Цвет твоих чувств

Нуар не видит? — Ч-что? — Ей послышалось? Это шутка? Дурацкая шутка из раздела «Ой, я такой слепой, что не могу заметить твоих чувств», и сейчас он ухмыльнётся тому, как глупо она на это повелась, как обычно делает? — Неподходящее время для шуток, Нуар, — говорит строго она, почти справившись с первым недоумением и эмоциями, и только подрагивающий голос выдаёт волнение. — Ты мог умереть, закрывая меня, и смешного в этом нет ничего! — Я и не шучу, я слеп уже несколько лет, — отвечает он, снова улыбаясь, но совсем не так, как должен был. Одними уголками губ, и рассмотреть эту неловкую улыбку невероятно сложно, она бы и не заметила, если бы не знала наизусть каждую эмоцию на его лице. Нуар отпускает многострадальное йо-йо, и оно падает на черепицу к его ногам. — Т-ты… вообще ничего не в-видишь?.. — голос Ледибаг теперь дрожит настолько ощутимо, что она удивляется, как Кот в принципе сумел понять её вопрос. — Вообще. Не видит. Кот Нуар ничего не видит. Кот Нуар — слепой. Герой Парижа, вот уже несколько месяцев безукоризненно защищающий город от полчищ злодеев и преступников, всё это время был слепым. И насколько же слепой была она, раз не смогла это заметить?! Сотня деталей пазла складывается у Ледибаг в голове воедино. То, что он часто спрашивал у неё что-то, что мог увидеть сам. Что на людей почти не смотрел. Что замирал частенько, прислушиваясь ко всем окружающим звукам. Что дальтонизмом этим своим оправдался, а она ведь, дура, повелась, даже не задумалась, что это может быть глупая придуманная на ходу отмазка. Все его заминки во время боёв теперь обретают смысл, он не мог определять предметы, о которых она говорила, потому что вовсе не видел их; он не понимал её команды только потому, что даже представить не мог, что находится вокруг них и куда она указывала взглядом. О боже, он сражался всё это время, просто ориентируясь на слух. На суперслух, вернее, — и теперь становилось совершенно ясно, зачем этот слух ему был дан. Он прикрывал её, принимал на себя предназначавшиеся ей удары, защищал, ни разу не дал повода усомниться в своих силах и способностях, и всё это время даже не мог её видеть. Нуар всё это время был слепым, прямо как… — А-а… — Она быстро захлопывает рот, молясь, чтобы Кот не понял, что она пыталась сказать. Чьё имя произнести. Нет, не может этого быть. Мало ли в Париже незрячих, мало ли в Париже незрячих зеленоглазых блондинов, тем более, он наверняка будет всё отрицать, если она спросит напрямую. Существует ли какая-то ассоциация незрячих парижан, база данных, где можно найти списки всех слепых по возрасту и характеристикам? Так, чтобы можно было отфильтровать: лицеист, богатый, светлые волосы, зелёные глаза, место жительства где-то в центре… Господи, нет. Это точно Адриан. Потому что они знакомы как люди — Нуар (Адриан) и Маринетт, он сам это вот недавно признал, и это последняя точка в её рассуждениях. Незрячих знакомых у неё больше нет. И никакие базы данных не нужны для того, чтобы это понять. Ледибаг могла бы и раньше всё осознать, если бы хоть задумалась над тем, чтобы сопоставить такие очевидные факты. Ей было известно слишком много личной информации о Нуаре — пусть она и пыталась отгородиться от этих знаний и не нарушать секретность, а он часто кое-где привирал, но всё это время и в голову не приходило сопоставить этих двух парней воедино. В конце концов, их поведение просто разительно отличалось, и Адриан не видел. Ну не могла она предположить, что и Нуар тоже — за исключением мелких незначительных деталей, он не давал повода об этом задуматься! Он ведь… так умело всё скрывал, что сама она бы никогда и не заметила, и даже сейчас, после этого признания, не может до конца осознать и поверить. Неужели это Адриан сражается рядом с ней в полной темноте уже несколько месяцев и настолько умело скрывает свою проблему? Тот Адриан, который смущённо улыбается ей по утрам в лицее и называет единственной близкой подругой, который чудесно играет на фортепиано и пересчитывает всеми частями тела каждый угол на своём пути. Это Адриан приходит к ней по вечерам и остаётся по несколько часов, это Адриана она обнимает и целует втайне от окружающих, это Адриан заставляет её чувствовать себя самым счастливым человеком на земле, это… — Боже мой… — произносит Ледибаг на выдохе, когда полученная информация наконец укладывается в голове. Это он. Но Нуар (Адриан, напоминает она себе, Адриан, Адриан, Адриан) воспринимает её реакцию по-своему. — Теперь твоё мнение обо мне изменится, — говорит он не с вопросительной интонацией, а будто будучи абсолютно в этом уверенным. — Поэтому и не говорил всё это время. Но почему сейчас?.. — Нет, — отвечает она, пытаясь придать голосу уверенности, — не изменится. Но на самом деле Ледибаг не знает, что и думать. Ей страшно, она растеряна и выбита из колеи, ни в каких даже самых смелых фантазиях не могла представить такое развитие событий. Не будь это Адриан — не знай она, что это Адриан — Нуар бы вырос в её глазах до уровня Эвереста, он ведь боролся всё это время как зрячий и ни на секунду не дал в себе усомниться, защищал и оберегал её и весь город, но это Адриан… и её это пугает. — Ты помнишь, что я слышу ложь? — спрашивает он горько, и у неё сердце ухает куда-то вниз. — Ты слышишь только ускоренное сердцебиение, — говорит она уже почти спокойно, пытается взять себя в руки, откинуть в сторону неожиданно открывшуюся правду. — И не можешь определить, страх это или ложь. Кот усмехается — не верит. — Значит, ты боишься? — Боюсь, — признаётся она без раздумий. — За тебя. И это такая же чистая правда, как и то, что она шокирована от раскрытия его настоящей личности. Какие-то полгода назад Маринетт лично не знала ни одного незрячего человека и не могла себе представить, что это значит. Сейчас она знает, каково врезаться в каждый угол и прятать синяки на руках, заехать кому-то случайно рукой по лицу, сбивать со стола вещи только по незнанию, что они там стоят, и ходить без трости, придерживаясь рукой за стеночку. Она ни за что не назвала бы это недееспособностью, но это… уязвимость. У Нуара есть суперслух, нюх и чувствительность, но это не отменяет того факта, что перед опасностью он уязвим больше, чем она. И вдруг с ним из-за этого что-то случится? С Адрианом? Нуар кривится и цокает языком, складывает руки на груди и смотрит с негодованием ей в глаза — прямо в, мать их, глаза, совсем не как Адриан куда-то рассеяно вдаль, как он может это делать? — Нет. Даже не вздумай меня жалеть или как-то оберегать теперь, — тон настолько уверен и строг, что Ледибаг на несколько мгновений даже становится страшно. — Я прекрасно справлялся всё это время и без твоего сочувствия, не надо относиться ко мне по-особенному. — Но я и не собиралась, просто… — договорить ей не дают серёжки, отсчитывают последнюю оставшуюся минуту превращения. Теперь до дома она добраться наверняка не успеет. — Тебе пора. До завтра, Леди. — Нуар! — Она протягивает в каком-то отчаянии к нему руку, но Кот в один прыжок перемахивает соседний дом и скрывается в темноте ночи. Ледибаг нервно сглатывает, подвисает на несколько драгоценных секунд, не зная, что ей вообще теперь делать, и только потом наконец спохватывается и спрыгивает с крыши в какой-то тёмный, безлюдный переулок. Обратная трансформация не заставляет себя долго ждать. Уходя на патрули, Маринетт давно выработала у себя привычку готовиться к любым эксцессам, одеваться как на улицу и брать с собой печенье, пусть одежда её не была тёплая настолько, чтобы дойти до дома самостоятельно, но достаточно, чтобы переждать, пока квами восполнит энергию, и не замёрзнуть. Так что проблем с этим не было, проблемы были намного глубже и волновали её сильнее. Маринетт приваливается спиной к холодной каменной стене, закрывая лицо руками, и даже смотреть сейчас на свою квами боится. Во взгляде у неё наверняка будет осуждение, сколько раз она говорила и вдалбливала своей нерадивой влюблённой подопечной одну простую истину: тайну личности нарушать нельзя. Хоть убейся, но не вздумай спрашивать или заткни себе уши или Нуару рот, если он сам начнёт говорить. Маринетт, как бы ни хотелось обратного, её слушалась и ничего от Кота не требовала, даже будучи собой — девушкой, с которой он встречается, но по факту это был её прокол. Она на эмоциях предложила ему познакомиться обычными людьми — и непреднамеренно сузила круг претендентов до одного единственного. И всё это Тикки, конечно же, понимала и знала, и теперь от осуждения с её стороны никак не отвертеться. Но квами, как ни странно, молчит. Перелетает ей на плечо, осторожно касается лапкой головы. — Маринетт? Ты разочарована? Дюпен-Чен отводит от лица руки, поворачивает голову, встречаясь взглядом с большими обеспокоенными глазами, и не знает, что ответить. Разочарована? То, что она сейчас чувствует, это разочарование? — Я не знаю, — честно признаётся она. Пока не пройдёт первый шок, она даже примерно не сможет сказать, что чувствует. Пока не осознает всё в полной мере. Тикки самостоятельно ныряет в сумочку, достаёт печенье с половину её размера. — Он мог соврать, — говорит она, откусывая кусочек, и в ответ на недоумённый взгляд Маринетт добавляет: — Насчёт того, что вы знакомы. — Но зачем? Тикки пожимает плечами, проглатывая печенье. — На самом деле он не хотел признаваться своей девушке, что слеп, и тебе не мог этого сказать. — Но он же всё равно потом в этом признался! Квами на мгновение замирает, обдумывая эти слова, и всё же качает головой. — Тебе лучше забыть о том, что слышала. И не лезть в это дальше. — Она права, разумом Маринетт это прекрасно понимает, кто угодно может использовать это знание против них, начиная от Бражника, заканчивая безумными фанатами и пойманными ими преступниками, но всё же… — Нет, — качает она головой, — не лучше. Я же с ума сойду, если не узнаю наверняка. Хотя что тут узнавать, и так предельно ясно и предсказуемо, но даже если предположить, что о знакомстве он соврал… Одно подтверждение — всего лишь одно, и ей этого будет достаточно. Только что потом делать с этим знанием — Маринетт пока с трудом понимает. Тикки в молчании доедает печенье, и после трансформации они максимально незаметно возвращаются домой, поплутав окольными путями для верности. Ни морозный воздух, ни отсутствие собеседников мысли ей прояснить не помогают. Дома, уже готовясь ко сну, Дюпен-Чен нервно вышагивает из одного края комнаты в другой, пытаясь примириться с новостью, бросает взгляд на развешанные над столом плакаты и фотографии Кота Нуара. Он никогда по этому поводу ничего не говорил, тогда Маринетт думала, что он тактичный, теперь понимает — слепой. Опускается на тахту, чтобы перевести дух, и через секунду подрывается обратно — сколько вечеров она провела здесь в обнимку с Котом. С Адрианом. С Адрианом Агрестом, другом. Другом, который, как оказалось, давно её любит. Закрыв лицо руками, Маринетт с писком оседает прямо на пол. Как она могла этого не заметить? Это влюблённость в Нуара застила ей глаза и вскружила голову? Или Адриан просто так умело скрывался? Или она просто даже мысли не допускала, что может понравиться кому-то, кто никогда её не видел? Она ведь просто хотела поддерживать. Как друга с небольшими проблемами в общении. Как одноклассника, которому тяжело было поначалу привыкнуть к учебной жизни. А в итоге он в неё… А она не… — Маринетт. — Она поднимает голову, глядя на высунувшуюся с кровати сонную квами. — Ложись спать. Дюпен-Чен заторможено кивает и на автомате поднимается по лесенке наверх, скручивается калачиком в постели, но сна ни в одном глазу. Попробуй тут усни после такого открытия. Патруля завтра нет, но Нуар точно заглянет к ней в гости, и что же ей делать в таком случае? Как смотреть ему в глаза, зная всю эту правду? Тикки перелетает ей на плечо, утыкается мордочкой в шею, обнимая маленькими лапками. Ей бы стоило злиться и упрекать за неосторожность, уговаривать забыть обо всём или вовсе отдать камень чудес обратно мастеру Фу, она ведь подставляет под опасность не только себя и Адриана, а и вовсе весь город. Но вместо этого квами только устало вздыхает. — Ты любишь его? Маринетт в ответ молчит. Если бы она только знала… Почти всю ночь она не может заснуть, беспокойно ворочается, заставляя Тикки во сне хмуриться и каждый раз переползать к ней поближе, и прокручивает в голове весь прошедший день. Патруль, акума, этот роковой разговор с Нуаром, его неуверенность, осторожная улыбка и страх. Нуар редко бывает таким ранимым, но вот Адриан — Адриан такой очень часто, и вчерашняя картинка Нуара в голове накладывается на него. Сходятся вместе одинаковые улыбки, зачёсываются волосы, являя человеческие уши, и кошачьи глаза приобретают натуральный зелёный оттенок. Этот образ никак не выходит у Маринетт из головы, так что она закачивает на телефон первый попавшийся простенький редактор фотографий и выбирает два хоть примерно похожих фото. Адриан — модель, у него фотосессий много, и подобрать фото Нуара с похожим выражением и наклоном головы не составляет особого труда — позировать для фанатов и папарацци Кот обожал. С замиранием сердца Маринетт накладывает одно фото на другое, делает его полупрозрачным, чтобы рассмотреть оба. Форма головы, линия челюсти и размер носа, разрез глаз и линия роста волос накладываются один в один. Жаль только, что бровей за маской не видно, но общую картину они уже не изменят. Маринетт откидывает телефон и утыкается лицом в подушку. Такое подтверждение ей нужно было? Этого хватит, чтобы окончательно принять и осознать такой очевидный факт? Это уже не её домыслы, технику не обманешь, это не человеческое зрение, часто выдающее желаемое за действительное, это правда. Нуар — это Адриан. Адриан — это Нуар. Дюпен-Чен сжимает подушку в руках и крепко зажмуривается. Нет. Это ещё не показатель, нельзя ориентироваться только на это. Может… Может, у Адриана есть брат. Тоже потерявший зрение, ну мало ли в жизни совпадений. Засыпает она только под утро, и когда мама будит помочь в пекарне (на праздники клиентов всегда много, и её помощь очень нужна), Маринетт едва продирает глаза. Тикки обеспокоенно кружит вокруг, пока никто не видит, но так и не говорит ни слова. И весь день Дюпен-Чен только и может думать о том, что Нуар сегодня к ней придёт. Зайдёт как обычно проведать свою «принцессу», галантно поцелует ей руку, сгребёт в объятия, будет спрашивать, как у неё дела и настроение и — господи боже! — целовать будет не только руку. У Маринетт от волнения скачет сердце и из рук всё падает, потому что в её мыслях это всё делает Адриан, и это так странно, так чуждо, так неправильно… После очередного неудачно вытащенного из духовки пирога отец отправляет её обратно в комнату, чтобы ещё хуже не сделала, и только тогда она, закутавшись в одеяле, утомлённая своими мыслями и проделанной за день работой, смогла задремать. Поспать получается недолго из-за нервов, но по пробуждении, после какого-то мрачного и связанного с Нуаром сна, Маринетт понимает одно: она не может сейчас с ним встретиться. Если проведёт много времени рядом, то запросто может выдать свои чувства и волнение, раскроет, что знает, кто скрывается за маской и кто она сама такая, ей нужно время — больше времени, чтобы обдумать, как дальше быть. Но сейчас она только всё испортит. После долгого блуждания по комнате, уговоров Тикки уйти (на что та впервые в жизни не хотела соглашаться) и обрызгивания комнаты духами, чтобы скрыть её запах, в люк на крыше наконец галантно скребутся, и у Маринетт от страха замирает сердце. Она долго гипнотизирует взглядом щеколду. Может, просто не открывать? Он обидится и уйдёт? Нет, тогда он может подумать, будто с ней что-то случилось и самостоятельно вломиться, и объясниться она не сможет. Маринетт забирается на кровать и открывает люк, её лицо обдаёт порывом морозного воздуха, а глаза режет яркость улыбки Нуара — настолько, что отдаёт куда-то в сердце. — Добрый вечер, принцесса, — говорит он, заигрывающе подмигнув. Маринетт кусает губу и нервно вцепляется пальцами в дверцу люка. Её мозг наотрез отказывается видеть Нуара, вырисовывая вместо него Адриана, говорящего таким тоном такие слова. Почему она никогда раньше не замечала, как похожи их голоса?.. — Привет, Кот, — с трудом отвечает она, не сдвинувшись с места и не давая ему пройти. Кот, это Кот, не Адриан. Кот. Нуар замирает неподвижно на несколько мгновений, склонив набок голову (Маринетт не успевает словить себя на мысли, что её это по-прежнему умиляет), очевидно, заметил, что с ней что-то не так, и считывает её состояние. Дюпен-Чен напряжённо сглатывает и борется с одновременно желанием и боязнью потянуться его поцеловать. — Что-то случилось? — В его взгляде столько неподдельного беспокойства и страха, что Маринетт хочется ударить саму себя чем-нибудь потяжелее, как она вообще может заставлять переживать и Нуара, и Адриана. — На самом деле… случилось, — неуверенно отвечает она, опуская взгляд. Нельзя врать, он заметит. — Я расскажу тебе попозже, ладно? Нуар накрывает её ладонь своей, и Маринетт едва сдерживает себя, чтобы не отдёрнуть руку. Не потому, что ей противно и неприятно, а потому что страшно. — Ладно. Но ты же знаешь, что можешь поделиться со мной чем угодно? Дюпен-Чен быстро-быстро кивает. Знает. Но этим поделиться пока не может. У Нуара уставший взгляд, и это вовсе не из-за неё, точнее… В некотором роде. Эту ночь он наверняка тоже плохо спал, и не будь на нём маски, она бы заметила под его глазами синяки — точно такие же, как и у неё самой сейчас — а всё из-за признания. Сколько сил потребовалось для того, чтобы признаться Ледибаг в своей слепоте, а Маринетт сейчас вот так его отталкивает и… — Знаю, — она старается улыбнуться — он же это как-то заметит? — Но позже. Зайдёшь зав… нет, послезавтра? Маринетт осекается на полуслове, потому что ей в голову неожиданно приходит одна не очень хорошая идея. Она следит за реакцией Кота на это предложение, его улыбка на мгновение даёт трещину — но больше он никак свои чувства не выдаёт и только кивает: — Хорошо. Собрав крохи оставшихся сил, Дюпен-Чен подтягивается вверх и чмокает Нуара в уголок губ, иначе бы он точно заподозрил что-то неладное. И несмотря на все опасения, никакого отторжения она не чувствует. Нуар в ответ по своему обыкновению целует её в лоб, желает спокойной ночи и, немного помявшись на крыше, уходит, Маринетт приподымается, чтобы проследить, куда он направится, но чёрного кота тёмной ночью не так-то просто отследить. Она возвращается в комнату, зябко ёжась от холода, и какой-то частичкой сама себя ненавидит. Если Нуар в самом деле Адриан (глупо до сих пор в этом сомневаться, но нужно убедиться наверняка, всего одна проверка), то послезавтра он не придёт. Потому что послезавтра Адриан с отцом до начала нового года уезжают из города. То ли какая-то специальная новогодняя фотосессия, то ли деловая встреча, Адриан и сам толком не знал, когда писал об этом в беседу ещё неделю назад. В таком случае Нуар чисто физически не сможет прийти — это будет очередное, окончательное подтверждение, и за это время Маринетт должна суметь смириться и принять правду. Но завтра ей всё ещё предстоит пережить патруль с Нуаром, отвертеться от которого она не сможет и не посмеет. Маринетт делает глубокий вдох и медленно выдыхает. Этой ночью она хотя бы нормально поспала и смогла хоть немного успокоиться и перестать думать об Адриане, но теперь её пугает другое. Ледибаг и Нуару сейчас предстоит патруль. Привычный патруль, опасности на котором ожидать не стоит, снять пару котов с деревьев, перевести бабушек через дорогу и в крайнем случае приложить пару воров головой об асфальт. Но как она теперь должна делать это всё, если знает, что Нуар не видит?! Да, он справлялся всё это время сам и не просил помощи, но это только из-за нужды, теперь она может ему помогать или как-то подсказывать, но как это делать? С Адрианом проще, его предупреди, что впереди большая лужа или что дверь закрыта — и уже помощь. Но это Нуар сам узнает, а как понять, что именно он не узнает? Как понять, что ему нужна помощь, если он чисто из упрямства не будет о ней просить? Сделав ещё один глубокий вдох, Маринетт бросает взгляд на часы. Ей уже пора выходить, но собраться с силами никак не получается. Тикки задумчиво вырисовывает круги по комнате и, наконец остановившись перед своей подопечной, складывает на груди лапки и впивается в неё серьёзным взглядом. — Постарайся больше ничего не натворить, пожалуйста. — Маринетт виновато опускает взгляд. — Не натворю. Трансформация, Тикки. Розовый свет окутывает комнату и натягивает на Дюпен-Чен облегающий костюм, в мгновение изменяя сторону её личности и придавая какой-то сверхъестественной уверенности. Ледибаг выпрыгивает через люк наружу. На улице сумеречно, но ещё не совсем темно, только начинают зажигать фонари и свет в домах, Ледибаг невольно вспоминается их первая с Нуаром ночная вылазка на Эйфелеву башню, и как город полыхал огнями под её ногами, и как Кот крепко прижимал её к себе, и как… Она фыркает, отмахиваясь от заставляющих сердце биться быстрее воспоминаний, не до того сейчас, нельзя. Нуар уже на крыше Лувра, маленьким пятнышком вышагивает как будто нервно из стороны в сторону, но ещё до того, как она смогла чётко различить его силуэт, Кот резко останавливается и садится. Он тоже нервничает, ещё бы ему не нервничать после такого признания и невозможности провести время с Маринетт. Ледибаг натягивает на лицо улыбку и в несколько прыжков оказывается рядом с Нуаром. — Привет, — она старается добавить в голос больше уверенности и убавить панику. Сейчас она Ледибаг — не Маринетт, и Ледибаг никак не волнует, кто там под маской Нуара — плевать, главное, чтобы напарником надёжным был. А свою надёжность он точно за это время растерять не мог. — Привет, — Нуар улыбается робко, но звучит по-прежнему со свойственной ему живостью, так что можно предположить, что всё… нормально? Ледибаг украдкой посматривает на Кота во время патруля, оценивает, как он двигается, где запинается (вообще-то нигде), вызывает ли у него что-то сложности, и пытается понять, как он вообще ориентируется даже со своим усиленным слухом. Это какой-то отдельный вид магии, не иначе. Но она не замечает ничего особенно — ничего из того, что привыкла наблюдать в Адриане, и её это заводит в тупик. Нуар не Адриан, точно так же, как и Ледибаг не Маринетт, это такая простая истина, которая не хочет никак приниматься, люди совсем разные, нужно только разделить их, и всё будет нормально. Когда Нуар случайно оступается и чуть не летит кубарем с крыши, Ледибаг первым делом вскидывает йо-йо, обматывая его и не давая упасть вниз, и только потом едва не заезжает себе рукой по лбу. Там же скос кривой, она видела, могла бы предупредить, и ничего такого бы не случилось… — Не надо мне помогать, — шипит Нуар, выпутываясь от нити йо-йо, и судя по выражению его лица, то, что она сделала, было ошибкой. Потому что именно так он выглядел пару дней назад, когда признался и просил его не жалеть и не оберегать, но… — Я же не из-за этого, просто… Какая разница, видит ли человек, летящий с крыши. Она бы и раньше ему помогла в таком случае — ну, разве что долго бы потом смеялась из-за его неловкости, и только. — Моя Леди, — Нуар тяжко вздыхает и подходит к ней ближе — настолько близко, что её сердце против воли начинает трепетать; осторожно берёт за руку. — Сколько мы уже вместе сражаемся? Она недоумённо просчитывает в голове даты, не особо понимая зачем: — Четыре месяца. — Я хоть раз за всё это время дал тебе повод усомниться во мне? Не считая… позавчерашнее. Ледибаг, стараясь проглотить вставший в горле ком, яростно мотает головой. Даже «позавчерашнее» нельзя назвать какой-то его ошибкой, а уж все остальные битвы и подавно. — Нет конечно! Нуар улыбается краешками губ, осторожно и ненавязчиво потирая большим пальцем её кисть, и даже сейчас, даже от такого лёгкого прикосновения она подвисает, не отрывая взгляда от его глаз. Он смотрит на неё в ответ — по-настоящему смотрит, как не может Адриан, и у неё внутри всё замирает. — И никогда не дам, несмотря ни на что. Я в состоянии сам позаботиться о себе и даже немного о тебе, так что не надо меня оберегать, хорошо? Неужели я так похож на недееспособного инвалида? От его взгляда, по-адриановски ранимого и болезненного, от горьких слов и тихого голоса по коже Ледибаг пробегают мурашки. Он считал себя — другого себя, Адриана — недееспособным, инвалидом, которому всегда нужна чья-то помощь, но Нуару это не нужно, Нуар самостоятельный и сильный, вот в чём дело. Вот почему он боялся говорить об этом — в чужих глазах Нуар мог стать таким же. Почему она сразу это не поняла? Ледибаг снова мотает головой, непохож. Что Нуар, что Адриан — непохож. — Ты поэтому скрываешься от своей девушки? — вопрос слетает с губ быстрее, чем она успевает его нормально обдумать. — Не хочешь быть для неё недееспособным инвалидом? Нуар отшатывается и одёргивает руку, словно от огня. Ледибаг отвешивает себе мысленную оплеуху, это же надо было такое спросить, даже с магическим другом это не то чтобы подходящая тема для обсуждения. Но вместо того, чтобы отвернуться и проигнорировать такой деликатный вопрос, Кот понуро опускает голову. — Да. Поэтому. И от удивления, что он всё-таки ответил, Ледибаг даже не может подобрать правильные слова. Она знала и замечала, что самооценка Адриана располагается где-то на уровне плинтуса, так что отсутствие признания в любви вполне понятно. Но разве она давала ему повод думать, что она такого низкого мнения о нём? Он её вообще спрашивал? — Но почему ты думаешь, что она тебя таким считает? Такой допрос — это то, что Тикки подразумевала под «натворить», и легко может раскрыть её личность, но удержаться от того, чтобы всё узнать, она не может. И пусть от квами потом дома влетит. — А каким она ещё может меня считать? — фыркает Нуар, словно она задала самый идиотский в мире вопрос. Ледибаг упирает кулак в бок, гневно зыркнув на Кота. Действительно, каким же? — Если мы с ней знаем одного Нуара, — раздражённо начинает она, — то, например, добрым, заботливым, чуточку ранимым, улыбчивым и всегда готовым помочь, ненавязчивым, дружелюбным и понимающим. Мне продолжать? Нуар несколько раз открывает и закрывает рот, борясь с желанием что-то сказать, но судя по виду, он скорее обескуражен и растерян, чем зол. Ледибаг терпеливо ждёт. — Ты знаешь супергероя, а не того, кто под маской, — наконец говорит Кот, и она закатывает глаза. — А ты уверен, что сильно отличаешься от себя настоящего? — Потому что даже она осознала это только сейчас. Это описание, эти несчастные несколько слов, подходят им обоим — что Адриану, что Нуару, и как бы они ни отличались в поведении, характеры у них одинаковые, не считая того, что Нуар ведёт (и очевидно, чувствует) себя свободнее. — Да, — упрямо отвечает он, Ледибаг только качает головой. Тогда другим путём. — Расскажи о своей девушке, — говорит она, усаживаясь прямо посреди крыши и готовясь к долгому разговору. Кот в удивлении склоняет голову. — Зачем? Ледибаг молчит. На самом деле, она и сама не знает, зачем это делает. Но Адриан дорог ей — обычный человеческий Адриан, и то, что он ощущает себя таким ничтожным, сильно её ранит. Но вслух она, конечно же, говорит другое: — Я… Я люблю тебя, ты же знаешь? — Нуар отворачивает голову и ничего не отвечает. Конечно знает, попробуй с таким слухом не заметь, как у неё в его присутствии сердце бьётся. — И даже если та, кого любишь ты, это не я, всё равно хочу, чтобы ты был счастлив. Поговори со мной об этом, если больше ни с кем не можешь. Нуар долго ничего не отвечает — прощупывал её, говорит ли правду? — но в конце концов садится по-турецки напротив неё, только голову не поднимает, боится показать смущение? А затем сцепляет руки в замок и глубоко вдыхает. — Она… замечательная? — робко говорит он, и Ледибаг не может удержаться от улыбки. — Добрая. Всегда стремится всем помочь. И мне-человеку помогает слишком много. Из-за неё я даже сумел снова сыграть на рояле, к которому не мог прикоснуться два года. И с другими людьми могу общаться тоже только благодаря ей. Она заботливая. Милая, хоть и немного неуклюжая. И тактичная. И очень вкусно готовит. Улыбка на лице Ледибаг постепенно растягивается на пол-лица, и щёки начинают полыхать огнём. Ей такого раньше не говорили… — И почему же ты думаешь, что она, такая добрая и заботливая, не сможет тебя узнать и полюбить? Начинающая было расцветать на лице Кота мечтательная улыбка гаснет. — Потому что она уже любит Нуара, супергероя. И я не хочу быть ей обузой. Ледибаг виновато опускает голову. Как же ему объяснить, что она полюбила не за супергеройскую силу или популярность, она полюбила того, кто её защищал и был рядом, кому можно было довериться и кто доверял ей? Не будь Нуара, она наверняка бы обратила внимание на Адриана. — Знаешь… — неуверенно начинает она, нервно сжимая пальцы. — Вы ведь не сможете долго быть вместе так. Это опасно и сложно. Ты должен хотя бы попытаться привлечь её или признаться, стать ближе, и рано или поздно она ответит. Я хочу ответить. — И забудет Нуара? — недоверчиво фыркает он. — Если она на самом деле любит, то разглядит в тебе то же, что разглядела в нём. Пожалуйста, пообещай хотя бы попытаться. Кот снова долго молчит, но наконец неуверенно кивает. — Ты… наверное, права. Ледибаг счастливо улыбается. Это странно, это непонятно и дико, но пока он будет пытаться, она сумеет разглядеть в Адриане то, что полюбила в Нуаре. Потому что они — один человек, и если сначала она не могла это принять, то теперь, глядя на этого смущённого и по-адриановски робкого Нуара, говорящего о ней самой с такой любовью, отрицать это невозможно. И если сейчас она не может сказать, что любит своего друга и одноклассника, то когда он хотя бы начнёт проявлять свои чувства, когда сделает первый робкий шаг — она сделает точно такой же ему навстречу. И рано или поздно, если они оба к этому придут… Нуар удивлённо касается пальцами своего носа и прежде, чем она успевает спросить, что случилось, поднимает голову на ночное, затянутое тучами небо. — Снег пошёл, — говорит он, и только после этого Ледибаг на щеку опускается первая робкая снежинка. Снег в декабре — редкость, даже такой мелкий и несмелый, он даже крыши не заметёт, растает тут же на месте, но встретить первый снег с Нуаром… Ледибаг смеётся, глядя на то, как он словно маленький ребёнок высовывает язык, надеясь словить им снежинки, и по привычке закатывает глаза. Глупый котёнок. Любуясь ночным Парижем и украдкой поглядывая на дурачащегося Кота, Ледибаг уже прекрасно понимает: Нуар не придёт ни завтра, ни после Нового Года, ни когда-либо больше. Не только потому, что Адриан уезжает на время из города, сколько потому, что отдельно Нуара для неё больше не существует. Она будет ждать Адриана в трансформации Кота.