Цвет твоих чувств

Адриан опускает голову, пряча в ладонях лицо. Такого он… не ожидал. У него в голове крутилось много разных версий и теорий о причинах странного поведения Маринетт: от банального страха до восхищения, но влюблённость… Он не знал, что делать с влюблённостью. А потому вместо того, чтобы заострять на этом внимание и ставить её и себя в неловкое положение, он героически делает вид, что ничего не слышал. Эта информация не предназначалась для его ушей — а уж тем более для его кошачьих ушей, — так что самым правильным решением было забыть об этом и не вспоминать, и всё так или иначе закончится. Они ведь виделись раз в жизни, куда там любви, разве что как к далёкому и недостижимому герою, да и сам он никаких романтических чувств к ней точно не питал — только дружеские, как к Нино или Алье, и никаким отношениям места не было. Но при этом какое-то иррациональное чувство обиды впивалось в сердце тоненькими иголочками и погружалось всё глубже с каждым пульсирующим ударом. Нуар ведь ненастоящий. Его не существует. Он был создан, вылеплен руками Адриана из тех качеств, которыми бы ему хотелось обладать, и из того поведения, которое ему бы хотелось демонстрировать, но не более того. У Нуара была свобода быть таким, каким ему хочется быть, но являлся ли Нуар настоящим Адрианом? Он не знал. Он знал только, что Нуара не существует, и то, что кто-то (не просто кто-то, а Маринетт!) может питать к нему какие-то чувства, помимо интереса и восхищения как героем, удивляло и поселяло в сердце подгнивающую червоточину, пока ещё не приносящую вреда, но всё-таки реальную. А где-то в голове начинал зарождаться и принимать форму вопрос: почему Нуар, а не Адриан? Он гнал его и не позволял долго над этим думать, потому что уже знал ответ. Так что Адриан предпочитает забыть о том, что Маринетт в него влюблена, им обоим от этого будет легче. Но получается из рук вон плохо. Тянутся осенние дни, принося с собой всё более холодные ветра, учебные будни сменяют вечерние геройские похождения, оставшееся свободное время занимают фотосессии и дополнительные занятия, редкие встречи или прогулки с друзьями. И в какой-то момент Адриан осознаёт, что уже не может представить свою жизнь без всего этого урагана событий и эмоций. Раньше у него не было ничего — ни обязательств, ни друзей, ни какой-то особой причины вставать по утрам, но теперь он вливается в этот мир, обыденный для кого-то, но поначалу непривычный и странный для него. И запри его кто дома теперь — он бы зачах, сошёл с ума в своих четырёх чёрных стенах, в такую жизнь он ни за что больше не вернётся. Никогда. — Эй, — Агрест вздрагивает, когда у него за спиной раздаётся голос, и поспешно выдёргивает наушник, одно ухо он всегда оставляет открытым, чтобы слышать, что происходит вокруг, но потерявшись в своих мыслях, не смог заметить её приближение. — Не отвлекаю? Маринетт присаживается на соседний стул, и Адриан в ответ мотает головой. — Нет, всё нормально, — говорит он, мысленно приказывая успокоиться сердцу, колотящемуся то ли от неожиданности и испуга, то ли от… Неожиданности и испуга, конечно же. — Почему ты не на уроке? — спрашивает он, проверяя время на часах — до конца остаётся ещё пятнадцать минут, а отпустить её раньше с литературы, профильного предмета, уж никак не могли. У самого Адриана сейчас физкультура, от которой он законно освобождён, и образовавшееся окно в расписании просиживал в библиотеке, в тишине и спокойствии повторяя материал и просто зависая в интернете. Так что он и не предполагал, что в это время сюда может кто-то заявиться. — Ну-у-у, — тянет девушка неуверенно и нехотя, — меня выгнали. На несколько мгновений Агрест теряет дар речи. — Что? Почему? — Догадайся с одного раза из-за кого, — в её голосе проскакивают очевидные и нескрываемые нотки раздражения. Адриан вздыхает. — Опять Хлоя? — тут и угадывать не нужно, и так ясно. Единственное, чего он не понимал, это с чего и как вообще зародилась их вражда. Маринетт говорила, что Буржуа невзлюбила её ещё с садика и с тех пор ни дня не упускала, чтобы как-то подгадить, но Хлоя ему никогда об этой вражде не рассказывала, а уж если бы она кого-то всерьёз ненавидела, то прожужжала бы ему все уши своими возмущениями. Может, она не считала это чем-то серьёзным и это такой… стиль общения? Однако Маринетт этот стиль всерьёз задевал и раздражал, так что она и сама не могла смолчать в ответ на какой-то выпад или колкость. — Она самая, — отвечает Дюпен-Чен, с усталым вздохом откидываясь на спинку стула. Основное отличие между девушками было в том, что если о причинах раздражения Хлои всегда знал весь мир, то Маринетт дулась и злилась молчаливо, не особо горя желанием распространяться на эти темы, или попросту не могла подобрать слов, чтобы выразить всё, что думает и чувствует. Иногда Адриан не знал, что хуже. Так что она молчит. Агрест крутит в руках провод наушников, не зная, что сказать, чтобы и ненавязчиво поддержать, и не разозлить ещё больше. Он вообще в плане разговоров и утешений был, мягко говоря, профаном, вот Алья бы сейчас точно нашла, что сказать, а не до конца социализированный Адриан понятия не имел. Он молчит ещё некоторое время, постоянно потягиваясь к часам, но минутная стрелка ни на миллиметр не двигается с места. Не то чтобы им вообще не о чем говорить или Адриан чувствует себя неловко в её компании (это скорее Нуар бы чувствовал себя так, встреть девушку ещё раз), но в данном конкретном случае он потерян. — Знаешь, — он так же откидывается на спинку стула, перехватывая запястье с часами рукой, чтобы нервно не крутить их. Дальнейшие слова — глупые слова и глупая история — идут сами по себе и без раздумий: — Если я не могу по выражению твоего лица или жестам понять, какие тебя гложут эмоции, а ты не можешь их описать, то попробуй назвать их цвет, а я угадаю. — Цвет? — переспрашивает Маринетт недоверчиво, но со сквозящим в голосе интересом. Агрест кивает. — Каким цветом можно было бы описать твои чувства. Мама придумала это, когда не могла от меня в детстве добиться ответа, весело мне или грустно. Адриан не сдерживает скользнувшую на губах улыбку. Он и сейчас не так много эмоций проявляет, но в детстве было ещё хуже, и как только маме не приходилось исхитряться, чтобы понять нравится ли ему игрушка, интересная ли книжка и весело ли в парке развлечений. Она научила его высказывать эмоции музыкой и красками, и даже когда краски стали для него недоступны — она всё равно играла с ним в эту игру, застрявшую тогда на одном чёрном цвете. Но даже это она всегда разбавляла, уточняя, чёрный ли как безлунная ночь или с глянцевым отливом, как у рояля, а может и вовсе цвета папиного любимого пиджака. Осознавая, что ностальгическая улыбка сменяется на ностальгическую грусть, Адриан отмахивается от воспоминаний. Впервые в жизни он рассказывает кому-то об этой глупой детской игре, но он уверен, знает, что ответом ему не будет служить ни саркастический смех, ни подколки. Маринетт ёрзает на стуле, наверное, устраиваясь поудобнее, и сначала долгое время молчит. — Ну, я не знаю, красный? — неуверенно спрашивает она, и Агрест только хмыкает в ответ. — Слишком легко — гнев. — Почему сразу гнев? — судя по интонации, Адриан с удивлением предполагает, что Дюпен-Чен обиделась. То ли на то, что он быстро угадал, то ли наоборот не угадал что-то такое элементарное. — Я, конечно, могу ещё предположить страсть, но… — Адриан! — договорить ему девушка не даёт, праведно возмутившись, и Агрест неловко улыбается в ответ. Она снова замолкает на несколько мгновений, прежде чем продолжить: — Что-то не такое яркое, кирпичный или оранжевый. Не такое сильное как гнев, но из того же раздела… — Тогда злость, — он выбирает первый пришедший в голову, самый логичный вариант. Но Маринетт молчит, раздумывая над его ответом, и всё же отметает его. — Нет, что-то вроде постепенно разгорающегося пламени, оно не пожирающее, но нарастающее с каждым разом, как Хлоя открывает рот. Адриан выравнивается и опирается локтями на стол. Под это описание подходило любое негативное чувство, и по отношению к Буржуа вполне справедливо испытывать их все. Разом. Но если выбрать то, что ближе к Маринетт, то, что может постепенно возгораться и нарастать ярким пламенем… — Раздражение? — несмело предполагает он. А поначалу казалось, что будет легко. — Да, — отвечает Дюпен-Чен после секундного промедления, — на раздражение похоже больше всего. А у тебя? Если бы Агрест сказал, что не ожидал ответного вопроса, то бессовестно бы соврал, он предложил эту игру, зная, что и самому придётся отвечать. Вот только задуматься над тем, что чувствует в этот момент сам, он не успел. И не захотел. В последнее время ему редко приходилось оставаться одному, ни в лицее (кто-то из друзей обязательно был с ним на уроках), ни дома (если не было ни репетиторов, ни угрюмого Гориллы, ни Натали, то всегда под рукой кружил неумолкающий Плагг). И поэтому в такие редкие моменты одиночества — когда у всех были свои занятия, а Плагг лениво отсыпался, восстанавливая силы после последней битвы, Адриан чувствовал себя очень… — Зелёный, — говорит он, не долго раздумывая. — Тоска? — и Маринетт требуется не так много времени, чтобы догадаться. Тоскливо. Да, ему в такие моменты было тоскливо, так же, как ещё какие-то пару месяцев назад, когда он вечно был один и не знал, что такое общество, нормальное общение и друзья. Оказываясь в таком положении, он как никогда боится, что одиночество снова поглотит его с головой и вцепится когтями в душу. Может, это глупо и иррационально, но отделаться от этого страха он не может. Адриан не отвечает и не подтверждает её догадки, но это и не требуется — и так всё понятно; он лишь опускает голову, как будто от стыда, и молчит. Цветами и вправду легче говорить, иначе он бы не рискнул признаться, потому что это как-то… неловко? — Так, — Маринетт поднимается из-за стола, громыхнув стулом, — у меня в шкафчике папины фирменные пирожные — лучшее лекарство от хандры и раздражения, пойдём. Агрест поворачивается в её сторону, зависает на несколько долгих секунд, поражённый её словами. Давно уже следовало привыкнуть к её поведению и привычке в любой ситуации приходить на помощь, но он всё ещё удивлялся. Сдерживая расползающуюся по лицу улыбку, он встаёт следом, прячет в сумку телефон и раскладывает трость. Маринетт касается его левой руки, позволяя найти и обхватить свою, и направляется к выходу из библиотеки — когда она открывает дверь, в лицо им ударяет прохладный осенний ветер. До раздевалки путь недолгий, спуститься по лестнице и пересечь внутренний двор, ещё идут последние минуты урока, и народу нет, это в разы облегчает задачу. Дюпен-Чен забирает из шкафчика выпечку и весь обратный путь до лавочки во дворе рассказывает, что это новый рецепт, и что они с отцом вместе его придумывали, и что вкус должен быть ещё лучше, чем раньше — но чтобы раззадорить аппетит Адриана эти рассказы не нужны, он и так знает, что их выпечка божественна и в лишней рекламе не нуждается. Его настроение уже стремительно поднимается вверх. И так же стремительно падает обратно, когда с первой трелью звонка из кабинета на первом этаже, рядом с лавочкой, на которой они с Маринетт устроились, распахивается дверь, являя им Робена Боннара — девушка, только завидев его, сообщает об этом шёпотом Адриану. Большую часть времени он гордо игнорировал Агреста или бросался ничего не значащими фразочками в его адрес, но так или иначе проявлял своё пренебрежение. Алья даже навела справки, от чего могла происходить его ненависть — его мать актриса, пару раз пробовалась на роли вместе с Эмили Агрест, и все разы уступала ей. Может, это мать продолжает злиться и привила сыну ненависть ко всей семье Агрестов; может, он сам, несколько раз мелькавший в журналах и на ТВ, завидовал более успешному Адриану, однозначного ответа не было, а сам парень бы явно не поведал им правду. Сезер нравилось строить догадки и придумывать свои варианты на этот счёт. Но что бы там за таким отношением ни стояло, в этот раз Робен не проходит мимо, останавливается возле их лавочки — Адриан замечает, что он не один, но не может отличить по шагам, сколько с ним ещё человек. — Видел твою последнюю фотосессию, Агрест, — говорит он достаточно спокойным и будничным тоном, но само слово «видел» из его уст уже звучит достаточно оскорбительно. — Очень даже неплохо. Долго пытался научиться в камеру смотреть? Адриан опускает початое пирожное на колени, к лежащей на них сложенной трости, аппетита в любом случае в присутствие парня не будет. Маринетт рядом напрягается и придвигается чуть ближе к нему. Она не Алья, в конфликты ни с кем, кроме Хлои, старается не вступать. — Не очень, — так же спокойно отвечает он и подавляет в себе желание снять очки и посмотреть на Боннара так — опыт в форме Нуара привил ему привычку контролировать свои глаза и веки, переводить взгляд и даже в обычном виде более-менее находить местоположение глаз собеседника. Хотелось бы продемонстрировать, но так он лишь его раззадорит. — Тяжело с тобой работать, наверное, — продолжает он, но в этот раз Адриан ничего не отвечает. — Молчание — знак согласия? — со смешком уточняет парень, и его смеху вторит ещё один — кажется, спутников у него не так уж много. — Что тебе нужно, Робен? — спрашивает Агрест, надеясь таким образом побыстрее закончить этот разговор, пусть уже выкладывает и отцепится. — Да ничего, просто решил поболтать, — отвечает совсем неискренне Боннар, ложь так и сочится из его слов. Адриан снова отмалчивается, ему болтать с этим человеком хочется в последнюю очередь. — А что подружка скажет, тяжело за собой водить инвалида? — Тебе какое дело? — в голосе Маринетт слышится явная и неприкрытая злоба, Агрест едва сдерживается, чтобы не схватить её за руку и отдёрнуть — нельзя поддаваться на его слова, он явно что-то задумал и пытается втянуть их в конфликт. — Да интересно же, — бросает он и, кажется, делает шаг или два ближе к ним, потому что Дюпен-Чен подскакивает на месте, бросив грозное: — Не подходи. Но парень игнорирует её слова и только смеётся. — Эй, ну чего вы такие угрюмые? Последующие события происходят настолько быстро и незаметно для Адриана, что он осознаёт, что сделал, только когда слышит громкий и очевидно наигранный крик. Обычно к нему не прикасаются без предупреждения, и уж тем более посторонние люди, и уж тем более так по-свойски. Неожиданно и резко его могут тронуть только в битвах — а потому и реакция у него на такое нуаровская, автоматическая и неосмысленная. Так что, когда Робен неожиданно плюхается рядом с Агрестом на скамейку и пытается «по-дружески» закинуть ему руку на плечо — очевидно, чтобы таким образом напугать, — тело отзывается само, и сложенная трость в воображении превращается в металлический жезл. Адриан отклоняется вбок, подхватывает трость с колен (позже он поймёт, что в этот же момент оттуда свалилось пирожное) и бьёт по прикоснувшейся к нему руке. Боннар кричит от боли и отпрыгивает со скамейки, Маринетт, к которой Адриан в своём манёвре прижался чуть ближе, чем следовало, удивлённо вскрикивает. Агрест понимает, что натворил. Бил он не так сильно, как может Нуар, и довольно хрупкая трость, во всяком случае, не сломалась и не треснула от удара, так что руку он парню точно не сломал, разве что оставил синяк — но даже этого может хватить, чтобы при желании обвинить его в нанесении телесных повреждений и рассказать всему Парижу, какой он, Адриан, сумасшедший и… — Ты больной, что ли? — кричит Робен, отходя от скамейки на несколько шагов. — Придурок, блядь. Может, ему стоило бы извиниться за удар и попытаться загладить вину. Он бы так и сделал, будь на этом месте кто-то другой и если бы он был уверен, что это не намеренная провокация. Тогда по-хорошему и правда стоило извиниться, на коленях просить прощение — иначе он ведь правда расскажет кому, но гордость не позволяет Адриану сделать это. Он наверняка ещё пожалеет, но поступить иначе не может. В конце концов, Маринетт предупреждала его не подходить. Боннар со своим другом уходят, бормоча ругательства, и редкие ученики, уже вышедшие из кабинетов, удивлённо перешёптываются вокруг них. — Это было… круто, — неловко говорит Маринетт, когда первое удивление проходит. Агрест так же неловко улыбается в ответ. — Когда-то я ходил на борьбу, привычки, — поясняет он, немножко приврав, но девушке об этом знать необязательно. — Разгоревшееся пламя? — спрашивает она, и в словах слышится привычная улыбка. Адриан кивает. — Оно самое. Особой огласке поначалу это происшествие не предалось, в лицее об этом только пошушукались и забыли, и день закончился вполне хорошо, после приезда домой, сделанного домашнего задания и короткого отдыха, Адриан отправляется на привычный вечерний патруль с Ледибаг. И вот как раз когда он возвращается назад, то и узнаёт, что история расползлась по сети. Какая-то девушка на улице возбуждённо пересказывала кому-то увиденную в Твиттере новость, Нуар сначала проскочил мимо и даже не обратил на это внимание, пока не услышал в её речи своё имя. Не то чтобы он в последнее время следил за тем, что о нём говорят, и уж тем более подслушивал, но вокруг не было никого, кто мог его за этим застать и уличить в необъяснимом интересе к Адриану Агресту, так что Нуар притормозил и навострил уши. И услышав в одном предложении громкие имена Агрест и Боннар вместе со словом «скандал», пулей ринулся домой проверять. Если об этом узнают, если там есть правдивые доказательства того, что он поднял руку на человека, пусть и не самого адекватного… Это действительно будет скандал. Скандал, который неизвестно какими последствиями обернётся для него и для отца. Запрыгивая в открытое окно с колотящимся от страха сердцем, Адриан сбрасывает трансформацию и летит, врезавшись по пути в диван, к компьютеру. Секунды загрузки кажутся ему бесконечными, и он нервно тарабанит пальцами по клавиатуре всё это время. За спиной открывается дверца шкафчика — Плагг лезет за своими запасами сыра, дверца хлопает, и через несколько секунд, когда Агрест уже открывает браузер и дрожащими пальцами вбивает в поисковой строке своё имя, квами перелетает к нему на стол. — Ты чего переполошился-то? — спрашивает Плагг, громко причмокнув. — Ну ударил, сколько ты таких каждый день бьёшь. — Нуар бьёт злодеев, Плагг, — отвечает Адриан, не отрываясь от поисков. Он не подключает наушники и не уменьшает громкость колонок, голос скрин-ридера разносится по большой комнате слишком громко, возможно, всё слышно даже из коридора, но ему на это плевать. — Нуар герой и спасает людей. А я простой человек, и простых людей за такое судят. Что отвечает на его слова квами — Агрест уже не слышит, потому что находит нужный твит, самый первый, написанный Робеном сразу после окончания занятий. Запись с коротким текстом «Вы всё ещё считаете его невинным и достойным жалости?» и прикреплённым видео, которое он со страхом запускает. Безэмоциональный женский голос сменяет голос Робена, как раз со слов про угрюмость, приглушённый и с помехами, но слышимый с близкого расстояния. — Плагг, — шёпотом зовёт Адриан, — что на видео? Тот подлетает ближе, пересаживается подопечному на плечо и молчит, пока короткое видео не останавливается. Адриан включает его ещё раз. — Твоё лицо видно, но уже после удара, — наконец выносит вердикт квами. — Куда и как ты бил — снято неразборчиво. Агрест с облегчением выдыхает. Если прямых доказательств нет — это не так страшно, его друг может попытаться доказать, что это не подделка — но с его стороны тоже есть свидетель. — А лицо Маринетт? — спрашивает он. С одной стороны, совсем не хочется её в это втягивать, но с другой — она там была, она сможет доказать его невиновность, если что. — Видно, — коротко отвечает Плагг, спрыгивая с плеча и возвращаясь к прерванной трапезе. Адриан в свою очередь возвращается к просмотру твитов Робена. Жалоба на болящую руку. Жалоба на потерявших страх зазвездившихся мальчиков. Жалоба на то, что его никто не понимает — преимущественное большинство пользователей ему не верили. Интересно, сколько времени пройдёт прежде, чем они отрекутся от своего мнения? Как далеко зайдёт Боннар в своей ненависти и непонятной жажде мести? Теперь уже нет никаких сомнений в том, что это с самого начала было намеренное подстрекательство — он хотел очернить Агреста в глазах общественности любым способом. Заранее подготовленная камера, намеренно брошенные острые фразочки и провокации, так удачно не попавшие на запись. Вот если бы были другие записи, на которых всё было бы видно и слышно — только где их взять? Телефон Адриана разрывается от входящих сообщений из общей беседы их квартета — Маринетт тоже только сейчас узнала о том, что это происшествие стало публичным, и рассказывала Нино с Альей настоящую историю. Он читал все эти сообщения, но не отвечал. Да, они поймут, да, они несомненно примут его сторону и будут поддерживать, Алья даже может, пользуясь своим положением, написать об этом в Ледиблоге. Вот только переживает он не из-за своей репутации и карьеры, он переживает о том, как на это отреагирует отец. А в этом деле не поможет даже влияние Сезер. И переживает не зря, потому что примерно через полчаса к нему стучится Натали с просьбой зайти к отцу. Перед выходом из комнаты он слышит, как Плагг желает ему удачи. Если даже квами понимает, что дело плохо — то дело хуже некуда. Кабинет встречает его привычной тишиной — отец всегда долго молчит, и Адриану остаётся только догадываться, что он в этот момент делает: смотрит на сына с презрением или жалостью, пытается сдержать свое раздражение и подобрать слова или просто заканчивает свои дела, прежде, чем обратиться к нему. В любом случае, Адриан терпеливо ждёт. Отец не любит, когда его прерывают или торопят, так что нужно просто ждать. — Ты не объяснишь мне, что сегодня произошло? — наконец спрашивает он, и этот вопрос прибивает младшего Агреста к полу. — Отец… — начинает он, но запинается. Габриэль не любит, когда перед ним оправдываются и бормочут, но, кажется, ни на что другое он сейчас попросту не способен. — Ты ударил человека, — он не спрашивает, не уточняет — простая констатация факта. — Тростью. — Мы не очень ладим, он провоцировал и Маринетт предупреждала его не подходить. Он закинул мне руку на плечо, я не знал, вдруг собирается ударить, это рефлекс, — спокойно поясняет Адриан, наконец взяв себя в руки. Главное — не срываться на крик и не оправдываться. — И давно у тебя такие рефлексы? — уточняет Габриэль. — Ещё с тех пор, как я занимался каратэ, — он отвечает то же, что говорил Маринетт, потому что частично это правда — если бы не его тренировки в детстве, сейчас бы он не владел даже половиной своих навыков. — На записи не заметно провокаций и предупреждений не приближаться. — Там и точно не видно момент удара, — парирует Адриан. — Откуда ты знаешь? — спрашивает отец и поднимается из-за стола. То, что он наверняка хочет подойди ближе, несколько пугает. — Мне… друг описал видео, — отвечает он и представляет, как бы сейчас засмеялся Плагг, услышав такую свою характеристику. — Отец, это всё было заранее подстроено, и провокация, и так удачно включённая камера. — И ты, зная, что это провокация, повёлся на неё? — в голосе Габриэля появляются стальные жёсткие нотки, и от того, что стоит он теперь близко, Адриану становится не по себе. — Я не… — Ты не думал, — заканчивает за него отец. — Не думал, что это заснимут. Не думал, что это отразится на тебе и нашем имени. Не думал, к каким последствиям может привести твоё желание покрасоваться? Адриан ошарашенно отшатывается. Желание покрасоваться? Это было что угодно, гнев, раздражение, желание защитить себя и чёртовы взыгравшие кошачьи привычки — но уж точно не желание покрасоваться. Перед кем, перед Маринетт, что ли? Но не успевает он и рта открыть, чтобы возразить, как Габриэль продолжает: — И после такого ты считаешь, что сможешь находиться без присмотра в обществе? Осознание, к чему клонит отец, снежным комом сваливается ему на голову. Неприспособленный к обществу, приносящий одни неприятности, подставляющий свою репутацию под угрозу — такому лучше продолжать сидеть дома и носа на улицу не высовывать, чтобы ещё больше не усугубить ситуацию. Вот оно что. — Отец, ты же не… — но его снова перебивают. — Да, — говорит холодно Габриэль. — Ты останешься дома. Как минимум до тех пор, пока не разрешится это дело. «Как минимум». Это «как минимум» может длиться недели и месяцы, кто знает, сколько будут ходить сплетни и сколько ещё Робен будет строить из себя жертву, и если всё закончится не в пользу Агрестов — сидеть Адриану под домашним арестом до конца своих дней. Но ведь он же не идиот и не сумасшедший, чтобы допустить такую ошибку ещё раз, неужели нельзя просто поверить в него? — Нет! — криками он точно не сделает лучше, только в очередной раз докажет, что не способен держать себя в руках. Но не воспротивиться такому решению — выше его сил. — Я не буду сидеть дома. — Будешь, — тон отца остаётся таким же спокойным, как и всегда, он приступам гнева как раз не подвержен. — Это урок, чтобы впредь научился себя контролировать. Адриан хочет сказать ещё что-то, как-то воспротивиться, он ведь не нашкодивший котёнок, чтобы тыкать его носом в лужу и преподавать урок, но Габриэль разворачивается и возвращается к своему столу, намекая, что разговор закончен, а решение обжалованию не подлежит. Всё, что ему теперь остаётся делать, это надеяться, что события в скором времени улягутся и, возможно, как-то этому поспособствовать. Переборов в себе гнев, он выходит из кабинета, даже не хлопнув дверью, и возвращается к себе, тут уже давая волю эмоциям — дверь громко хлопает и закрывается на замок, резко распахивается окно, запуская в помещение прохладный осенний воздух. — Плагг, — грозно говорит он, оказавшись посреди комнаты. Со стороны дивана тут же раздаются уставшие стенания квами. — Дай отдохнуть, изверг. — Трансформация, — но Агрест его не слушает. Единственное, что сможет затушить разгорающееся у него в груди пламя, — это вечерний воздух и свободный бег по крышам, иначе он сойдёт с ума в своих четырёх стенах. Он не может оставаться здесь в таком состоянии, отец может запереть в доме Адриана, но Нуара ему не подчинить.