Цвет твоих чувств

Холодный осенний ветер обдувает щёки и треплет волосы, Нуар бесцельно прыгает по крышам ночного Парижа, ему всё равно куда идти, лишь бы быть в движении, лишь бы чувствовать свободу и свистящий в ушах ветер, лишь бы не подчиняться никому и не сидеть взаперти в своей комнатушке. Ему не нужно видеть стены, чтобы чувствовать, как они давят и сжимают со всех сторон, здесь же — свобода и простор, бескрайнее небо над головой и целый город под ногами. Одиночества он не ощущает — рядом с ним весь Париж, все его жители и туристы, кричат ему что-то снизу, приветствуют и поддерживают. Адриана бы никто так поддерживать не стал. Адриан заперт в своей комнате, наказан за повадки Нуара и медленно тонет в вязкой и липкой темноте. Как ему пережить остальные дни одиночества — он понятия не имеет. Зато свободный Нуар бежит по городу, доходит до дальних округов, в которых не может ориентироваться, и возвращается обратно ближе к центру, не хватало ему ещё заблудиться. Знакомые запахи щекочут нос и ветер доносит обрывки фраз прохожих — Нуар немного успокаивается и замедляет шаг, эмоциональный побег превращается в почти что праздную прогулку. Всё нормально, успокаивает себя он, это всё быстро закончится, всё нормально. Он не сразу замечает, что ароматы из кофейни сменяются более сладкими и приторными кондитерскими запахами, осознание к нему приходит только сразу вместе с раздавшимся робким голосом: — Кот Нуар? И этот голос заставляет его застыть на месте. Нуар слишком хорошо знает его, каждую нотку и интонацию, сможет отличить из тысяч других по одному короткому звуку. Он только что проскочил мимо дома Маринетт. Перепрыгнул через её голову и понёсся дальше — так и пробежал бы, если бы она не окликнула. У девушки на крыше был небольшой балкон, кто-то упоминал об этом, и Нуар это знал, но он и представить не мог, что она выйдет туда подышать воздухом в самый неподходящий момент. Уходить и делать вид, что не услышал, было поздно — он уже остановился на оклик. Натянув на лицо залихватскую ухмылку, Нуар перепрыгивает обратно на крышу пекарни, но не на сам балкон, и машет ей рукой. — Добрый вечер, принцесса. С такого расстояния он не слышит её сердца, но сам запоздало понимает, что зря использует это заигрывающее прозвище, только ещё сильнее распалит её чувства своим флиртом. — Привет, — отвечает Маринетт с секундной заминкой — и даже эта пауза о многом говорит. Нуар остаётся на месте и не решается приблизиться. — Ты так удачно проходил мимо, я хотела… — она делает несколько шагов в его сторону, ветер начинает доносить едва различимые запахи ландыша и яблок. Кот не двигается. — Хотела ещё раз поблагодарить тебя за то, что помог мне тогда с Натаниэлем. В смысле, с Художником. Спасибо. Её речь слегка нервная и рассеянная (по вполне понятным теперь причинам), Нуар старается этого не замечать, опирается на жезл деланно расслаблено и отвечает с улыбкой: — Не за что, это моя работа. Что-то в нём противится такому циничному и холодному ответу, но он подбадривает себя, так и есть, он сделал это только потому, что так нужно, а не из-за каких-то своих чувств и побуждений, пусть она думает именно так. Но Дюпен-Чен то ли не замечает этот подтекст, то ли попросту игнорирует его. — Ты любишь эклеры? — спрашивает она неожиданно. — У нас остались в пекарне, думаю, за моё спасение ты заслужил награду хотя бы в виде десерта, — она неловко смеётся (прошедшие по позвоночнику мурашки от звучания её смеха Нуар стойко игнорирует) и подходит ещё на шаг ближе. По-хорошему, ему бы следовало отказаться, сам не хотел давать девушке каких-либо надежд, сослаться на важные дела или нелюбовь к сладкому, уйти сейчас же и как можно скорей, но… это же эклеры. Из кондитерской Дюпен-Чен. Как от такого вообще можно отказаться? Раздумывает он недолго, говорят, что плохое настроение люди часто заедают сладким. Сам Адриан не пробовал, возможности не было, вот заодно и проверит, помогает ли это. Нуар перепрыгивает с крыши на балкон, чуть не сбив собой какой-то цветок, и кивает. — Как я могу отказаться от такого предложения? Сердце Маринетт бьётся с удвоенной скоростью, когда она просит его подождать немного и спрыгивает через люк в свою комнату. Нуар ждёт, пока её шаги скроются в глубине дома, и хлопает себя рукой по лицу. Вот дурак. Хотел держаться подальше, не хотел давать ей пустых надежд и поводов на что-то рассчитывать, и сам же затянул себя ещё глубже дурацкой одержимостью сладким. Идиот. Может, сбежать, пока не поздно, и впредь обходить её дом стороной? Низко и некрасиво, но так для неё будет лучше и… Нуар вздыхает. Нет, он не сможет так поступить, что Маринетт почувствует, когда поднимется сюда с этими своими эклерами, воодушевлённая и радостная, и никого не найдёт? Как он вечно не находил отца, даже когда они договаривались провести время вместе. Кот проходится от одного края балкона к другому, пока есть время, нужно воспользоваться им и обследовать всё вокруг, чтобы не сбить очередной горшок. Он натыкается на шезлонг, низкий столик и ещё несколько цветов, скользит пальцами по перилам и, недолго думая, запрыгивает на них, свесив вниз ноги. Ничего, не упадёт, а если даже и упадёт, то не убьётся. Маринетт возвращается через несколько минут, ставит поднос на столик. — Надо было спросить, пьёшь ли ты вообще чай, — виновато говорит она, поднимая одну чашку и делая пару шагов в его сторону — Нуар примеряется, как бы половчее взять ту из её рук. — Но мама заваривает очень вкусный, поверь. Он прекрасно знает, что зелёный чай у мадам Чен в самом деле потрясающий, даже если до этого его и не пил и сравнивать не с чем, так что никакие лишние заверения ему не нужны. — Всё нормально, я пью, спасибо, — отвечает он и, ориентируясь на стойкий запах жасмина, протягивает руку в сторону девушки. Маринетт передаёт ему чашку и возвращается за своей. — И обещанные эклеры, — она протягивает ему тарелку с выпечкой — Кот наугад тыкается рукой и берёт самый верхний — забирает один сама и становится рядом, опираясь спиной о перила и почти прикасаясь к бедру Нуара. Он едва подавляет в себе порыв отодвинуться. Аромат жасмина даже почти заглушает её собственный запах, он не знает почему, но дышать так становится намного легче — Маринетт как будто была всюду, завладевала каждой клеточкой его тела, и он дышал ею, задыхался и терялся. Нуар делает глоток обжигающе-горячего чая, вдыхает нежный аромат и чувствует сладость кремовой начинки эклера. Через два глотка ему начинает не хватать её запаха. Ещё через два Кот отстраняет от себя чашку и вдыхает полной грудью. Ландыши (от шеи и запястий) и яблоки (от волос), ваниль и шоколад (от одежды); он неосознанно чуть склоняется, движимый порывом почувствовать её ближе, вдохнуть глубже и полнее — теперь мешающий запах жасмина отвлекает, — и вздрагивает, когда сердце Маринетт, заметившей этот жест, заходится в отчаянно быстром темпе. Чай всколыхнулся в чашке. Нуар выпрямился. Что за дурацкий порыв, что за мысли вообще приходят ему в голову, нюхать её — он, чёрт возьми, хотел её понюхать?! Кот снова подносит к губам чашку и вдыхает запах, откусывает кусок от ставшего безвкусным эклера и следит, вслушивается в реакцию Маринетт — но она молчит, а сердце её не думает униматься. Ну же, Маринетт, мысленно молит он, успокой его, остановись, тебе это не нужно, ты достойна лучшего, ты достойна намного большего, чем такая любовь. Дюпен-Чен молчит, не прикасается к чашке и учащённо дышит. Успокаивать свои чувства она явно не собирается. Они ещё некоторое время сидят в тишине, эклеры съедаются, чай остывает и выпивается. Говорить им не о чем, но просто так встать и уйти он не может. — Кот? — зовёт Маринетт, когда чувства её потихоньку утихают. — У тебя что-то случилось? Тут уже у него подскакивает пульс и перехватывает дыхание. Случилось, у него много чего случилось, и она прекрасно об этом знает — но ведь не расскажешь и не обсудишь, не пожалуешься же ей в таком облике. — С чего ты взяла? — вместо ответа спрашивает он наигранно беззаботно. — Просто ты выглядел так потерянно, и я подумала… — к концу фразы её голос затихает, слова превращаются в неразборчивое мычание, и Нуар не сдерживает улыбку. Адриан не знал такую Маринетт, стеснительную и проглатывающую концовки фраз, Адриану Маринетт помогала уверенно и не бубнила, пытаясь объяснить свои поступки. Она смело протягивала ему зонтик и не терпела возражений, она брала его за руку и позволяла обхватить свою, её руки не подрагивали, когда она делилась с ним своей выпечкой. Она не показывала ему эту свою сторону, неловкую и мнущуюся, наверняка её вообще никто больше такой видел, и это только потому, что… Адриана Маринетт не любила. Она любила Нуара, которого совсем не знает, который спас её один раз и больше не должен был появиться в её жизни. Она раскрывалась перед ним, волновалась за него и кормила эклерами, её сердце колотилось неистово только из-за того, что он сидел рядом. Почему, Маринетт, вопрошает он мысленно и отчаянно, ну почему? Нуар молчит. Маринетт пытается завязать разговор ещё раз. — Ты можешь поделиться со мной, я никому не расскажу, — говорит она немного твёрже, но тут же спохватывается: — Ну, если тебе разрешено рассказывать. И не то чтобы мы долго были знакомы, но, знаешь, иногда легче поделиться с незнакомым человеком, и… Дюпен-Чен запинается, нервно смеётся со своих же слов (или того, как они прозвучали); Нуар поднимает на неё голову и грустно улыбается. Случись что у Адриана, как бы она разговаривала с ним в такой ситуации?.. — У меня просто… — он подбирает слова, как бы и ответить на вопрос, но не дать намёк на настоящую личность. — Небольшие проблемы с семьёй. — Семьёй? — переспрашивает Маринетт. — С родителями? — Да, — неохотно кивает Кот, — мы с ними не сходимся во взглядах. — Понимаю, — со вздохом отвечает она, хотя Нуар сомневается, что она на самом деле может понять — родители Маринетт заботливые, понимающие и радушные, они бы никогда не заперли её в доме, если бы она не так повела себя в общении с человеком, не разговаривали бы с ней как с заключённым. Родители Маринетт добрые и пахнут выпечкой и мукой, тогда как его отец колючий, холодный и оставляет за собой шлейф дорогого, едва уловимого одеколона. Куда уж ей понять. Нуар обхватывает свободной рукой перила и вцепляется в них с силой, если бы не прочный магический костюм, то когтями бы точно пробил себе кожу, мысли об отце не дают ему покоя и вызывают только раздражение и гнев. — Может быть, ещё чаю? — неловко спрашивает Дюпен-Чен, очевидно уловив его настроение. — Он успокаивает нервы и расслабляет. И снова вместо того, чтобы отказаться и уйти — он соглашается, пользуется шансом провести с ней больше времени, оттянуть возвращение домой и своё вынужденное одиночество. Пусть ему неуютно, но зато спокойно и тепло, от девушки всегда веет искренним беспокойством и поддержкой. Маринетт опять уходит на несколько минут и возвращается уже в сопровождении совсем других запахов — душистый жасмин сменяет мята. — В этот раз спрятать от мамы вторую чашку было тяжело, — смеётся она и протягивает обе чашки Нуару. — Подержи и мою. Он покорно берёт их и с недоумением следит за тем, как девушка очень осторожно и опасливо запрыгивает рядом на перила. Забирает из его рук свою чашку, как ни в чём не бывало, и остаётся так сидеть. — Не боишься упасть, принцесса? — спрашивает Кот, потому что не понаслышке знает о её неуклюжести и неловкости, подует ветер — и её запросто снесёт на улицу. Но Маринетт совсем не боится, она делает глоток, едва слышно хмыкает и отвечает: — Разве ты не подхватишь? — и эти слова заставляют его опешить. Она не бережёт свою жизнь только потому, что по какой-то причине так безоговорочно доверяет ему? Как она может быть уверена, что он бросится её ловить, что он сумеет её словить? — А вдруг не успею? — спрашивает он, когда получается подавить удивление. Дюпен-Чен спокойно и уверенно отвечает: — Успеешь. Да почему, Маринетт, снова вопрошает он мысленно, почему ты так доверяешь? Спорить с этим Нуар не может — конечно успеет. А если нет — то прикроет, примет удар на себя, защитит её любой ценой и что угодно сделает, чтобы её спасти. Его укалывает неожиданное осознание: ради Ледибаг он готов сделать то же самое, но с ней его соединяет незримая магическая связь, над происхождением которой даже думать нет смысла, почему же с Маринетт связывает так же прочно? Почему же она готова вложить свою жизнь в его руки? Потому что он один раз помог? Так и толку тогда от него было не очень много. Дюпен-Чен делает ещё один глоток, и Нуар спешит повторить за ней, чтобы хоть как-то скрыть своё удивление и недоумение. Тот же зелёный чай, но стойкий запах мяты (хорошо хоть не кошачьей) и в самом деле немного успокаивает и снова отодвигает Маринетт на второй план. Он разрывается между этими запахами, между ней — удушающей, но такой прекрасной, и мятой — дающей небольшую передышку, но неважной и нежеланной. Нуар с трудом делает каждый глоток, расслабляющая мята совсем не хочет лезть в горло. — Если что… — начинает тихо она, и Кот отставляет чашку, чтобы ничто не мешало ему слушать и наблюдать за ней. — Если что-то случится, ты можешь заходить в любое время. Чай у нас всегда есть. Нуар улыбается и кивает. — Обязательно, принцесса. Он слышит, как у Маринетт перехватывает дыхание, но даже не может укорить себя за такой ответ. Он хотел обходить её дом десятой дорогой, хотел оставить и не тревожить её чувства, отстраниться и дать ей возможность забыть, но чёрт возьми. Чай у Дюпен-Чен потрясающе вкусный, её запах сводит его с ума, и то, как она ведёт себя — как ни перед кем не ведёт — заставляет его хотеть возвращаться сюда. Раз за разом. Молчать или разговаривать, пить чай или просто слушать её дыхание и наслаждаться ореолом витающих ароматов. Нуар наклоняется чуть ближе и уже не останавливает себя — почти опускает голову ей на плечо и чувствует, как девушка ощутимо вздрагивает и чуть не отскакивает от него, что в таком положении чревато последствиями. Она опасно накреняется и теряет равновесие, Кот предусмотрительно поддерживает её рукой за спину, чтобы не упала, и за короткую секунду этой близости делает глубокий вдох. Он отчётливо различает синтетические ландыши, въевшиеся кондитерские ароматы, неуловимый и неопределимый запах её тела и слабую солёность пота; вдыхает и запоминает их, пьянящие и сводящие с ума. Сердце у Маринетт готово вырваться из груди, и когда Нуар отстраняется, когда наваждение проходит — приходит сожаление. Дурак, мысленно клянёт себя он, идиот, дебил, сумасшедший, ну зачем ты это делаешь? — Спасибо, — только и говорит он, опускает недоумённую девушку с перил на пол, а сам спрыгивает вниз с балкона — с ним ничего не случится, заберётся на соседнем доме вверх и убежит куда подальше, главное поскорее, главное не позволить ей задавать вопросы, главное самому не начать спрашивать себя. Потому что ни ответов, ни объяснений своему поведению у него нет.