Цвет твоих чувств

Нормальные семьи Рождество встречают вместе, в шумной компании родственников за большим обеденным столом, набитым едой до краёв, обязательно с запечённой птицей и рождественским поленом на десерт. На столе перед Адрианом — скромный диетический ужин с нежирным мясом, богатый витаминами и клетчаткой, с необходимым минимумом жиров и без единого кусочка вредной для фигуры модели выпечки. И в столовой он, конечно же, один. Отец на каком-то важном рождественском корпоративе — настолько важном, что даже требовал его личного присутствия, Натали и Горилла на заслуженном выходном, в доме сейчас одна только горничная, которой не посчастливилось получить смену на праздник. И Адриан. Адриан, конечно же, здесь всегда. Покончив с ужином, он медленно поднимается из-за стола и возвращается к себе, торопиться Агресту некуда — патруля сегодня тоже нет. Семья у Ледибаг наверняка более традиционная, чем у него. Плагг в комнате с периодичностью в несколько секунд переключает каналы по телевизору, Адриан прислушивается, надеясь выцепить что-то интересное, но там мелькают только набившие оскомину рождественские фильмы, которые он уже может цитировать по памяти (на трёх одновременно Кевин остаётся один дома, на другом Гринч похищает Рождество, на ещё одном воспитанный рождественским эльфом парень ищет отца), и никаких новостей. Нападений акумы тоже никаких, как будто у одного Адриана в этот день настроение ни к чёрту или даже Бражник устроил себе семейные каникулы. Квами продолжает переключать каналы неизвестно по какому кругу и причитать себе под нос, что люди разучились снимать фильмы; Адриан — лежать на кровати, уткнувшись лицом в подушку. Из друзей никто не пишет, Алья и Нино разъехались со своими семьями на праздники, им не до переписок, Маринетт тоже молчит, наверняка уже отмечает с родителями. Адриан впервые за долгое время снова чувствует себя никому не нужным. — Хватит уже вздыхать, не слышно из-за тебя ничего, — бурчит Плагг, останавливаясь на какой-то кулинарной передаче, где учат готовить рождественскую утку с каштанами, и делая громче — настолько, что начините утку через брюшко яблоками и предварительно запечёнными и очищенными каштанами заменяет Адриану собственные мысли. — Я не вздыхаю, — вяло отпирается он чисто для виду, потому что ну вздохнул пару раз громко, подумаешь. — Вздыхаешь. Иди Маринетт своей позвони, успокойся. Адриан вздыхает ещё раз — Плагг делает на пару делений громче. — Я не хочу её отвлекать. — Зашейте брюшко или сколите зубочистками, мы возьмём зубочистки, от них потом легче избавиться. — А меня ты отвлекать хочешь? — судя по звуку голоса, квами даже не поворачивает на него головы, продолжая пялиться в телевизор. — От чего я тебя отвлекаю? — Агрест приподнимается, чтобы удобнее было разговаривать, и возмущённо добавляет: — Ты утку даже не ешь. — Откуда ты знаешь, что я ем? — фырчит в ответ квами, и Адриан не сдерживает смешок. Действительно, откуда ему знать, они же последние несколько месяцев не вместе прожили. И в конце концов, утка не воняет — значит, Плаггу совершенно точно не по вкусу, чтобы понять это хватит и пары дней общения. Махнув на него рукой, Адриан падает обратно на кровать. Может, и в самом деле если не позвонить, то хотя бы написать Маринетт, узнать, как она проводит вечер и всё ли в порядке. Но взяв в руки телефон, он замечает: в сети она была четыре часа назад, значит, не заметит сообщение и не ответит, какой смысл тогда писать. Агрест снова откладывает телефон, продержав его в руках несколько секунд, и вздыхает. Сначала выпекайте утку в рукаве в разогретой до 200 градусов духовке два часа… — Плагг? — зовёт он, когда в голове начинает вырисовываться не особо хорошая идея, но квами намеренно не отвечает — обижен. — Она ведь рада будет видеть Нуара? — Ещё бы, — хмыкает тот, даже ему это понятно, не надо обладать огромным умом, чтобы понимать чувства влюблённых девиц. — Тогда ты не против, если мы заглянем к ней? Чисто поздравить с праздником, — добавляет быстро Адриан, потому что знает: Плаггу эти встречи уже жуть как надоели, и трансформироваться надолго в выходной день он не захочет. Квами молчит. Адриан узнаёт, что потом рукав надо снять и выпекать ещё час при меньшем огне. — Против, но ты не отстанешь, — вздыхает на этот раз уже Плагг и выключает телевизор, погружая комнату в долгожданную тишину. — Но ты потом накормишь меня уткой. Я запомнил рецепт. Произнося слова трансформации, Агрест посмеивается и надеется, что к возвращению квами об этом забудет: запечённой уткой не кормили даже Адриана и по его просьбе делать её не будут. Но Плаггу об этом лучше не знать. На улице морозно, но бесснежно, людей больше обычного и изо всех сторон доносится разномастная музыка — Нуару это мешает ориентироваться, но до дома Дюпен-Чен он добраться может чисто на одной интуиции. Он запрыгивает на крышу, подходит к люку и прислушивается, но из комнаты не раздаётся никаких звуков — Маринетт там нет. Что ему делать теперь? Вернуться домой ни с чем или подождать её здесь? Хотя на улице холодно, и он быстрее отморозит себе уши; может, постучать? Маловероятно, что она с другого этажа услышит стук, но, может быть, хоть какой-то его отголосок и поймёт. Не через парадную дверь же ему заходить. Нуар тянется к люку и с удивлением натыкается на привязанную к ручке бумажку — и, потянув за неё, замечает, что дверца не закрыта на замок. Она… ждала его? Повышенная чувствительность позволяет ему понять, что на листе что-то написано, ручка несильно продавила бумагу, но различить своими силами, что именно, не может — он даже не понимает, где у листа верх, а где низ. Снять трансформацию и попросить Плагга прочитать? Так его обратно потом не загонишь. Кот откидывает записку, открыт люк явно для него, и там скорее всего сказано заходить, он так и сделает. В противном случае, соврёт, что никакой записки не было, мало ли, ветер унёс. В комнате благодаря приглушённым внешним звукам отчётливо слышно смех и голоса с нижнего этажа, Маринетт и её родители ужинают (на долю секунды сердце Адриана пронзает иголочка зависти). Пахнет чем-то печёным, Нуар искренне надеется, что не уткой. Он устраивается на кровати, свесив ноги на лестницу, готовый сорваться в любой момент, если зайдёт кто-то, помимо девушки, и проходит около двадцати минут, прежде, чем люк наконец распахивается. Сквозняком сразу доносит её запах, и Кот неосознанно улыбается. — Добрый вечер, принцесса. — Маринетт порывисто вздыхает и быстро преодолевает последние ступеньки, громко захлопнув за собой люк. — Нуар? — спрашивает удивлённо она, и её испуганно затрепетавшее сердце начинает понемногу успокаиваться. — Я же написала, постучал бы куда-нибудь, я бы услышала и пришла. Так вот что там было. Мог и не сидеть зря, а позвать её. — Не хотел отвлекать, — бессовестно врёт он и спрыгивает к девушке вниз. Расстояние между ними сокращается до интимно близкого, Нуар осторожно касается пальцами её щеки. — С Рождеством. — С Рождеством, — заторможено отвечает она и поддаётся на прикосновение, прижимаясь ещё ближе, плотнее; и вздрагивает. — Чуть не забыла! — отходит к столу и открывает один из ящиков. — Это тебе. Нуар протягивает руки в её сторону, не особо понимая, что именно она делает и даёт, Дюпен-Чен вкладывает в них небольшой свёрток, обёрнутый плотной бумагой. Она… сделала ему подарок? — Маринетт… — на выдохе поражённо тянет он и слышит, как подскакивает её сердце — он редко звал её по имени, и для девушки это намного более интимно, чем любое ласковое прозвище. — Не надо было. Я тебе ничего не… — Ничего страшного, — ласково перебивает она, и в голосе слышна такая неподдельная теплота и улыбка, что Нуару от самого себя становится тошно. Он как-то забыл, что на праздники нормальные люди дарят подарки — ему последние пару лет не дарили — и даже не подумал подарить что-то ей… — Просто хотелось сделать приятное моему… котику. — Парню. Она точно хотела сказать «парню». — Открой. Неуверенно раскрывая упаковку, Нуар чувствует себя самым тупым котиком в мире, потому что только идиот не додумался бы сделать подарок на Рождество своей недо-почти-что-девушке, и пытается молчаливо проглотить горечь этого осознания. В его руках что-то невероятно мягкое, тёплое и вязаное, и при распрямлении концы падают вниз; Нуар осторожно, чтобы не зацепить когтями, ощупывает подушечками пальцев крупную вязку. — Я заметила, что ты мёрзнешь, — говорит Маринетт, медленно утягивая из его рук вещь. Коготь неудачно цепляет пряжу. Нуар даже не успевает задуматься о том, когда именно она могла это заметить. — И подумала, что… ну, тебе понравится, и связала. — Голос у неё неуверенный и мило-смущённый, Дюпен-Чен своими руками закидывает ему на шею шарф, обматывает вокруг неё сначала один конец, затем другой и долго ещё поправляет, чтобы сидел как можно лучше. — Всё-таки он недостаточно изумрудный для твоих глаз. У Маринетт тон строжайшего критика, и своей работой она, кажется, не совсем довольна. Но Нуар опускает голову, зарываясь подбородком в шарф, втягивает носом запах, которым тот пропитался от её рук, и крутит между пальцами кисточку на конце. Изумрудный, значит? Под цвет его глаз? — Нет, он прекрасен, принцесса. Спасибо, — он наклоняется и даже без каких-либо раздумий и моральных терзаний целует её. Губы Дюпен-Чен едва заметно подрагивают. Нуар всё ещё слишком неуверенный в себе, но не зря же он вечера проводил за разными обучающими статьями в интернете. Тепло. И мягко. И от шерстяного шарфа, и от рук Маринетт, обхватившей его за плечи, и от переполнявших грудь чувств. Вообще-то, Адриан планировал заскочить на пару минут, перекинуться парой слов с поздравлениями и с чистой совестью вернуться домой, чтобы ни девушке не мешать, ни Плагга не напрягать, но… Но. Извечное мешающее «но». Сейчас даже задуматься не получается о том, чтобы уйти, и вместо этого он садится на тахту, похлопав рядом с собой по мебели ладонью, приглашая Маринетт сесть рядом, разматывает шарф, потому что очень быстро это тепло превращается в жарко, но оставляет его висеть на плечах. Снять эту прелесть он теперь не в состоянии. — Как день прошёл? — по уже выработанной привычке спрашивает Нуар, и она забирается на тахту с ногами, кладёт голову ему на плечо (от постоянной близости её дыхания Кот нервно сглатывает) и устало отвечает: — В пекарне завал был, еле справились. — Что и не удивительно, с учётом того, какой сегодня день. — Отец два раза с кем-то ругался, ненавижу это, — она прижимается ближе, обхватывая его за руку и переплетая их пальцы — кажется, из них двоих только он боялся, как бы не поранить её когтями. — Удачно хоть всё разрешилось? — спрашивает Нуар, сжимая руку крепче. Маринетт уставшая и вымотанная, и хоть какая-то поддержка ей точно нужна. — Вроде бы да, — она неопределённо пожимает плечами. — А у тебя как? Что родители? У Нуара были отец и мать, оба карьеристы, редко общающиеся с ним, у него был небольшой дом в центре, кучка неплохих друзей и много выдуманных или переделанных историй. Рассказывать что-то нужно было, но максимально обезличено. Нуар был обычным со своими обычными подростковыми проблемами. — Уехали по работе, — отвечает он и почти не врёт. — И ты… один весь день? — с грустью в голосе интересуется Дюпен-Чен. Она со своими замечательными родителями никогда не бывает одинока, ей тяжело это понять и принять. Но Кот в ответ усмехается, повернув голову и чмокнув её в макушку. — Теперь нет, — отвечает он под аккомпанемент учащённо забившегося девичьего сердца. Разговор переходит на что-то нейтральное и повседневное, Маринетт утягивает его за собой лечь, хотя места там для двоих катастрофически мало, так что не повернуться, не развернуться лишний раз. Но когда девушка утыкается ему в шею, зацепив носом колокольчик, поворачиваться куда-либо ему уже совсем не хочется, и Нуар дышать иной раз боится, чтобы ей не помешать. А она продолжает рассказывать об отдыхающей подруге и её сумасшедших фотографиях с горнолыжного курорта, заданной на каникулы тонне литературы и последнем концерте Джаггеда Стоуна, на который не смогла попасть (он усиленно делает вид, что слышит об этом впервые) — и голос её вибрациями проникает под самую кожу и мурашками расходится по спине из-за такой близости. Родители Маринетт не спят, Кот слышит их негромкие переговоры и включённый телевизор, так что вообще ситуация немного опасная: если кто-то зайдёт, он просто не успеет незаметно выскочить из комнаты. Но беспокоиться об этом почему-то не получается. И время тянется размеренно и спокойно, и Дюпен-Чен периодически неосознанно стукает ногтем по колокольчику, его этот, казалось бы, отвлекающий звук как-то успокаивает. В голову Нуару приходит неожиданно глупая и болезненная идея. Он сможет отплатить ей за подарок и сделать хоть что-то похожее на ответный, стоит только постараться самому это перетерпеть и выдержать. — Сколько сейчас времени? — спрашивает он, и девушка, очень мило побухтев о том, что всё-то ему нужно знать, нехотя поднимается за телефоном. Нуар чувствует резкий холод и неуютную пустоту. — Половина двенадцатого, — отвечает она, возвращаясь обратно, но сделать ей этого Кот не даёт, сам подскакивает с места; шарф сползает с плеча. Отлично, они как раз прекрасно успевают. — Одевайся, принцесса, мы идём смотреть фейерверки. На площади Согласия каждое Рождество устраивают в полночь богатое и красивое представление, он как-то раз в детстве приходил туда с мамой, когда отца на праздники не было и никто за ними не следил и не указывал, куда выходить, а куда — нет. Адриан на всю дальнейшую жизнь запомнил ту красоту, а уж если места выбрать на какой-нибудь крыше поближе, это должно быть прекрасно. Маринетт понравится. — Фейер?.. — переспрашивает достаточно громко она, но тут же себя одёргивает, чтобы никто не услышал. — Нуар, меня могут хватиться родители, мы обычно с ними смотрим. — Скажи им, что ты устала и пойдёшь раньше спать, — Кот подталкивает её в спину к выходу. — Давай же, я хоть смогу подарить тебе лучшие места. Дюпен-Чен посмеивается, но послушно спускается вниз к родителям, а назад уже возвращается максимально тихо, запирает люк в комнату на щеколду и идёт накидывать сверху тёплую одежду. Нуар заматывает шею шарфом и завязывает его, чтобы не раскрывался во время прыжков на ветру; Маринетт захватывает с собой одеяло. Чтобы сидеть не холодно было. На улице достаточно морозно и громко, основной шум как раз идёт со стороны Елисейских полей, их места назначения, и существенно облегчает ориентацию. До площади — всего ничего, придерживаться Сены с левой стороны, преодолеть Лувр, Пале-Рояль и сад Тюильри (максимально далеко от больших дорог и ни в коем случае не по земле), и гудящая площадь прямо перед ними. Нуар останавливается, вспоминая, какие здесь есть вокруг здания поближе и повыше, где можно будет скрыться от посторонних глаз. Ближайшие дома на достаточно большом расстоянии, и рядом с ними фейерверки точно запускать не будут, но не на обелиск же посреди площади лезть? Так что Кот запрыгивает на одно из этих зданий, в любом случае будет ближе и свободнее, чем внизу в толпе. Если бы ещё крыша была менее покатой. Маринетт расстилает своё одеяло и устраивается под боком у севшего рядом Нуара — он старается сдержать смех и излишнюю нервозность, он ещё прекрасно помнит, какие у неё там мечты насчёт ночных парижских крыш. — А с тобой… всё нормально будет? — спрашивает обеспокоенно она спустя время. — Это же громко. — Не переживай, — отвечает с улыбкой он, хотя сам в своих словах не уверен. Излишне громкие звуки — его слабость, даже большая, чем слепота, но перетерпеть несколько минут он сможет. Должен. И как никогда ошибается. Первый взрыв своей резкостью, громогласностью и болью заставляет Нуара скорчиться и схватиться руками за голову, а Маринетт — испуганно отпрянуть. — Нуар, эй… — она кладёт руку ему на плечо, но Кот этого прикосновения даже почти не ощущает и голоса не слышит, его голова пульсирует болью в такт взрывам, они заглушают всё остальное: и удары собственного сердца, и обожаемый запах девушки. — Может, пойдём?.. О, он бы с радостью ушёл куда подальше, но не может, потому что не слышит ничего, потому что потерян в пространстве и даже не в состоянии сейчас определить, где лево, а где право. Глупая была идея, идиотская, почему он вообще думал, что сможет это выдержать, если фейерверков несколько лет не слышал вблизи? Думать перед тем, как делать, он так и не научился. Взрывается новый заряд, Кот впивается ногтями в голову, со всей силы закрывая уши, но это нисколько не помогает. — Нуар, ну же, — будь он немного в более хорошем состоянии, то расслышал бы страх и панику в её голосе. — Я не смогу, — шипит он, хотя даже не знает, сказал ли вслух и достаточно ли громко — не может разобрать собственный голос. Его распирает, раздирает изнутри от беспомощности и ужаса, заставляет сжиматься сильнее и бояться даже пошевелиться. Последний раз голова у него так разрывалась, когда Адриан впервые трансформировался и не мог выдержать свои новые силы, но тогда он мог хотя бы это всё прекратить, а сейчас… За грохотом в голове Нуар отчётливо ощущает, как магическое кольцо жжёт ему палец. Всего-то и надо, что снять его — и слух пропадёт, и боли никакой не будет, закончится весь этот ужас, и он сможет наконец-то хотя бы нормально вздохнуть. С этой силой он встать и уйти не сможет, без неё — тоже, но пусть хоть громкость звуков приглушится, он не выдержит больше. Нуар убирает руки, всё равно нет смысла пытаться закрыться, и замирает, уткнувшись лбом в прохладное мягкое одеяло, ткань которого нещадно и бессознательно дерут когти. Снять кольцо, нужно всего лишь снять кольцо. Но не успевает он даже потянуться к талисману дрожащими пальцами, как чувствует на себе нежные девичьи руки — не через ткань магического костюма, а на открытой голове, Маринетт касается его осторожно и притягивает к себе, прижимает и закрывает своими руками его уши. Нуар забывает, как дышать. Ему это не помогает, совсем нет, взрывы всё так же оглушительно громки, а его голова — болезненно хрупка, но теперь из-за такой близости он слышит биение её сердца, заходящегося слишком быстро, и чувствует любимый — дорогой, приятный, сводящий с ума — запах. И расслабляется, позволяя себе раствориться в ней. Разжимаются сжатые кулаки, кольцо перестаёт обжигать. Взрывы отходят на второй план. — Посмотри хотя бы на фейерверки, — говорит Нуар, хотя собственный голос всё ещё где-то далеко и собственным совсем не кажется. Из-за него она так ничего толком не увидит и не насладится, хотел как лучше, а на самом деле всё испортил. — Я смотрю, — но её голос, надломанный и испуганный, звучит чётче всего остального. — Они прекрасны, Нуар. Кот утыкается Маринетт в шею и глубоко вздыхает. Боже, он только что чуть не снял трансформацию при ней и не выдал себя, был на таком опасном волоске от полного краха, и она сама же его спасла. Заметила, что он тянулся к кольцу? Защитила тайну личности? Невероятное везение. Взрывы прекращаются с последним особо громким и выбивающим у него дух. Радостная гуляющая толпа потихоньку начинает расходиться, у Маринетт выравнивается пульс, а у Нуара наконец стихает шум в голове — но отстраняться он не спешит. — На 14 июля мы не пойдём, — вздыхает он и слышит, как Дюпен-Чен тихо смеётся — отличный знак, может, не будет себя винить в том, в чём виноват он. Испортил к чертям день. — Так уж и быть, я переживу, — отвечает со смешком она, но тут же серьёзнеет: — Пойдём домой? Звучит так, будто у них один дом на двоих, но Нуар серьёзно кивает и нехотя отстраняется, трясёт головой, избавляясь от остатков наваждения, и клацает по жезлу. Ориентироваться всё ещё тяжело, но путь недолгий и хорошо известный, от того же Марсового Поля он бы уже не добрался. На крыше собственного дома Маринетт неуверенно жмётся, дважды зачем-то поправляет ему шарф и, очевидно, совершенно не хочет расставаться. В голову Нуару приходит очередная идиотская и недостаточно обдуманная идея, за которую Плагг потом снимет с него шкуру. — Эй, принцесса, — тянет он, тыкая пальцем её левый хвостик, — отпустишь, даже не накормив? — Дюпен-Чен смеётся и с беззлобным «Тебе лишь бы пожрать» разворачивается к люку, потянув Кота за собой. Отца не будет ещё как минимум несколько часов и до утра он точно в комнату сына заглядывать не будет, больше в доме заметить его отсутствие некому, и если вернуться ранним утром — всё будет отлично. Нуар загладит свою вину из-за неудачного «свидания» и отсутствия подарка, а также скрасит своё одиночество, Маринетт получит исполнение одного из своих фикрайтерских пунктов в виде разговора всю ночь напролёт. И наконец все в эту рождественскую ночь будут счастливы.