Цвет твоих чувств

Прохлада осени сменилась откровенным холодом зимы, близилось Рождество и каникулы, снега — и на том спасибо — не предвиделось, но ветер был уже достаточно морозным; настолько, что Нуар застёгивал молнию костюма до самого горла — магия прекрасно согревала, но только там, куда доставала. Голова и лицо во время прыжков мёрзли нещадно, и он даже подумывал прикупить себе ту модную, по словам Альи, шапочку с кошачьими ушками, чтобы не портить образ. И пока он торчал в нерешительности на крыше, отмораживая себе такие дорогие уши, задумывался об этом в очередной раз. И ему теплее будет, и фанатам понравится. Нуар встряхивает головой, в первую очередь лучше перестать сверх меры торчать на улице, тогда и холодно не будет, но… он никак не может решиться, что ему делать. Он торчит напротив дома Маринетт уже минут двадцать, но ни заглянуть к ней, ни просто так уйти не может. Она уже несколько дней как под домашним арестом из-за низких оценок и слишком большого количества пропусков, и кроме лицея вообще нигде не бывает — Адриану это слишком знакомо и хочется хоть как-то поддержать и разбавить одиночество, но… Это нормально, заявиться к ней просто так? Пусть она сама предлагала заходить и точно будет рада видеть у себя Нуара, как это аккуратно преподнести? Знать о её заточении он никак не должен, а придумать другую причину для прихода просто не может. Лучше было всё-таки идти Адриану… Сделав глубокий вздох, Нуар спрыгивает на крышу Маринетт и робко скребётся ногтями в люк. Снизу что-то громыхает и падает — хоть бы не сама девушка от испуга — и только через несколько долгих секунд щеколда сдвигается и из открытого следом люка вырывается уютное тепло и нежные запахи, главный из которых — её. — Здесь всё ещё угощают лучшим в Париже горячим чаем? — лучезарно улыбается он и слышит, как у Маринетт перехватывает дыхание. Зря он пришёл. Но если её это порадует, то… — Нуар? — спрашивает она удивлённо, хотя кто ещё бы мог вечером ломиться на её балкон? — Я… Да, только… Подожди минуту. Люк за ней снова захлопывается, но уже не на щеколду, и судя по звукам и тихому повторяющемуся писку «О боже», Дюпен-Чен бросилась по-быстрому убирать в комнате, и это кажется ему даже довольно милым. Жаль только, что бессмысленным, ему-то всё равно, что, где и в каком порядке у неё там лежит. — Заходи, — люк снова распахивается намного позже, чем через минуту. — Только осторожней, тут кровать и… И не прыгай на неё своими грязными лапами, догадывается Нуар и принимается спускаться по лесенке. Жезл не включён, и он всё равно что падает в незнакомую пустую пещеру, где конец и когда остановиться — неизвестно. Щёлкнув пальцем по колокольчику на шее и распознав хоть какие-то смутные очертания предметов под собой, он спрыгивает — и ловко приземляется на пол. Маринетт спускается следом. В этой комнате Адриан уже бывал и примерно представлял, что и где находится, так что Нуар по-свойски и без приглашения плюхается на что-то наподобие тахты недалеко от стола. Главное — вести себя как можно более непринуждённо. — Выдалась свободная минута, решил заглянуть, проверить, как у тебя дела, — спешит пояснить он, прежде, чем она бы успела надумать себе что-то сверх меры. — Ага, — со смешком отвечает Маринетт, — и дело совершенно не в бесплатных эклерах и чае? Нуар притворно хватается за сердце, в испуге округлив глаза. — Как ты могла такое подумать! — Значит, и без них обойдёмся? — а вот это уже подлый вопрос. — Ну, — неловко тянет он, — можем, конечно, но… Дюпен-Чен смеётся, но в итоге сдаётся и уходит вниз за чаем, строго-настрого наказав сидеть тихо, чтобы родители ненароком не услышали. Нуар остаётся один и всё-таки, после долгих сомнений, включает жезл, чтобы немного вокруг осмотреться. Ему-то описывали, но описание и личный «осмотр» слухом — совершенно разные вещи. В комнате слишком сильно пахнет ей — её духами от туалетного столика, одеждой от приоткрытого шкафа, её собственным запахом тела и пота от кровати, тянет тонким и едва уловимым запахом Альи — та настолько часто бывает у подруги, что уже оставила свой след, — и ещё, почему-то, шоколадным печеньем, выделяющимся среди остальной выпечки. Таким же, как от Ледибаг. Ничего удивительного в этом нет, печенье пахнет одинаково, но было бы занятно, покупай Леди еду для своей квами в пекарне Дюпен-Чен. Они могли бы даже как-то незаметно для себя здесь пересечься. Но этот запах — только маловажная часть всех остальных, не особо заметный и привлекающий внимание, потому что только вкупе они заполоняют все мысли и сводят его с ума. Маринетт возвращается через несколько минут с чаем и десертом, он как будто из праздного любопытства спрашивает, как у неё дела и выслушивает знакомый рассказ о плохих оценках и домашнем аресте, а затем непринуждённо обещает заглядывать почаще, раз она заперта в четырёх стенах. Конечно же, ради того, чтобы выпить вместе чаю. На несколько мгновений Нуар задумывается, а не слишком ли жестоко и обидно говорить ей такое, уверять в том, что он здесь только из-за выпечки, но затем вспоминает себя. Адриану всё равно, по какой причине Маринетт может приходить к нему в гости — из-за проекта или подставы друзей, он рад этому безмерно в любом случае и никакой обиды сейчас в ней тоже не замечает — только учащённое сердцебиение и радость в голосе. И чем больше проводит с ней времени, тем меньше ему этого хватает, тем меньше хочется уходить, даже когда внутренние биологические часы отмечают скорое приближение полуночи — им обоим завтра рано вставать в лицей, но Маринетт так воодушевлённо рассказывает о своих дизайнерских планах на жизнь, что взять и просто уйти — выше его сил. И заслушиваясь её голосом, дыханием и смехом, Нуар осознаёт, насколько же этого мало. Адриану хватит дружбы с Маринетт. Адриану хватит проводить с ней время в лицее и иногда за его пределами, хватит её теплоты и участия, хватит обнимать по-дружески и улыбаться поддерживающе, ему этого всего достаточно. Он не стремится и не хочет большего — он любит её слишком сильно, чтобы испортить жизнь этой своей любовью, чтобы навязывать ей ненужные чувства инвалида, когда сама она уже любит другого. Но Нуар не такой. Нуар жадный и ему этого не хватает, он хочет быть с ней целыми сутками, дышать ею и слушать только её голос, хочет заставлять её сердце трепетать в его присутствии и только для него. Нуар — почти нормальный и цельный, у Нуара есть то, чего нет у Адриана и то, что Маринетт в нём полюбила. Нуар эгоист. И он хочет её любви, какой бы неправильной и построенной на лжи она ни была, от правильности он вообще слишком далёк. Он практически позорно сбегает, когда осознаёт это. Когда замечает, что слушает уже не то, что она говорит, а то, как говорит; когда придвигается чуть ближе, чтобы слышать и чуять её ещё лучше — его самого это слишком пугает. Так что приходится оправдываться слишком поздним временем и поспешно сбегать. Маринетт проводит его до балкона, зябко ёжась от холода, но никаких долгих романтических прощаний, признаний или поцелуев, как это бывает в такие моменты в фильмах, не происходит, он только лишь кланяется на прощание с усмешкой и спрыгивает вниз. И не признаётся даже себе, как бы ему этого хотелось.

***

— Он сегодня опять не пришёл, — бубнит в подушку Маринетт, и Тикки приходится напрячь слух, чтобы разобрать её слова, но об их смысле она больше догадывается — Дюпен-Чен повторяет одно и то же третий день подряд. Квами успокаивающе хлопает её лапкой по плечу. — Только девять часов, ещё может прийти. Маринетт без энтузиазма угукает, такие увещевания перестали на неё действовать ещё вчера. Почему она приняла брошенное вскользь обещание заглядывать почаще как «заглядывать каждый день, начиная с завтрашнего» она не могла объяснить даже себе, но тем не менее расстраивалась и обижалась. После каждого патруля неслась домой и ждала до последнего с остывающим чаем и засыхающими пирожными, а Нуар всё никак не приходил. Она что-то не то сказала тогда? Или слишком много говорила? Но ведь ему-то о себе говорить ничего нельзя, и она наоборот пыталась поддержать разговор как могла, но может из-за этого и… Нуар подумал, что она скучная? Или глупая? Хотя Маринетт видела, что он сам к ней тянется, не могло ей такое просто показаться, и не приходил бы второй раз, если бы она ему не нравилась, и не обещал бы приходить ещё, но в итоге вообще не приходит теперь, и это намного хуже, и… — А-а-а, — протяжно тянет она, сжимая в руках подушку кота. Слишком много котов в её жизни. И что с ними теперь делать — она не знает. Провозившись в кровати ещё некоторое время, Дюпен-Чен спрыгивает вниз сесть наконец-то за домашнее задание. Из-за этого Нуара и так учиться получалось ещё хуже, как бы родители своё наказание ещё дольше не продлили, а завтра ещё и науки, которые она ненавидела больше всего, и сил с ними сражаться не было никаких. Перечитывая в который раз один и тот же абзац, Маринетт тяжко вздыхает — вроде бы ничего сложного нет, но запоминаться никак не хочет — и когда в люк на крыше что-то начинает скрестись, она настороженно поднимает на него голову, не показалось ли. Но звук повторяется вновь — и в этот раз она пулей летит наверх, осознав наконец, что это значит, и пытаясь унять забившееся сердце, слух Нуара позволял ему слышать даже такое, и Маринетт боялась думать о том, как много её сердце рассказывало ему без её ведома. Но смирить его, как обычно, не получилось. Проследив, чтобы Тикки улетела из комнаты (только так можно было относительно скрыть её запах от Кота), Дюпен-Чен подрагивающими руками отодвигает щеколду и толкает наверх люк. — Вечер добрый, — машет ей рукой Нуар, сидя на корточках, и при виде его, такого улыбчивого, милого и так близко, сердце заходится ещё быстрее. Глубокий вдох и выдох успокоиться не помогает. — Привет, — отвечает Маринетт таким делано-спокойным тоном, будто это не она тут места себе не находила, пока ждала его целых два дня, и без лишних слов отходит в сторону, позволяя Коту запрыгнуть внутрь. — Как тут поживает заточённая в башню принцесса? — спрашивает он, забираясь внутрь и одарив её одной из своих типичных усмешек. Маринетт тяжко вздыхает. — Безуспешно сражается с науками. — Оу, — Нуар спрыгивает вниз на тахту, по-царски устраивается на ней, подперев голову рукой, как будто завалился к себе домой. — Нужна помощь? Я в науках котовски хорош. И пусть сердце Дюпен-Чен от его ухмылки замирает, она всё равно наигранно закатывает глаза и вздыхает. — Есть что-то, в чём ты не хорош? — Нет, — ухмыляется он во все зубы, даже не пытаясь скрыть своей нахальной довольной морды. Вот же самооценка у человека. — Ты учишься на научном? — Слава богу, нет, — её только от одной мысли об этом передёргивает. — Я на литературном, но в этом году науки ещё есть, и мне экзамен сдавать, — она тянет последнюю фразу поникшим голосом и падает головой на стол, прямо на открытую тетрадь. Науки — это самое худшее, что бывает в жизни. Она даже представить не может, как Нино умудряется учиться (хотя, говоря начистоту, его знания в этой области тоже оставляют желать лучшего) на профильном, когда у неё в этом семестре всего одно занятие в неделю — а в следующем уже будет два! — но каждый вечер подготовки к предмету ей хочется повеситься. Нуар задумчиво постукивает когтями по диванчику, молчит несколько долгих секунд, а затем поднимает на неё голову, словно озарённый какой-то невообразимой идеей. — Принцесса не хочет развеяться прогулкой по крышам вечернего Парижа? — и, прежде чем она успевает сформулировать возмущённый отказ, добавляет: — Конечно, после того, как доблестный рыцарь поможет ей выиграть в поединке с уроками. Дюпен-Чен не сдерживает тихого смешка, повеселевшая от такого сравнения и предложения. После того, как она с прошлых выходных не выходила никуда, кроме как на патруль, прогулка даже по тем же крышам, но в образе Маринетт — это прекрасный способ развеяться. Тем более с Нуаром. И пусть они каждый день как герои делали то же самое, но Ледибаг бы он этого никогда не предложил и это бы не походило на эдакое… свидание? — Ну, если рыцарь сумеет помочь, то с удовольствием, — отвечает она, замечая, как радостью озаряется лицо Кота после этих слов. Он поудобнее устраивается на диванчике, лёжа на спине и сложив руки замочком на животе, будто на приёме у какого-то психолога из фильмов лежит. — Рассказывай, с чем у тебя проблемы, — даёт отмашку он. Маринетт переводит взгляд на учебник, вздыхает. И принимается зачитывать всё. Когда с консервацией, реакциями продуктов питания на воздействующие на них внешние факторы и окислением было покончено, часы перевалили за одиннадцать. Если бы ей пришлось разбираться со всем самой — к тому времени, как она что-либо бы поняла, за окном бы уже брезжил рассвет, так что на самом деле это потрясающий результат. Великолепный. Возможно, завтра на устном ответе она даже сможет выдавить из себя несколько осмысленных и разумных предложений. Только перед Нуаром теперь стыдно. Он битый час провозился с ней, хотя и у самого наверняка были и свои дела, свои уроки (они как герои давно уже знали, что оба учатся в лицее), и вместо того, чтобы заниматься, он разжёвывал ей какую-то элементарную информацию. О боже, а если у него теперь проблемы с учёбой из-за неё будут? Завалит тест? Останется на второй год? А потом и вовсе не сможет в выбранный университет поступить? А если она разрушила его жизнь?! — Принцесса? — Маринетт вздрагивает, выпадая из своих переживаний, заслышав взволнованный голос Кота. Наверное, заметил, что она куда-то глубоко погрузилась. — Не переживай, с моими уроками ты прекрасно завтра справишься, — мурлычет довольно он, и у неё только больше сердце сжимается от этого. — Я… — она поднимается из-за стола. — Спасибо тебе большое за это, ты правда прекрасный учитель, — подходит к тахте, замечая, как на его лице расплывается самодовольная ухмылка. — Но у тебя и самого же уроки есть, а теперь из-за меня ты не успеешь их сделать. Нуар только ещё больше ухмыляется на её слова. — Я польщён, что ты беспокоишься обо мне, принцесса, но все мои задания уже давно сделаны. Дюпен-Чен поднимает на него удивлённый взгляд. То есть… она не разрушила ему жизнь? Он не будет её ненавидеть и не останется на второй год?.. Ну хоть что-то хорошее. — Значит… тогда предложение о прогулке ещё в силе? — несмело спрашивает она, и Кот в ответ смеётся. — Конечно, — отвечает он, и Маринетт в ту же секунду кидается к шкафу, чтобы одеться во что-то тёплое, судя по тому, как мёрзли её неприкрытые костюмом щёки, в обычной одежде на ветру она совсем задубеет. Переобувшись и накинув на себя длинное драповое пальто, она кивает Нуару: — Я готова, — и они направляются к выходу. Лишь бы родители не проснулись и не обнаружили её пропажу, иначе несдобровать. Забравшись первым на крышу, Кот галантно подаёт ей руку, и Маринетт, сдавленно хихикнув, принимает его помощь. Ей немного страшно и чуждо, никакого костюма и сил Ледибаг с ней сейчас нет, а Тикки остаётся дома и случись что — сама она себе не поможет, приходится полагаться только на Нуара. Но ведь он её обязательно защитит? — Куда направимся? — спрашивает он, доставая из-за пояса жезл. Дюпен-Чен неопределённо пожимает плечами. Нужно куда-то, где мало людей и их не смогут заметить и тем более — сфотографировать, но в то же время, в хоть сколько-то романтическое место. Не то чтобы она думала, что это свидание… Хотя чего отнекиваться, она хотела, чтобы эта прогулка стала свиданием. После нескольких секунд тишины Нуар отвечает сам: — Бывала когда-нибудь на самой верхушке Эйфелевой башни? «Бывала, и не раз», — мысленно отвечает Маринетт, но вслух этого сказать, конечно же, не может. И в конце концов, она никогда не была там ночью. — Никогда, — говорит она, и Кот, улыбнувшись в ответ, снова протягивает ей руку. — Тогда держись крепче, принцесса, — она хватается за протянутую ладонь, и Нуар порывисто прижимает её за талию к себе, это так неожиданно и резко, что буквально выбивает из неё дух — конечно, только так она и сможет с ним «прогуляться» по крышам и это было предсказуемо, но от осознания легче не становится. Помимо этого, на самом деле приходится обхватить его руками и прижаться самой — и хорошо, что он теперь её держит, иначе колени бы точно подкосились. Получив от Дюпен-Чен кивок в знак готовности, Кот спрыгивает вниз, на лету удлиняя жезл и отталкиваясь им от земли, прыгает на соседнюю крышу. Холодный ветер закладывает Маринетт уши и щиплет, заставляя щуриться, глаза. Нуар держит её крепко, и от полёта совсем не страшно, его суперсила и геройская забота не позволят уронить или как-то ей навредить, за это она спокойна, и постепенно пытается открыть глаза. Маринетт не впервой летать или прыгать над парижскими крышами, не впервой делать это в объятьях Нуара (хоть и подавляющее большинство таких случаев было для того, чтобы спастись от акумы), и даже не впервой в своём гражданском облике — ту историю с Натаниэлем она всё ещё хорошо помнит. Но сейчас она не Ледибаг и ни одному из них не угрожает опасность, сейчас она обвивает его руками за шею и ощущает, что он обнимает её за талию и прижимает к себе, чтобы удержать. Сейчас вечерний Париж горит огнями, ветер развевает её хвостики и щипает щёки, от Нуара пахнет какими-то смутно знакомыми духами, и даже сквозь костюм она почти может чувствовать тепло его тела. Это так непохоже на все остальные разы их совместных забегов, что сердце щемит только от одного этого осознания. — Не страшно? — спрашивает Кот достаточно громко для того, чтобы она услышала за свистом ветра, и Маринетт качает головой, отвечая ему шёпотом куда-то в шею: — Нет, — потому что знает: он услышит любой звук. Нуар после этого слегка передёргивается и сжимает её крепче. До Эйфелевой башни путь достаточно долгий, но для неё он пролетает за несколько мгновений: только спрыгнули с балкона, и вот уже Нуар в два прыжка пересекает мост через Сену и бежит вдоль набережной, прячась в тени деревьев, добегает до башни, и её подсветка миллионами огней слепит глаза. — И как мы на неё заберёмся? — уточняет Маринетт, неохотно отпуская Кота, руки от напряжения начинают уже затекать. Ночью башня не работает, и в том, удлиняется ли магический жезл на триста метров, она несколько сомневается — в боях возможности проверить ещё не представлялось. — Увидишь, — только и отвечает Нуар, как обычно загадочно усмехнувшись, и покрепче перехватывает девушку одной рукой, схватившись за удлиняющийся жезл второй. Дюпен-Чен снова в него вцепляется мёртвой хваткой. На триста метров жезла всё же хватает. Нуар не останавливается ни на второй, ни на третьей платформе, вопреки всем законам физики (хотя какие законы, когда речь идёт о супергеройской магии) опёртое о землю оружие не теряет равновесия и не заваливается, продолжая поднимать их вверх. Смотреть на башню из-за слепящих огней становится физически больно, вниз — страшно, всё-таки йо-йо казалось более надёжным и устойчивым средством передвижения, так что Маринетт снова зажмуривается. До тех пор, пока Кот не перепрыгивает на купол последнего уровня, от которого отходит радиомачта, и Дюпен-Чен не чувствует под собой долгожданную опору. — Можешь уже отпустить, — со смешком говорит Нуар, когда через несколько секунд после приземления Маринетт и не думает убирать руки. И не столько потому, что делать это действительно не хочется, сколько потому, что без опоры страшно. — Я держу. И после этих слов она всё-таки Кота отпускает и с опаской принимается осматриваться. Купол под ногами покатый, но достаточно большой, чтобы удобно вдвоём расположиться даже с одной стороны, и если не смотреть на антенну, то яркость огней не кажется такой ужасающей и не режет глаза. Если бы ещё вся башня не пошатывалась едва заметно от ветра — можно было бы вообще забыть о страхе. Но стоит Маринетт перевести взгляд за пределы башни, туда, где простирается под ногами ночной город, как она забывает обо всех страхах и опасениях. Города как такового там в темноте не разглядеть, не разберёшь домов, магазинов и парков, но сотни тысяч огней горят вокруг ярче, чем сама башня. И пусть звёзд над головой не видно, вот они все, здесь, упали на землю витринами магазинов, уличными фонарями, фарами машин и окнами домов, светятся-перемигиваются всеми оттенками золотого, как океан светлячков в ночи. — Как красиво, — говорит на одном выдохе Маринетт и правой рукой цепляется в руку Нуара у себя на талии. Если ради чего и стоило забираться на такую высоту — то только ради потрясающего вида. В пылу битвы обычно нет времени смотреть по сторонам и наслаждаться пейзажами и окружением, и на патрулях в первую очередь приходится высматривать преступников, а не красоты. — Да, — отвечает ей Нуар куда-то в волосы, — очень. От его голоса, звучащего так близко и интимно-нежно, у неё по коже пробегают мурашки (или это всё-таки от морозного ветра?) и подкашиваются колени. Так что, недолго думая, Дюпен-Чен утягивает Кота за собой сесть, всё-таки устойчивей и не так страшно. — Спасибо за это, — говорит она, прижимаясь спиной к его груди — так намного теплее. — Всегда мечтала посмотреть на город с такой высоты. И пусть она видела его не раз, но никогда по-настоящему не смотрела. — Разве исполнять желания принцесс не обязанность доблестных рыцарей? — спрашивает со смешком Нуар, и Маринетт чувствует, как он обхватывает её второй рукой, и от этого жеста ей хочется окаменеть и сидеть так до скончания веков. — Конечно, — смеётся она и льнёт, прижимается ещё ближе. Ветер их обдувает морозный, от которого бы спрятаться дома за чашкой чая — но за один этот момент близости она обменяла бы все свои тёплые дни. Маринетт чуть приподнимается, глядя на Кота: взгляд его направлен куда-то вдаль и лицо не выражает никаких мыслей, только расслабленность и спокойствие, и, боясь пожалеть о своём решении, она шепчет, быстро и неразборчиво: — Нуар, — и когда он поворачивает на неё голову — порывисто тянется к его лицу. Губы у него холодные и шершавые, и это не назвать настоящим поцелуем — детское прижатие губ к чужим губам, невинный затянувшийся «чмок», не то, о чём она мечтала ночами и тайно надеялась, не захватывающе и страстно, и Нуар на её действия никак не отвечает, только стискивает её крепче в руках; но и не отстраняется. И для первого шага этого пока что достаточно. Она достаточно смогла продемонстрировать свои чувства, чтобы он всё понял? Достаточно дала понять, чего она хочет и на что надеется? Если она была права, и Нуар чувствует то же самое — он поймёт и рано или поздно ответит. Когда Маринетт отворачивается обратно, они не говорят друг другу ни слова, ведь и так всё понятно, правда? Город под её ногами сияет золотыми огнями, румянец на щеках от холода и смущениями полыхает огнём, а крепкие объятья согревают лучше любого драпового пальто.