Вход только для своих

Поселок Темный Пруд. 4 сентября, 8:02.

Туман вился меж изогнутых, усаженных колючками ветвей, стелился под ногами, окутывал тело, нагоняя болезненные видения. Дорожка среди высохшего шиповника не вела никуда. Василиск шел все дальше, раздвигая руками кустарник, а иногда — просто продираясь через него. Тонкие частые иглы. Они ломались, вонзаясь в кожу, и оставались в ней крошечными, еле заметными занозами, а мертвые листья все сыпались и сыпались под ноги бесконечным бурым дождем. Сырость пробралась в самое нутро, и Василиск уже не мог пошевелить пальцами: кисти одеревенели от холода, потеряв всякую чувствительность, хотя из крошечных ранок на них все еще сочилась кровь. Он понимал, что не оставил на себе живого места, следуя тропке, но ничего не ощущал, кроме мутной тревоги, шевелящейся где-то глубоко-глубоко внутри. Тихие всхлипы среди мглы — вот, что это было. Слезы страха, на которые Чудовище ориентировался, как на свет маяка. Чудовище — это ты. И ничего не сможешь с этим сделать. Ты — ЧУДОВИЩЕ. Он отогнул очередную ветку и обнаружил, что впереди пусто. Пожелтевшую траву слегка ерошил еле ощутимый ветерок, и клубы тумана скользили над ней, почти не заметные в сизых сумерках. Василиск вдохнул запах реки и вышел из кустарниковой чащи, но сразу же скрылся: свинцовая гладь отразила чей-то силуэт. В нем была та черта, которую Чудовище привык относить к вещам, имеющим налет давнего воспоминания, словно пришедшим из прошлых жизней — он излучал неприкрытый мрак. Мрак, в котором слились ядовитая ненависть и животный страх и образовали смерть, веяния которой распространялись вокруг, словно гнилостные испарения. Василиск присел на корточки и осторожно выглянул. Что-то совсем рядом изнывало от ужаса. На краю крутого берега стояли две девочки с надетыми на головы белыми мешками, напоминающими наволочки для подушек. Обе они настолько замерзли, что едва стояли на ногах; Чудовище видел, как подгибаются их грязные, разбитые коленки, как дрожат локти связанных за спиной рук. На миг ему стало дурно, когда перед девочками появился мужчина, фигура которого отразилась в реке: по телу пробежала судорога, а желудок сжался в попытке вытолкнуть наружу содержимое. Что с тобой, Чудовище? Неужели тебе СТРАШНО? Мужчина достал из кармана потертых джинсов нож-бабочку и ловким движением раскрыл его. Сталь неприятно блеснула среди мглы. — Долли, ты готова? — спросил он. Седая щетина делала его худое, землистое лицо еще более блеклым, — Долли? — Да, папа, — с трудом выговорила одна из девочек, а вторая начала судорожно всхлипывать, вздрагивая и сжимаясь, будто в попытке спрятаться. — А ты, Даце? Ты готова? — спросил мужчина, и Василиск заметил, как губы его растянулись в улыбку. — П-папа… папочка… папа, не надо, — пронзительно запищала Даце, почти падая на колени. Ее охрипший, полный невыносимого отчаяния и страха голосок причинял почти физическую боль. — Что ты говоришь? Я не слышу тебя, Даце, — улыбка вдруг исчезла с лица мужчины. Он несколько раз раздраженно мотнул ножом в воздухе, — Даце? — Не надо, пожалуйста… п-пожалуйста, папочка, не надо, я прошу т-тебя, я прошу… — Что ты говоришь? Никак не разберу. — Папочка… папа… папа… — Ну же, милая, возьми себя в руки, — его голос зазвучал так мягко, что по коже побежали мурашки, — Не нужно бояться. Просто скажи мне все, как есть, Даце. — Я не хочу ум… умирать… — еле слышно произнесла девочка, почти совсем склонившись над землей. — Что?! — взревел мужчина, и эхо его оглушительного крика пронеслось над рекой. Даце замолкла и с истерических всхлипов перешла к тонким, протяжным завываниям, уже не похожим ни на один звук, который могут издавать дети, — Я не понимаю, что ты говоришь, дура, ХВАТИТ МЯМЛИТЬ! Мужчина подошел к девочке, стоявшей слева, и, схватив ее за волосы прямо через ткань мешка, дернул ее голову назад. От раздавшегося в ту же секунду вопля у Василиска потемнело перед глазами; он вдруг понял, что все это время наблюдает за происходящим, застыв на месте, будто заросли держали его внутри, не давая вмешаться. На траву хлестнула кровь. Багровые брызги окрасили мешок, и девочка рухнула навзничь и покатилась по каменистому берегу, а потом с плеском исчезла в воде. Мужчина вытер нож о футболку и, подойдя ко второй своей дочери, так же перерезал ей горло. Это было удивительно — то, как лезвие ножа рисовало на побелевшей коже алую линию, которая в то же мгновение расходилась и превращалась в расцветающую кровавую розу, а маленькое тельце уже падало и катилось, и тонуло, не оставляя после себя ничего, кроме темных капель на траве. Сновидение рассыпалось, когда на первом этаже хлопнула дверь. Василиск открыл глаза и скинул с лица одеяло, ощущая, как грудь и руки покрываются гусиной кожей: туман просачивался сквозь приоткрытое окно. В дом продолжали ломиться; беспорядочные шаги разносились уже в гостиной, за ними последовал звон разбивающегося журнального столика и гарканье Кровавого Императора. Чудовище соскочил с кровати и спешно набросил шелковый халат, лежавший на тумбе. В своем загородном коттедже — холостяцком гнезде мистического подлеца и обманщика — он большую часть времени проводил, расхаживая по комнатам нагишом и со стаканом «крестного отца» в руке, но перед начальником в таком виде появиться не рискнул: его псы уже разметали полдома, и риск лишиться самого дорогого был слишком велик. Приглаживая волосы, Василиск сбежал по лестнице и остановился в дверном проеме гостиной. Столик лежал на ковре грудой стеклянных осколков, грустно разбросав ножки. Бигль примеривался битой к орде фарфоровых балерин на полке, Фараон отчужденно вертел в руках связку отмычек, стоя за правым плечом Императора Абрахама Скифа, словно ангел-хранитель. При виде этой почти канонической троицы у Василиска свело скулы: до чего же они были колоритными. Один Фараон стоил тысячи заурядных воротил: кожа цвета мускатного ореха, скуластое лицо, глаза, лишенные и тени мысли, но зато почти янтарные, раскосые и чистые, не замутненные интеллектом. Чудовище испытывал смешанные чувства в отношении этого субчика: трудно было поверить в то, что такое красивое существо напрочь лишено фантазии. Но еще сильнее поражал Бигль: коренастый, с трудом преодолевший полтора метра роста пес. В прямом смысле этого слова, потому что такого же лица и такой же манеры поведения нельзя было отыскать не то что в Эстонии, на всем континенте. Нос с крупной горбинкой, массивный подбородок, которым с легкостью можно было бы раскалывать орехи, тонкие, постоянно искривленные усмешкой губы. Но самое интересное и одновременно пугающее — это его глаза. Маленькие черные бусинки, иногда превращающиеся в жуткие щелки, из которых так и сочится желание крушить и убивать. В общем-то напоминал он больше бультерьера — по большей части своими короткими бесцветными волосами и выразительным лицом — но Скиф отчего-то называл его Бигль, а желание босса — закон. Чудовище не успел и руки выставить, как фарфоровые балерины разлетелись в ничто. — Какого черта вы тут все разносите? — поинтересовался он вполне вежливо, но в свободной руке Фараона вдруг появился нож, а Абрахам истерически ударил кулаками по подлокотникам инвалидной коляски. — Это ты, гребаный говнюк! Ты все это устроил, да? Хочешь подставить меня, Кровавого Императора? Да я из тебя все дерьмо выбью, выродок собачий, недоносок! — завопил он, вытаращив глаза. На его морщинистом лице попеременно отражались то бешенство, то негодование, то безумное веселье. Когда-то этот человек внушал страх исключительно своим влиянием и внутренней силой, которая чувствовалась буквально в каждом его слове, в мельчайшем движении, но теперь страшно было только потому, что никто не знал, какая чертовщина творится в голове у старого, полоумного дедули, который, кажется, и правда воображает себя императором. — Это все крайне интересно, но вы не могли бы прояснить, что конкретно я устроил. Дело в том, что — если вы, конечно, имеете в виду «Кровавые реки» — последнюю неделю я находился здесь и… — Заткнись! Закрой свою пасть, гад ползучий, пока я не вырвал твой чертов язык! — заорал Скиф и вжался в спинку кресла, все плотнее стискивая челюсти. Несколько секунд он молчал, а потом выражение гнева потихоньку сошло с его лица, а губы растянулись в самодовольную улыбку, — То есть, ты хочешь сказать, что… не знаешь, почему мы пришли? — Почему же? Обычно вы вламываетесь, чтобы раскурочить здесь все к чертовой матери, — Чудовище пошарил по карманам халата и достал пачку сигарет. Наблюдая за тем, как Бигль пыхтит, силясь вникнуть в смысл диалога, он вытащил последнюю палочку здоровья и зажал ее в зубах, — Не волнуйся, пес: я и сам никогда не мог найти смысла во всем этом. Он лишь слегка поднял уголки губ: этого было достаточно, чтобы на его лице появилось выражение превосходства, которое так ненавидел Скиф. — Ребята, — сказал Император уже своим привычным голосом. Миновали вспышки веселья и гнева, а за ними всегда следовала волна старческой ненависти ко всему живому, — Все как обычно, но сначала ты, Фараон, добудешь для меня грамм двести коньяка. — В баре на кухне? — спросил мулат, двинувшись через гостиную, в то время как Бигль уже приближался к Василиску, едва не брызгая слюной от предвкушения. — Да, чер-рт возьми, ты же здесь не впервые. Кретин… И лед не забудь. Бита обрушилась на дверной косяк, оставив вмятину. Ускользнуть от неповоротливого, бешено машущего своим орудием Бигля было делом привычки, поэтому самое интересное каждый раз начиналось, когда на поле битвы выходил Фараон. Да, быть бизнес-консультантом Кровавого Императора — то еще развлечение. У этого старого калеки просто мозги набекрень, и его в своей жизни Василиск считал самой большой ошибкой, допущенной то ли по глупости, то ли посланной ему судьбой. На пол закапала кровь: Бигль сделал несколько шагов вперед, наступая, махнул битой в воздухе и получил по лицу. Пепельницей. Уклоняясь, Василиск просунул руку меж перил лестницы, без особенной спешки обхватил пепельницу пальцами и попал ею четко в уже сломанный песий нос. На несколько секунд Бигль потерялся, и этого вполне хватило, чтобы метнуться мимо него на кухню, а там содрать нож с магнитной доски и всадить его в спину Фараона. Чудовище создал Кровавые реки, от начала до конца. Не потому что его волновала судьба эстонско-русских упырей или людей, которые становились их ночной трапезой, а потому что эта идея ему нравилась. В то время как власти обеих стран лихорадочно придумывали, как хотя бы немного сократить число ежедневных убийств, Василиск знал, что делать. Сеть питания для упырей и вурдалаков — а разве они не достойны хорошей еды и приятного окружения, как в нашем, человеческом, Бургер Кинге или МакДоналдсе? Со Скифом он работал на тот момент уже два года и играл партию решалы в его огромном криминальном оркестре, однако дергаться по первому звонку то за границу, то обратно было не в его стиле. Все же Чудовище Василиск — не мальчик на побегушках, а идея требовала спонсора. Абрахам опустил джойстик на правом подлокотнике, и кресло поехало вперед. Коньяк выплеснулся на рукав дорогого пиджака, когда парализованные ноги Императора натолкнулись на то, что появилось из гостиной и потянуло свои гадские лапы к ножам. — Получил, заср-ранец? А ты куда смотришь, безмозглый? Я плачу вам всем деньги не для того, чтобы жертвовать лучшим костюмом ради такого, как ты. Через год, когда дело пошло в оборот и начало приносить прибыль, Скиф смекнул, что к чему, и начал присматриваться к своему консультанту. Василиск запускал акцию за акцией, раскручивая свой бизнес, а потом появилось Пожертвование, которое на первых порах так завело народ, что протесты и демонстрации не стихали около полугода. Суть действа заключалась в том, что люди, потерявшие цель и смысл в жизни — проще говоря, самоубийцы — жертвовали свои тела «Кровавым рекам», фактически завещали их на обед местным вампирам. По этому поводу проводились целые мероприятия, и, к слову, акция эта была запущена уже после того, как население вполне свыклось с добровольной сдачей крови для помощи не умирающим, а голодающим. И как раз в тот момент Абрахам наконец окончательно понял, что ему нужно — уничтожить главного конкурента по бизнесу, своего любимого лицемерного змея, которого он так любезно пригрел на груди. Василиск скользнул рукой по доске, и ножи посыпались на пол, но это не успело огорчить: Фараон развернулся, сбил его с ног и смачно прошелся ботинками по ребрам. Дыхание сбилось. Где-то на горизонте событий, приближаясь, хрустел осколками Бигль. Вы говорите, упырям сейчас живется туго? Говорите, на носу третья мировая война? Катитесь вы к Дьяволу. Впрочем… он вам вряд ли будет рад. Василиск попытался увернуться, но на этот раз отступать было некуда: справа — безумный колясочник, слева — бронзовая статуя без чувств и совести, а впереди — тьма и пустота, непредсказуемое будущее и Бигль с битой в руке. С начала времен змей так и убивали — не давая сдвинуться с места, насмерть забивали тем, что попадалось под руку. На кухонном столе пиликнул смартфон, и пес остановился, привлеченный резким звуком. Животное. Его было так легко обмануть, запутать, завлечь туда, откуда он никогда не выберется, но Император его любил и, пожалуй, даже больше, чем Фараона. Он всегда питал симпатию к тупым машинам для убийств, и последние два кадра были его своеобразным достижением: он нашел то, что искал так долго. Пластичного, словно танцор, мулата, который резал плоть так же просто, как дышал, и отморозка с мордой урода и повадками гиены. Ледяное спокойствие и безумие. Равнодушие и кровожадность. Может, Абрахам находил в этих двоих сильно утрированные отголоски самого себя, с приходом старости превратившегося в героя нерассказанных анекдотов. — Ну-ка, — отпив немного коньяка, он вытянул руку, и Фараон вложил в нее телефон Чудовища, — Посмотрим, кто это строчит тебе с утра пораньше, трахнутый ты ублюдок… О-о-о, прелесть какая: это баба. Чертова баба! А я и не думал, что ты способен кого-то отыметь по-настоящему. Василиск оперся на локти, чувствуя, как изо рта по подбородку стекает кровь и, смешавшись с вязкой слюной, густо капает на пол. В ушах звенело, но боли почти не было. Он слишком привык ко всему этому, чтобы зацикливаться на ней. — Оставь ее, старый мешок с дерьмом, — проговорил Чудовище, не сплевывая. Весь этот спектакль не стоил и его мизинца, но выходить из роли было уже поздно. — Я обещаю, — игриво прищурив глаза, сказал Император, и телефон выскользнул из его ладони, — Что в следующий раз привезу тебе ее голову.