, он к ним готовился, он проигрывал в голове всевозможные ответы и знает, что говорить так, чтобы и интерес утолить, и лишнего не ляпнуть. — А почему тогда на фотографиях ничего не заметно? — спрашивает он же. — Их фотошопят, — от натянутой дружелюбной улыбки, равно как и от сцепленных зубов, начинает сводить челюсть. — А зачем вообще скрывать? — Ребят, — девушка сзади — кажется, та самая Маринетт — слегка повышает на них голос. — Вам не кажется, что это не очень тактично? Они принимаются извиняться за то, что завалили вопросами, и расходятся, кто обратно за свою парту, а кто по своим делам, перешёптываясь на ходу. О том, что к концу дня уже весь лицей будет знать о нём всё, Адриан ни капли не сомневается. Он поворачивается к девушке в пол-оборота, одними губами прошептав «спасибо», та в ответ так же тихо, со смешком выдаёт «не за что». Агрест никогда не боялся выходить в люди в роли неизвестного слепого парня, его не страшила возможность заблудиться, потеряться или пораниться, он вообще был уверен, что его ничто не страшит. И только теперь, сидя в классе, полном незнакомцев, донимающих вопросами и наверняка обсуждающих его проблему во всех уголках лицея, он чувствует себя напуганным. Чувствует, будто вернулся на три года назад, и всё, что он сейчас хочет, это закрыться в комнате и страдать о своей судьбе. Они не примут его. Не смогут смириться и относиться как к равному, будут обходить стороной или жалеть, будут ненавидеть за то, что разрушил их представления об идеальной фотомодели. На какую-то секунду он начинает жалеть о том, что пришёл сюда. А потом одёргивается. Ему нужно учиться жить, не получится скрывать всё до смерти, а даже если и получится — это будет не жизнь. Пусть есть ещё и Нуар, но и самому Адриану нужно пытаться влиться в человеческое общество. И пусть для этого потребуется время. Маринетт любезно подсказывает, что французский у них всех в этом же кабинете и переходить никуда не надо, так что всю перемену и урок он не двигается с места, потому что незачем, и длится это всё ужасно долго. Учитель не задаёт ему никаких вопросов насчёт состояния, наверное, они все уже были предупреждены, хоть в чём-то был плюс. А вот на следующей перемене, осмелевшая и уже забывшаяся Хлоя подлетела к его парте, начиная лепетать о своих последних новостях, сплетнях и описывать, какой она недавно сделала маникюр. У Адриана никакой возможности вставить хоть слово нет и остаётся только кивать через раз, впрочем, Буржуа даже не особо заботилась тем, внимательно ли он её слушал. А потом улетает обратно так же быстро, оставляя за собой шлейф приторно сладких духов. Агрест тяжко вздыхает и опускает голову на руки. Тяжёлый день. Очень-очень тяжёлый день. — Эй, чувак, — наконец подаёт голос его сосед по парте, до сих пор ничего не спрашивающий и не подающий признаков жизни вообще. Адриан сам уже не знает, каких слов от него ожидать, но определённо не лестных, и даже не поднимает на него голову. — Не водился бы ты с ней, — говорит он, и Агрест выдаёт не задумываясь: — А больше не с кем, — и тут же жалеет о своих словах. Как же жалко это прозвучало. Вот так вывалить незнакомому человеку свою проблему одиночества — более идиотский поступок и не придумаешь. Парень молчит несколько секунд, будто пытаясь переварить информацию о том, что известной модели не с кем общаться. — Я Нино, — наконец говорит он и протягивает руку, касаясь ею ладони соседа, чтобы он этот жест заметил. — Лучше водись со мной, — Адриан неловко улыбается, пожимая руку в ответ. — А ещё можешь с этими двумя сзади. У Маринетт вот в этом году прорезались зубки, — Агрест едва слышно хмыкает в кулак. Судя по этим словам и реакции Хлои, раньше она ей перечить не рисковала. — А рядом Алья, у неё клыки ого-го. Названная тычет его в плечо под недовольное: — Вот что ты несёшь? — и её голос Адриан не узнаёт, она в недавнем допросе тоже не участвовала. — Так ты с первого разговора нехилый отпор ей дала, — хмыкает Нино, и Агрест почти даже жалеет, что не застал это. Хлоя, конечно, его почти-подруга, но даже ему иногда хочется её осадить. — Кто-то же должен был поставить эту выскочку на место, — смеётся Алья, но её смех тут же прерывается под недовольным шипением Маринетт. — Перестаньте, — говорит она укоризненно. — Адриану может быть неприятно, что вы о ней так. Сам он в ответ не сдерживает улыбку на такое проявление заботы, но лишь отмахивается. — Ничего страшного, мы просто… друзья детства, — хотя даже друзьями детства их можно назвать с большой натяжкой. Дружили скорее их матери, и из-за этого приходилось общаться в детстве, и с тех пор эта привычка никуда не исчезла. — Да уж печальное у тебя детство, — говорит Нино, и Агрест не сдерживает смешок, когда Алья снова тычет его в плечо за эти слова под определённо наигранное «Ай». — Есть такое, — улыбается он и совсем даже не думает на такое замечание обижаться. Грешно обижаться на правду, особенно когда сам это осознаёшь и принимаешь. Хлоя была единственным человеком, с которым он мог общаться, выбирать тогда не приходилось. А теперь в груди загорается робкое чувство надежды, что теперь всё будет по-другому. Они любезно устраивают ему небольшую экскурсию по лицею, пожертвовав обеденным перерывом: показывают, где раздевалка и мужской туалет, проводят спокойно до кабинета, в котором занятия у них проходят чаще всего — тот самый, в который Хлоя унесла его со скоростью реактивного самолёта, — и просто проходятся по зданию и описывают, что здесь и как, чтобы он хоть мог себе представить, где находится. Адриан сначала думал, что открытый воздух в холле ему чудится — оказалось, нет, и это был внутренний двор, с лавочками для отдыха и кольцом для игры в баскетбол. Что делать и как реагировать на их доброту и отзывчивость, Агрест пока что не понимает и только кивает, угукает и отвечает на редкие вопросы, потому что опыта общения с ровесниками за полдня как-то особо не прибавляется. Остаётся только надеяться, что их это не отпугнёт, иначе он даже не знает, что будет делать в этом случае. А после перерыва, экскурсии и перекуса домашним печеньем, которым их всех угостила Маринетт, она любезно принимается представлять ему одноклассников прямо посреди урока, когда они отвечают или как-то иначе подают голос. — Это Айван, — шепчет она почти на ухо, переклонившись через свою парту, когда из-за спины у них раздаётся грузный басистый голос. — Он высокий и похож на медведя, но на самом деле он очень добрый и ранимый. Если честно, это именно он вчера превратился в злодея. Адриан удивлённо прислушивается к голосу парня, и даже отдалённо не может услышать в нём того, с кем вчера дрался, может, Нуар бы и смог. Спрашивать, как это произошло, Агрест не решается, ни чтобы внимание учителя к ним не привлечь, ни чтобы не показаться бестактным. — А это Джулека, — продолжает она, когда на ответ вызывают девушку, и та отвечает как-то тихо и с какой-то опаской. — Она скромная и молчаливая, а ещё у неё кончики волос покрашены в фиолетовый. — Дюпен-Чен, — грозно произносит учитель, и Маринетт, что-то неразборчиво пискнув, отдаляется и усаживается нормально на своё место. — Мне кажется, месье Агрест сам в состоянии слушать материал без ваших подсказок. — Простите, — виновато отзывается она, но уже через пять минут снова тянется к его плечу, когда отвечать вызывают Роуз — девушку с довольно неприятным высоким голосом, режущим уши. С комментариями Маринетт Адриану на удивление сразу удаётся запомнить всех, кого она за урок успела представить. И остаток дня пролетает быстро и почти незаметно. На экономических и социальных науках с ним остаётся только Алья, изрядно этим удивив, помогает дойти до кабинета и садится рядом. Бóльшая часть класса ему незнакома, но с прямыми расспросами к нему никто не идёт, только шепчутся за спиной, и всё это время Сезер болтает с ним, намеренно отвлекая от этих разговоров. Рассказывает о любви к журналистике и интересе к социальным наукам, громким шёпотом делится впечатлениями от вчерашней битвы со злодеем и хвастается тем, что лично всё засняла. Адриан давится воздухом, осознавая, что это её он вчера спас от летящей машины, и не может понять, что не так с их классом. Тут тебе и злодей, и герой, и свидетельница — каковы были шансы им всем оказаться связанным между собой? Если бы ещё Ледибаг была с ними в одном классе — он бы ни капельки не удивился. Когда уроки заканчиваются, на улице вовсю льёт дождь, которого Адриан никак не ожидал, и Нино проводит его до выхода с зонтом — всё-таки кто придумал этот внутренний двор, из-за которого из кабинета в кабинет во время дождя пройти невозможно? — Может, тебя всё-таки проводить? — Ляиф повторяет своё недавнее предложение, когда Агрест останавливается у дверей, прячась от дождя под козырьком навеса. — Не надо, спасибо, сейчас уже приедет машина, — Адриан прислоняется спиной к стене в поисках опоры. — Ну как хочешь, давай, до завтра, — парень хлопает его рукой по плечу и выбегает под дождь, хлюпая кроссовками по лужам. Агрест не сдерживает улыбку. Ему в жизни не позволяли так бегать под дождём, чтобы не выпачкал одежду, чтобы не порвал обувь, чтобы не заболел, чтобы причёска, в конце концов, не пострадала. Капли дождя с ветром заносятся под недлинный козырёк, и толку от него нет почти, Адриан промокает буквально через минуту и, недолго думая, полностью выходит под дождь, сняв очки. Запрокидывает вверх голову, подставляя лицо холодным каплям, и зачёсывает рукой назад враз намокшие волосы, — вот и нет никакой причёски. Мокрая рубашка липнет к телу, но Адриан этого как будто не замечает — или не хочет замечать, вытирает мокрое лицо такими же мокрыми руками и осторожно приоткрывает глаза, накрывая их приставленной ко лбу козырьком ладонью, чтобы не залилась вода. Сейчас он должен был увидеть серое пасмурное небо, низко плывущие тяжёлые грозовые тучи, почти чёрные, из-за которых день бы казался почти поздним вечером; увидеть стену дождя, поток льющихся капель, оставляющих расплывающиеся круги на лужах и едва ли позволяющих разглядеть что-то дальше, чем на пять метров; увидеть пробегающих мимо людей, закрывающихся собственными куртками или зонтиками, спешащих согреться в тепле своих домов. Должен был. Но видит перед собой только черноту. Слышит стук капель и раскаты грома где-то вдалеке, топот бегущих людей и вырывающиеся из-под их ног брызги, и по звукам может себе представить всё, что не видит. Всё, кроме цвета дождевого неба. Адриан не сразу замечает, что к нему кто-то подходит, он-то думал, из лицея все уже успели уйти, но дождь ему на лицо больше не льётся, и капли со стуком ударяются о зонт над его головой. — Заболеешь так, — говорит ему тихо Маринетт (он уже с лёгкостью узнаёт её голос из десятков других), так что дождь почти полностью её заглушает, наверняка не хотела напугать громкими неожиданными словами. Агрест озадаченно поворачивается к ней, только после этого вспоминая, что без очков сейчас — и тут же надевает их обратно. Людей обычно смущает пустой и неосмысленный взгляд, направленный куда-то мимо них, он как-то слышал об этом и не очень хотел проверять на себе. — Спасибо, — он отворачивается, принимается несколько нервно теребить ремешок на трости и как будто в своё оправдание добавляет: — Не ожидал, что будет дождь. — Надо же перед выходом прогноз погоды смотреть, — говорит Маринетт так, как будто это самая обыденная в мире вещь. — Надо, — Адриан смущённо улыбается и почёсывает мокрый затылок. Если бы он хоть куда-то выходил, кроме редких побегов из дома, то наверняка и смог бы обзавестись такой привычкой. Может, ещё и обзаведётся. Он с удовольствием проигрывает ещё раз в голове её фразу. Она хотя бы не боится использовать при нём слово «смотреть» и не зависает над ним, не пытается сказать что-то другое или перевести тему. Все остальные часто пытаются. Всегда. Даже фотограф ему никогда не говорит «посмотри чуть выше», он говорит «подними глаза». А Маринетт не сказала «узнавать прогноз», она сказала «смотреть» и, чёрт возьми, он был рад даже такой мелочи, тому, что она не следит катастрофично за своей речью при нём. — Остался бы в лицее, подождал, — она придвигается на шаг ближе, видимо, чтобы удобнее было держать над ними зонт, и их плечи почти соприкасаются. Агрест отмахивается от её слов, пожимая плечами. — Всё равно сейчас уже приедет машина, — повторяет он. Вот только машина до сих пор не приезжает. Можно было бы позвонить и намекнуть водителю, но доставать телефон мокрыми руками явно не самая лучшая идея, так что он подождёт ещё пару минут, а если к тому времени так и не приедет — будет уже что-то делать. — Тебе не обязательно стоять здесь со мной, — говорит Адриан, повернувшись в сторону девушки. У неё ведь наверняка другие дела есть, помимо того, чтобы стоять просто так с почти незнакомым парнем под одним зонтом. — И оставить тебя одного мёрзнуть под дождём? — фыркает Дюпен-Чен, как будто он сказал самую глупую и немыслимую в мире вещь, будто она даже одной только мысли о таком не допускала; и тут же пресекает его ещё не вырвавшиеся протесты: — Я никуда не спешу. Могу и постоять. И она стоит. Молча, не надоедая расспросами и разговорами, просто держит над их головами зонт, прикасается своим плечом к его и мурлычет себе под нос смутно знакомую песню. Джаггед Стоун? Очень похоже на одну из песен из его последнего альбома, но спрашивать Адриан не решается, вдруг ошибся. Он вслушивается в звуки барабанящих капель, раскаты грома, её тихий едва различимый голос, моторы проезжающих мимо машин и почему-то очень сейчас не хочет, чтобы одна из них остановилась на обочине, дожидаясь его. Агрест снова запрокидывает вверх голову — как странно должно быть он выглядит со стороны, всматриваясь в днище зонтика, — и слова вырываются сами по себе, не по его воле: — Маринетт? — зовёт он, и девушка откликается тихим «М?». — Какого цвета сейчас небо? Одёрнуть или остановить себя он не успевает, одумывается уже только когда она приподнимает немного зонт. Зачем только спросил? Неужели других тем никаких нельзя было подобрать, вместо того, чтобы она стояла и описывала ему окружающий мир, как это, должно быть, занимательно для неё. — Серого, — но обиженной или скучающей она вовсе не звучит, наоборот даже — заинтересовано. — Но знаешь, не совсем тёмно-серого, как грозовые тучи, а просто всё затянуто однотонным светлым серым цветом, как зимой, и пасмурно. И туман стоит. Не самое приятное зрелище, — Маринетт опускает обратно зонт, чтобы не заносило на них ветром дождевые капли. — Не любишь такую погоду? — спрашивает Адриан, ощущая в её голосе нотки раздражения, что ещё ответить на так любезно предоставленное описание, чтобы не звучать жалко — он не знает. Чувствует, как она пожимает плечами. — Не очень, так сыро и тоскливо сразу становится. Агрест в ответ кивает, с этим не поспоришь, и ему не нужно зрение для того, чтобы увидеть эту серую пасмурность, она сама как будто поселяется в его душе, затекает вместе с ударами дождевых капель и раскатами грома. Он не знает, виноват в этом дождь или всё, что сегодня произошло, но тоже ощущает на себе эту мрачную сырость как нельзя явственно. Перед лицеем останавливается автомобиль, и Дюпен-Чен в ту же секунду напрягается. — Тут из машины мужчина вышел, на гориллу похож, — говорит она несколько настороженно, будто опасаясь, что этот мужчина сможет причинить им вред. Адриан едва слышно смеётся. Какой там вред, он же безобиден большую часть времени. — Это за мной, — отвечает он, и Маринетт выдыхает с облегчением. — Тогда пойдём? — спрашивает она, и Агрест хочет отказаться, хватит и того, что она простояла тут с ним всё это время, дальше он и сам сможет дойти и без зонта, не за чем утруждаться; но не успевает. Маринетт берёт его левую руку своей, обхватывает тонкими и холодными пальцами — вот уж кто замёрз и может теперь заболеть — и кладёт на рукоять зонта, туда, где заканчиваются её пальцы, держащие ручку. — Маринетт… — он пытается убрать руку, но девушка не даёт — кладёт её обратно и удерживает своей рукой. — Я сам могу дойти. — Дождь ты от себя тоже можешь отпугнуть? Не заметила. Адриан вздыхает. Спорить с этим действительно бессмысленно, но попробовать стоило — ему же неудобно просить проводить его, человека, с которым она знакома только первый день, а уже и так сделала слишком много. Но Дюпен-Чен это, видимо, вовсе не смущает, словно помогать незнакомым людям для неё в порядке вещей, и она делает первый небольшой шаг. Агрест следует за ней. Его за все эти годы водили человек пять, знакомые и близкие, кому он доверял, мог положиться и не боялся следовать. Но почему-то следуя сейчас за Маринетт, он не испытывает ни капли беспокойства. — Ступеньки, — предупреждает она, и Адриан кивает. Он и сам сразу же ощущает их тростью. Маринетт спускается медленно — даже слишком для него медленно, но говорить об этом вслух он не собирается, не будет же указывать ей, с какой скоростью его вести и что ступеньки это, на самом деле, не такая опасная проблема, как ей могло показаться. На подходе к машине Агрест слышит, как открывается дверь — молчаливый Горилла уже его дожидается, — и Маринетт останавливается в шаге от него. — Тогда до завтра, Адриан, — он спешит убрать руку с её зонта после этих слов и отвечает тихо: — До завтра, — и до чего же это непривычно — прощаясь с кем-то, быть уверенным, что вы точно встретитесь завтра и возможно снова будете так же общаться. Чуждо. И странно. — Маринетт, — он окликает девушку, когда она успела сделать уже несколько шагов в другую сторону, она останавливается и оборачивается. — Спасибо… за всё. — Не за что, — отвечает она так живо и радостно, что Адриан ни на секунду не сомневается — она улыбается. Дружелюбно и лучезарно, ему, незнакомому больному человеку, на которого исключительно по своей доброте потратила несколько минут своей жизни. И, чёрт возьми, как же он хотел сейчас увидеть её улыбку. Дюпен-Чен возвращается к своему пути, и он сам спешит спрятаться от дождя в салоне машины, дверь за ним захлопывается. Всю дорогу домой Адриан сидит, прислонившись головой к стеклу, и в этот момент он практически видит раскинувшееся над ним бескрайнее серое небо. Дожди не прекращаются ещё несколько дней, и всё это время он ни разу не забывает взять с собой зонт, но специально выходит из класса как можно раньше, раньше всех остальных (всё-таки ему долго собирать вещи не надо, да и толпиться с одноклассниками не очень хочется) и стоит под входом, дожидаясь машины, которую, выходи он как положено, дожидаться бы и не нужно было. Помощь Маринетт ему уже не требуется, но она всё равно каждый день выходит и ждёт рядом с ним, хоть десять секунд, хоть минуту, молчаливо стоит рядом и говорит на прощание своё «До завтра». И каждый день это завтра наступает.