Цвет твоих чувств

«Давай ещё позанимаемся у тебя, — говорили они, — нам нужно догнать пропущенное с проектом». «Нет, это не для того, чтобы поиграть у тебя в автоматы, — продолжали они. — Как ты мог такое подумать?» Впервые за время их знакомства, да и вообще в собственной жизни, Адриан желает своим друзьям провалиться под землю и вылететь с другой стороны. Лучше бы они его использовали, чтобы поиграть в автоматы или на рояле, чтобы поесть дорогих закусок или просто ещё раз оказаться в таком доме — что угодно было бы лучше той подставы, которую они в итоге устроили. А уж в том, что это было намеренно и запланировано, Агрест не сомневался. Более того — в сговоре. — Так они… точно не придут? — на всякий случай уточняет он. Без подтверждения как-то не верится. — Не-а, — Маринетт вздыхает, проходя вглубь комнаты. — У Альи неожиданно назначили встречу фан-клуба Ледиблога. — Никакой встречи не было — Адриан знал, за деятельностью этого фан-клуба он наблюдал, чисто для того, чтобы следить за подругой в её попытках вычислить личности героев. — А Нино пришлось остаться следить за младшим братом. — Но ведь вся его семья на выходные уехала — Ляиф сам говорил. Ложь. Откровенная, неприкрытая и наглая, как Маринетт не смогла этого заметить? Он даже предположить не мог, что Нино начнёт влезать — тем более втянет в это Алью, даже не заподозрил ничего, когда они настаивали на работе над проектом. Им отводился на это час в неделю в лицее — времени прекрасно хватало, но он, наивный и глупый, подумал, что друзья просто хотят развеяться, почему бы им не подыграть? Упросил Натали и отца выделить время перед фотосессией, надавил на то, что это для знаний и хорошей оценки, и на тебе. Маринетт. Одна. В его комнате. Адриан сглатывает и натягивает на лицо улыбку, разворачиваясь к девушке. Придётся сделать вид, что он в это поверил. — Значит, они будут развлекаться, пока мы работаем? — Я то же самое сказала, — отвечает со смешком она. — В следующий раз будет наоборот. Ему бы ещё до этого раза дожить. Пока Маринетт обустраивается за столом и достаёт принесённые с собой книги, Адриан подключает к телефону наушники, чтобы она ничего не услышала, и отправляет Ляифу короткое и лаконичное сообщение: «Ненавижу тебя». Ответ приходит через несколько секунд, Адриан даже не успевает отложить телефон. «Развлекайтесь:*» Поцелуйчик. Он добавил в конце чёртов поцелуйчик! И после такого ответа ну совсем никаких сомнений уже не остаётся. Мало того, что подставил, так ещё и издевается. Подавив в себе желание рассказать другу всё, что он думает об этих поцелуйчиках (что заняло бы приличное время, через телефон он печатает слишком медленно), Агрест ставит девайс на беззвучный режим и откладывает в сторону. От греха подальше. — Если бы они ещё книги свои оставили, было бы замечательно, — вздыхает Маринетт. У неё их было две или три, особо много информации не почерпнёшь, но ведь ради информации эта встреча и не устраивалась. — Напомни, что мы просмотрели уже? — Сейчас, — за телефоном приходится вернуться — там он записывал страницы, на которых они находили что-то важное и подходящее, но никаких новых сообщений, к счастью, больше нет. Из тех книг, которые принесла Маринетт, они просмотрели только одну, и то ничего толкового там не нашли, так что они сосредотачивают своё внимание на остальных. Она пролистывает, читает темы, особо интересные или подходящие зачитывает вслух, и они вместе выбирают. Тема у них — про индивидуальность и коллектив — обширная и довольно лёгкая, пиши что угодно, половина социологов и психологов об этом говорили, и свободы у них в этом много. Самые подходящие помечаются и при завершении работы прочитываются снова. Сколько именно пометок Дюпен-Чен оставила в этот раз — Адриан не знает, но чувствует, что много, в прошлый раз у них оказалось куда меньше материала. За работой все посторонние мысли отходят на второй план, не особо есть время размышлять о сидящей рядом на диване девушке, когда ты всеми силами пытаешься понять, что она зачитывает и о чём говорит. Так что он даже особо и не переживает — если так пойдёт и дальше, день выдастся на редкость продуктивным, да ещё и без торможения кое-каких индивидов. Раз есть такая возможность, и они особо никуда не спешат, Маринетт предлагает начать переписывать выбранное в электронный вариант — чтобы не таскать с собой потом одни и те же учебники. Адриан соглашается, ему, в принципе, всё равно, и пересаживается за стол, предлагая ей присесть рядом на кровать. Он включает компьютер без наушников, чтобы она всё могла слышать, и когда механический женский голос начинает зачитывать ему всё, отображаемое на экране, Агрест зачем-то решает его представить: — Это Одри, — бросает он невзначай, пролистывая установленные программы в поисках текстового редактора. Маринетт на несколько мгновений зависает, прежде, чем ответить: — Э… привет, Одри. И Адриан прыскает от смеха в кулак. И сам глупость сказал, и она так же ответила. — Это синтезатор речи, — поясняет он, — а не искусственный интеллект, она тебе не ответит, к сожалению, — хотя было бы неплохо, если бы с синтезатором можно было говорить. Глядишь, все эти годы ему бы так скучно не было. — А-а-а, — тянет смущённо Дюпен-Чен и сама же с себя посмеивается. — Как ты понимаешь, что она говорит? — Привык уже, — отвечает он, но на всякий случай скорость чтения ставит медленнее. Это ему всё равно на интонации и то, как она читает, чем быстрее — тем лучше, особенно если дело касается системного текста, но пусть и Маринетт тогда разбирает, что он записывает, вдруг захочет что-то исправить. Следующие полчаса они за этим и проводят: она диктует — он печатает, всё, что не понадобится потом — уберётся. Надо будет ещё отправить документ Нино и Алье, чтобы сами посмотрели и работали потом с ним — вдвоём на следующей неделе. Ни он, ни Маринетт к проекту не прикоснутся за это время, сами захотели поделить так, пускай и отдуваются. Когда эта часть работы оказывается завершена, Натали приносит им небольшой перекус в виде фруктов — не печенье Дюпен-Чен, конечно, но такое в его доме никогда и не подадут. Надо было попросить её взять что-нибудь из пекарни с собой. Маринетт после перерыва поднимается с дивана, направляясь куда-то в сторону, и Адриан недоумённо вслушивается в звук её шагов. Она останавливается возле рояля, и Агрест тяжко вздыхает. Вот оно что. В прошлый раз, уходя домой, она попросила сыграть «им» что-нибудь. Тогда он наивно полагал, что такой возможности не представится. Не угадал. — Ты обещал, что сыграешь, — говорит Маринетт, перебирая пальцами клавиши: от высоких к низким, избегая полутонов. Адриан почти спокойно реагирует на эти звуки. — Я говорил «может быть», — улыбается он, подходя ближе, скользя пальцами по лакированной поверхности рояля, он холодный, гладкий и, кажется, белый. Почти два года он не прикасался к инструменту, уже скорее всего даже забыл, как играть, только опозорится сейчас. Но Маринетт попросила. Второй раз. И отказаться — выше его сил. — Я давно не играл, строго не суди. Хотя он знает, что уж кто, а Дюпен-Чен точно этого делать не будет. Не потому, что играть не умеет и не заметит его промахов, а потому что… это же она. Девушка освобождает ему место, сама остаётся стоять где-то сбоку или за спиной, бросает несколько подбадривающих фраз и замолкает, позволяя ему начать. Что начинать — Адриан не знает. Опускает пальцы, выдавливает несколько нот и замирает — не то. Либо слишком банально, либо слишком сложно, либо он вообще не уверен, что сможет доиграть, он столь много композиций уже забыл и не может выкроить из памяти. Агрест делает глубокий вдох, опускает и задерживает два пальца наугад на клавишах — и его прошибает воспоминаниями. Он… сможет её сыграть, правда, сможет же? Он повторяет своё движение, и дальше пальцы продолжают сами, автоматически проигрывая первые ноты «Лунного света» — так любимого его мамой. Дебюсси был её фаворитом, был первым, чьим работам она учила сына, когда ему начало хватать навыков, и кого сама могла играть часами. А потом шёпотом и в тайну рассказывала, что когда-то давно Габриэль сам играл ей «Лунный свет», и добавляла: «Кратчайший путь к сердцу девушки лежит через музыку, милый, запомни». Маленький Адриан не особо понимал, но запоминал и, выучившись, часто играл вместе с ней, её пальцы так плавно скользили по клавишам, её тихий смех отдавался в ушах приятным перезвоном, тонкий запах её духов раскрывался каждый раз, когда она его обнимала, гладила по волосам или клала свои руки поверх его, мягко указывая на какие клавиши жать. Он до сих пор помнит этот запах — розовое дерево, сандал и мускус — тяжёлый и немного терпкий, Адриан всегда думал, что его нежной матери он совсем не подходит, но это были отцовские духи, и она должна была ими пользоваться. Сейчас он бы всё отдал только чтобы снова почувствовать этот запах, её запах, шлейфом стелящийся за каждым её движением. Адриан слишком глубоко задумывается и допускает ошибку — палец опускается не на ту клавишу — тихо цыкает, когда неправильный звук режет его по ушам, и надеется, что слух Маринетт за эту ошибку не зацепится, в конце концов она не отец, чтобы тыкать ему в каждый промах. Мама говорила, что в ошибках нет ничего страшного: «Сегодня ты ошибёшься здесь, запомнишь и завтра уже сыграешь эту часть без малейшей заминки», главное, чтобы и Дюпен-Чен придерживалась такого же мнения. Он играет — играет, как учила мама, вкладывая свои чувства и эмоции, воспоминания о ней и том, как они играли вместе последний раз, целых (всего лишь) два года назад; подрагивая от страха и неловкости играть перед кем-то посторонним, да ещё и спустя столько времени. Агрест делает ещё одну ошибку: на этот раз задерживает ноту, а потом ещё несколько, не справляясь с быстрым темпом, но девушка за его спиной молчит и никак не комментирует — и на том спасибо. Он глубоко вздыхает и пытается успокоиться, к воспоминаниям о маме прибавляются мысли о самой Маринетт, о Нино и Алье, о вечерах в компании Ледибаг, о ярких вспышках чувств, и руки уже движутся увереннее. Он столько всего получил и ощутил за это время, столько эмоций переполняло его сердце, а выплеснуть их всё время было некуда — ни рассказать никому, ни поделиться. А сейчас он чувствует, как с каждой нотой всё уходит — расправляются плечи, срывается с сердца тяжёлый камень, выпрямляется спина и ловкими взмахами скользят пальцы по клавишам рояля. Адриан вдыхает, более спокойно и собрано, и только сейчас осознаёт, как ему этого не хватало — мама привила ему любовь к музыке, первое время это было единственным его хобби после потери зрения, но и забрала её вместе с собой, он не мог себя заставить выдавить из инструмента ни звука после её исчезновения, но теперь… Он снова отдаёт себя музыке, выплёскивает через неё все свои чувства и эмоции и освобождается. Плевать на ошибки, он не на проверке у отца, главное — вложенные в его игру чувства. А чувств у него — целый океан. Адриан заканчивает спокойно и без заминок, убирает руки с клавиш, скромно кладёт их на колени — Маринетт молчит, и от этого становится ещё более неловко. — Это было ужасно, — говорит наконец он с печальной улыбкой и разворачивается к девушке. Услышав такую игру, отец бы упал в обморок и неделю бы с ним не разговаривал, логично предположить, что даже среднестатистическому слушателю не очень понравится. Но в ответ ему раздаётся тихий всхлип. — Маринетт? — обеспокоенно зовёт он, от этого всхлипа сердце пропускает удар. Неужели настолько ужасно? — Прости, я… Просто… — она шмыгает носом, нервно посмеиваясь, и подходит ближе. — Не понимаю, с чего ты взял, что это ужасно, потому что, как по мне, ты играл потрясающе, и это было так… — она сбивается на мгновение, глубоко вздохнув, — я не знаю, грустно и больно. Адриан нервно сцепляет пальцы в замок, не зная, куда деть руки от волнения. По-хорошему, это должно было быть мило и романтично, а не заставлять её плакать. Мама явно не о таком пути к сердцу говорила. — Почему ты давно не играл? — спрашивает Дюпен-Чен, так и не дождавшись никакого ответа. В голове у Адриана всплывают воспоминания о ссорах с отцом на этой почве, о том дне, когда мама пропала — не умерла, он никогда не говорит «умерла», она пропала, исчезла и может быть ещё жива, только где-то далеко от них — и как трудно ему было играть без неё. Отец настаивал, нанимал ему репетиторов, даже пытался заниматься с ним сам, но после самой последней и масштабной ссоры, после упрёков и лавины ненависти, вылившихся на него от сына, перестал что-либо делать. Сейчас Адриан корит себя за ту выходку, но тогда боль от потери матери, единственного понимающего его человека, и остаточная, ещё не зарубцевавшаяся от потери зрения застилали ему мысли. Без неё он играть не мог. Без неё он не мог делать вообще почти ничего, но к этому пришлось привыкнуть и научиться. С музыкой такое не сработало. — Не мог после того, как мама пропала, — честно признаётся он, хотя мог бы соврать, кому угодно мог бы, Маринетт — нет, и рассказывает об этом впервые в жизни. — Она научила тебя? — понимающе спрашивает девушка, и в её голосе на короткое мгновение почти проскакивает жалость. Адриан в ответ просто кивает. — Какой она была? «Лучшей», — мысленно отвечает он, но горло стискивает спазм. Сейчас бы разрыдаться перед ней, вспоминая о матери, вот это такое впечатление произведёт, что сам вовек не забудет. — Там, на столе где-то стоит фотография, — Агрест поворачивается в сторону компьютера. Если никто её за ненадобностью не убрал, то должна быть там. Может, Маринетт хотела больше знать, каким человеком она была, а не как выглядела, но по одному только взгляду это можно будет понять. Девушка отходит к столу и долго молчит, наверное, отыскивая фотографию, и только Адриан начинает беспокоиться, что её там действительно нет, она говорит: — Вы такие милые, — и в голосе её слышна эта явная и отчётливая улыбка, что он и сам невольно улыбается. — И твоя мама, она очень красивая. — Да, — без раздумий отвечает он, это сущая правда. — Жаль только, что я не помню, насколько. — Ты… не помнишь, как она выглядит? — после небольшой паузы спрашивает Маринетт, возвращаясь обратно к нему, и из-за просквозившей в её голосе жалости Адриану хочется взять свои слова обратно. Не надо было этого говорить. Одно дело думать, а другое — рассказывать кому-то другому. Но тем не менее он признаётся: — Помню цвет волос и глаз, наверное, потому что у меня такие же, — невесело смеётся он. — Помню, как она улыбалась и что глаза её всегда были добрыми, но лицо… Адриан замолкает, неловко скользя пальцами по клавишам рояля. Их он помнит. Размер, форму, отличает чёрные от белых, и в своих воспоминаниях может почти видеть их, вытащить из памяти и визуализировать с поражающей лёгкостью. Но лицо родной матери вспомнить не может, как бы ни старался. Дюпен-Чен касается его плеча рукой, ненавязчиво подталкивая и без слов прося подвинуться, чтобы она села, Адриан послушно отодвигается и замирает, когда девушка без всяких слов его обнимает. Просто так, садится рядом, заключает в объятия и молчит. Агрест не шевелится, боится сделать даже вдох, сердце его от страха и волнения готово вырваться из груди — и Маринетт это точно чувствует, как не чувствовать при такой-то близости. Но унять его не может. Её запах — тех самых духов и сладостей — оказывается даже Адриану можно учуять, если уткнуться ей прямо в шею, и ощутить это поддерживающее тепло. Неловко и со страхом он касается руками её плеч, и когда девушка не отстраняется и никакого протеста не выказывает — обнимает её в ответ. Боже. Обнимает Маринетт Дюпен-Чен. Слишком невероятно, чтобы в это поверить. — Не знаю, что бы я делала, если бы забыла свою маму, — говорит она тихо, но почти на самое ухо, и по коже от её голоса бегут мурашки, — но ты помнишь её улыбку, какой доброй она была и как тебя любила, это ведь самое главное, да? — Да, — отвечает он на выдохе. Только если через несколько лет он не забудет и это. Маринетт отстраняется — Адриан едва сдерживает в себе порыв наоборот вцепиться в неё крепче — но продолжает сидеть рядом. — Я слышала, что незрячие ощупывают лица, чтобы увидеть людей, и ты мог бы… меня… — она неловко замолкает, прерываемая смехом Агреста. — Маринетт, — говорит со смешком он, и пытается хоть как-то отодвинуть на задний план мысли о произошедшем, — не верь всему, что тебе говорят. — Это неправда? — удивлённо спрашивает она, и он снова не сдерживает улыбку. Её реакция на такое открытие довольно… милая. — Никто так не делает. У меня не появились магические способности или глаза на пальцах, чтобы ими видеть, и понять я так смогу не очень многое, — отвечает Адриан и, выдержав небольшую паузу, всё же добавляет: — Но я могу попробовать. Лишний повод прикоснуться к ней — да, узнать хоть что-то из черт её лица, чтобы какая-то часть осталась в глубине его памяти, и когда в конце концов они перестанут общаться и она пропадёт из его жизни — он мог вспомнить, какой формы были её глаза и губы. — Давай, — говорит Маринетт и поворачивается так, чтобы ему было удобнее. Адриан грустно улыбается, касаясь пальцами её лица — он всё равно не увидит её так, как хотелось бы. Касаться кого-то вот так — это… странно. Единственным человеком, которого он касался раньше, была мама — он ощупывал её лицо бесчисленное количество раз, чтобы воскресить в голове воспоминания о том, как она выглядела и какой красивой была — но больше не мог разглядеть этой красоты: он ощущал черты её лица по отдельности и не мог собрать одну цельную картинку. Начинает Адриан с головы, касается гладких волос и небольших ушей с серёжками-гвоздиками, поднимается ко лбу, немного сдвигая чёлку, невесомо и с опаской прикасается подушечками пальцев к мягкой и гладкой коже, и руки его расходятся по обеим сторонам её лица. Брови у Маринетт тонкие и идеально выщипанные — он очерчивает их от переносицы к вискам, повторяя полукруглую форму, спускается на скулы и по ним его пальцы снова сходятся у её носа. Прикрытые глаза длинными дрожащими ресницами слегка цепляют его пальцы, и Адриан не сдерживается от того, чтобы невесомо пройтись по ним. По тонкому и прямому, немного вздёрнутому носу он спускается к губам и замирает. Будет слишком бестактно, если он пройдётся пальцами по ним? Ей будет неприятно? Агрест решает не рисковать, и просто обводит их контур, очерчивает линию челюсти и острый подбородок, а затем поднимается обратно, пытаясь теперь сложить собранные части в одну картинку и расставить на свои места. Он скользит пальцами медленно, ощущает, как в улыбке изгибаются губы Маринетт и приходят в действие мышцы лица. Адриан не знает современных стандартов красоты и не может понять, соответствуют ли им тонкие брови и маленький нос, достаточно ли пухлые её губы для того, чтобы выглядеть притягательными, но даже так — он всё равно понимает, что Маринетт красивая. Может, не по стандартам и не для всех, но для него, видел он её или нет, ощупывал лицо или нет — всегда будет красивой. Он почти может видеть её васильковые глаза за прикрытыми веками, заплетённые в хвостики чёрные волосы, как они прядями спадают на высокий лоб, как улыбка трогает её глаза и изгибает губы, и пусть он всё равно не может уложить черты её лица в цельную картинку, это не мешает ему понять. — Ты прекрасна, Маринетт, — слова вырываются быстрее, чем он успевает их даже обдумать и остановить себя. Дюпен-Чен коротко удивлённо вздыхает. Неужели ей никогда раньше не говорили таких слов? — С-спасибо, — тихо шепчет она в ответ, и Адриан явно представляет, как её щёки заливаются румянцем. Он с неохотой убирает руки и отстраняется, надо же держать всё в рамках приличия, иначе может показаться слишком подозрительным, хотя глубоко внутри не хочет её отпускать. — Ты же говорил, что не многое сможешь понять. — Мне не нужно понимать многое, чтобы знать, что ты прекрасна, — отвечает он не раздумывая, и слишком поздно прикусывает язык. Как же глупо и пафосно это звучит. — Льстишь, — смущённо смеётся она, не зацепляясь и не акцентируя внимание на этой фразе — и хорошо. — Ничуть, — смеётся он в ответ, чтобы показать, что, конечно, это всё шутка и не всерьёз, не думай ничего, Маринетт, я пытаюсь разрядить обстановку. Конечно. Адриан поднимается из-за рояля, очень неохотно и не особо желая отходить от девушки, и очень вовремя — потому что в дверь в этот момент стучат. Если это отец, он бы не о том подумал, если это Натали… то она бы передала отцу и они бы вместе не о том подумали. Он разрешает войти, и это всё-таки Санкёр заходит сообщить о том, что до фотосессии остаётся час. Маринетт поднимается за ним следом. — Тогда я пойду, — говорит она, принимаясь собирать со стола свои вещи. — Мне кажется, мы поработали даже лучше, чем с Альей и Нино. Спорить с этим Агрест не может, это было на самом деле лучше, чем могло бы быть с ними, но благодарить Ляифа за это он всё равно не будет. Он позволяет Натали проводить девушку до выхода, а сам принимается собираться, стойко игнорируя выпады и подколки появившегося квами. За часы в изоляции он всегда болтает больше обычного, и уж особенно если вокруг него разворачивались такие сцены. И всё время сборов, фотосессии, возвращения домой мысли о Маринетт Адриана не отпускают. О её объятьях, о лице в его руках и мелодичном смехе — ему всё равно, что влюблена она, считай, в другого человека и чувства Адриана никогда не разделит, что всё это была дружба и понимание. Если только благодаря дружбе он может наслаждаться такими моментами — пусть будет так, этого хватит. Должно хватить. Незаметно для себя он возвращается к роялю, уже не боясь и не страшась его — ещё одно изменение в жизни, произошедшее благодаря ей, и играет. Играет всё, что может вспомнить, чему учила его мама и репетиторы, ошибок делает целую кучу, но всё же играет. И впервые за два года получает от этого удовольствие. Дверь в его комнату открывается без стука — даже для отца это обычно непозволительно, но он молчаливо заходит внутрь и останавливается рядом, дожидаясь, пока сын закончит. Зачем он здесь и что хочет сказать — Адриан не понимает и не то чтобы очень хочет заканчивать, но соната подходит к концу и тянуть у него не получится, отец поймёт, если начать заново. — Снова играешь? — спрашивает в итоге он, когда в комнате повисает тишина. Адриан вжимает голову в плечи, вот сейчас должно последовать «Я же говорил» или «И стоило упрямиться?», но Габриэль ничего больше не добавляет, и ничего не остаётся, кроме как ответить: — Да… Извини за тот случай. — За то, что обзывал бесчувственным идиотом, которому плевать на свою семью, на жену и сына, и что говорил, что лучше бы пропал он, а не мама, за такое хватит одного простого извинения? Нет. Но быстрее, чем отец успевает что-то ответить или просто уйти, Адриан добавляет: — Сыграешь со мной? — Я… — он намеревается сказать это, своё извечное «Я занят», такое привычное и банальное, следовало бы давно перестать обижаться. Но Адриан не может, опускает понуро голову, предугадывая ответ, нечего было надеяться, что по одной только просьбе отец даже ради музыки всё бросит. Но Габриэль неожиданно вздыхает и подходит ближе. — Конечно. Адриан удивлённо вскидывает голову, не веря в то, что услышал, когда отец присаживается рядом и опускает руки на клавиши. — «Лунный свет»? — только и спрашивает он. Адриан в ответ не может сдержать лёгкой улыбки. — «Лунный свет». И сейчас он ни разу не ошибается.