Неправильная любовь или судьба?

После ухода родителей Чимка, быстро пожелав брату спокойной ночи, ушёл в комнату, будто хотел спрятаться от той тишины, которая теперь заполняла дом. Он взял с собой пижаму и отправился в ванную, стараясь не смотреть на своё отражение слишком долго, потому что в нём читалось то же самое - тревога, растерянность и какое-то странное ожидание, которое он не хотел признавать. Быстро сделав все процедуры, он вышел и лёг в кровать, натянув одеяло чуть выше обычного, будто ткань могла защитить от мыслей. Через минуту в комнату зашёл брат, спокойный, будто ничего не изменилось, будто родители не уехали на целый год, и, взяв необходимые вещи, отправился в ванную. Дверь закрылась. В комнате стало слишком тихо. Чимка подождал ещё примерно минуту, прислушиваясь к шуму воды, к каждому движению за дверью, и только убедившись, что брат точно занят, быстро встал и, почти на цыпочках, подошёл к его кровати. Его взгляд упал на футболку, оставленную на спинке стула, и сердце забилось быстрее, потому что это было одновременно глупо и необходимо. Он стащил футболку брата, та уже полностью впитала его аромат — тёплый, знакомый, успокаивающий запах зелёного чая, в котором всегда было что-то такое, от чего становилось легче дышать. На секунду Чимка замер, просто прижимая ткань к себе, будто это не одежда, а единственный способ не дать ночи снова стать слишком тяжёлой. Переодевшись, он вернулся в кровать и скрылся под одеялом, стараясь улечься так, чтобы ничего не выдало его маленькую кражу. Сердце всё ещё билось слишком быстро, и он боялся не столько того, что брат заметит пропажу, сколько того, что придётся объяснять, зачем ему это нужно. Чим пытался уснуть, но не мог. Тело лежало неподвижно, а мысли крутились одна за другой. Ему было неспокойно - новая тишина дома давила, отсутствие родителей ощущалось слишком резко, а близость брата, который сейчас вернётся и ляжет в нескольких шагах от него, делала воздух гуще. Он боялся, что если всё же уснёт - во что он мало верил, - то во сне скинет одеяло, а брат может всё заметить. И тогда придётся смотреть ему в глаза и делать вид, что это ничего не значит. А он не был уверен, что сможет.

***

Через минут десять Чонгук вышел из ванной, волосы были чуть влажные, на плечах ещё оставались капли воды, и он, не включая свет, привыкшими движениями прошёл к своей стороне комнаты, но остановился, заметив, что Чимин уже лежит в кровати, укрывшись одеялом до самого подбородка, будто действительно спит. Альфа подошёл довольно близко к кровати, так близко, что мог разглядеть едва заметное подрагивание ресниц, и на секунду замер, всматриваясь в лицо младшего, которое даже в полумраке казалось слишком беззащитным, слишком спокойным для того, что творилось внутри него последние месяцы. Он наклонился медленно, будто боялся разбудить, и поцеловал брата в лоб - коротко, почти невесомо, но с той нежностью, которую позволял себе только тогда, когда был уверен, что его не видят, после чего отошёл и лёг в свою кровать, повернувшись спиной, словно таким образом можно было поставить границу. Минут через пять Чимин наконец смог нормально дышать. До этого момента он лежал почти не двигаясь, боясь, что если вдохнёт слишком глубоко, то брат поймёт, что он не спит, и тогда придётся что-то говорить, что-то объяснять, а слов не было. Его удивляло, что альфа может уснуть за пять минут, будто для него нет ни тревоги, ни мыслей, ни сомнений, но в глубине души он понимал, что это не так, просто Чонгук всегда умел прятать свои переживания лучше, чем он. Сердце всё ещё билось слишком быстро, будто хотело вырваться из груди, и омега не мог понять, что именно его так взволновало - сам поцелуй или то, что он был таким естественным, будто ничего в этом нет странного. Омега не стал грузить свою голову поступком брата, потому что если начать думать об этом серьёзно, можно дойти до слишком опасных выводов, а сейчас ему просто нужно было уснуть. Он сделал всё, как сказал врач. Надел его футболку. Лёг. Позволил запаху заполнить лёгкие. И понемногу разум начал очищаться, словно туман внутри головы стал рассеиваться, потому что запах брата, тёплый и глубокий, действительно успокаивал, будто возвращал его в те ночи, когда всё было проще. Хоть комната и была пропитана запахом Чонгука всегда, это было не то. Это был смешанный запах. Домашний. С примесью стиранного белья, дерева, и… его самого. А сейчас футболка пахла чисто. Концентрировано. Только им. И именно это действовало. Хотя в глубине души Чимин понимал, что его успокаивает не просто аромат. Его успокаивает осознание того, что в нескольких шагах от него лежит тот, к кому можно протянуть руку, если снова станет страшно. И эта мысль грела сильнее любого одеяла.

***

Спустя минут десять омеге всё же удалось погрузиться в царство Морфея, и сначала сон был удивительно спокойным, почти нереально светлым, будто сознание решило дать ему передышку после стольких бессонных ночей. Ему снилось место, где было тепло и тихо, где никто не смотрел осуждающе и не шептался за спиной, где рядом был любящий муж и маленькие дети, которые тянули к нему руки и смеялись так искренне, что внутри становилось легко, и в этом сне он чувствовал себя нужным, принятым, счастливым, будто наконец-то нашёл своё место. Но в то же мгновение всё изменилось. Свет погас так резко, словно его просто выключили. Улыбки исчезли. Лица вокруг стали холодными и чужими. Никто больше не смотрел на него с теплом - только с отвращением. Кто-то шептал, кто-то прямо говорил, что это неправильно, что это ненормально, что так не должно быть. Картинки менялись слишком быстро, лица расплывались, слова смешивались в один давящий гул, и он не понимал, что именно происходит, но чувствовал, как счастье трещит и ломается. И вдруг среди этого хаоса перед глазами появилось лицо брата - счастливое, светлое, с той самой улыбкой, которую он видел так редко, но всегда запоминал. На его руках был маленький свёрток, и Чонгук смотрел на него так, будто благодарит за всё сразу - за выбор, за доверие, за любовь. А Чимин отвечал ему такой же улыбкой, только немного усталой, потому что счастье, которое приходится отстаивать, всегда немного изматывает. Они стояли в стеклянной комнате. Прозрачной со всех сторон. И вокруг них была толпа. Люди смотрели сквозь стекло, не стучали, не кричали, просто смотрели, но в этих взглядах было столько ненависти и отвращения, что казалось, будто воздух внутри становится тяжелее. И среди этих лиц он увидел родителей. Они не улыбались. Не защищали. Не подходили ближе. Просто стояли. И смотрели. По лицу омеги потекли слёзы, потому что он не мог поверить, что самые дорогие ему люди не смогли их понять, что отвернулись именно тогда, когда их дети нуждались в них больше всего. Чимин резко открыл глаза и сел на кровати, словно вынырнул из воды, в которой больше не мог дышать. Слёзы всё ещё текли, грудь поднималась слишком часто, а воздух будто застревал где-то в горле. Он не сразу понял, что находится в своей комнате, что стеклянных стен нет, что толпы тоже нет, но ощущение осуждения всё ещё давило. На его тихие всхлипы немедленно среагировал альфа. Он даже не понял, как оказался у его кровати так быстро, будто всё это время спал вполглаза, будто ждал, что кошмары вернутся. Он резко подорвался, сел рядом и, не раздумывая, обнял его, прижимая к себе привычным движением, которое помнил ещё с детства. Такое уже случалось раньше, и Чонгук знал, как успокоить омегу, но он был уверен, что всё это давно закончилось, что кошмары остались в прошлом, ведь уже долгое время он ничего не замечал за братом. — Малыш, не плач, что случилось? — тихо, почти шёпотом спросил альфа, боясь напугать ещё сильнее. — Они не примут нас, мы не сможем, это неправильно, они отвернутся, я не хочу чтобы это всё было так… — шептал омега через всхлипы, цепляясь за ткань его футболки так крепко, будто боялся, что если отпустит, то снова окажется в той стеклянной комнате. Он прижался всем телом к Чонгуку и ни в коем случае не хотел его отпускать. В его руках он чувствовал себя под защитой, словно всё остальное переставало существовать. — Кто не примет, малыш, о чём ты говоришь? — пытался уточнить альфа, хотя внутри уже догадывался, о чём может идти речь, и именно от этого ему становилось холодно. — Они смотрели таким взглядом… они нас ненавидели… не приняли нашу любовь… — уже почти сквозь сон прошептал омега, потому что истерика постепенно сменялась усталостью. Чонгук грустно улыбнулся, но в этой улыбке было больше боли, чем лёгкости. Он осторожно уложил омегу обратно в кровать и уже собирался вернуться к себе, потому что понимал, что границы всё же должны быть, что нужно держать дистанцию, но маленькая рука, вцепившаяся в его футболку, не позволила сделать ни шага. Он замер. Вздохнул. И сдался. Он снова наклонился, подхватил брата на руки, как делал это в детстве, и перенёс к себе в кровать. Его кровать была больше, ведь он всё же альфа, да и выше, и на ней действительно могли уместиться оба. Положив омегу на свою подушку, он лёг рядом, укрыл их одеялом и прижал его за талию ближе к себе. Он чувствовал грудью жар тела омеги, чувствовал, как его дыхание постепенно выравнивается, как пальцы ослабевают и больше не сжимают ткань так отчаянно. И ему это безумно нравилось. Нравилось слишком сильно. Он знал, что утром Чимин, возможно, ничего не вспомнит, будет смущён, может даже оттолкнёт его, и эта мысль немного отрезвляла, но до утра ещё было время, а сейчас он позволил себе просто быть рядом, просто ощущать его тепло, просто не думать о том, что это может значить. Чимин, почувствовав тепло, инстинктивно прижался ближе, будто нашёл своё безопасное место, и уснул крепче, чем за последние месяцы. Это был первый раз за долгое время, когда он проспал до самого утра. А что было утром… мы узнаем немного позже.