Вход только для своих

Поселок Темный Пруд. 4 сентября, 22:21.

Василиск ощупал ступню правой ноги и, подцепив ногтями крошечный осколочек, вынул его и положил на край тумбы. Уборка не стоила времени, затраченного на нее: теперь этот ковер стоит роли в фильме «Пила». Да и плевать. Кого волнует какой-то там ковер? Чудовище прижал ладони к вискам, взъерошил жесткие волосы, пытаясь хоть как-то прийти в себя. Тина замечательно разбирается в коктейлях, ей бы работать барменом в каком-нибудь модном пабе, впрочем… Впрочем и так тоже нормально. Нельзя же всегда знать все наперед: это просто невозможно для человека да и вообще для любого разумного существа. В этой жизни должна остаться хоть какая-то интрига. Домработница приехала через полчаса после звонка, побледнела, оценив масштаб разрушений, и запросила дополнительную плату. Василиск плевал на деньги. Плевал на людей. На все плевал. Он даже не обратил внимание, сколько бумаг и какой ценности положил в руку этой сорокалетней девственнице: ему хотелось, чтобы она побыстрее заткнулась и исчезла, а еще его очень раздражали ее жиденькие, собранные в гульку волосы. Обычно ему не приходилось наблюдать за тем, как она убирается в его доме, и сейчас это буквально довело его до нервного тика. До чего нерасторопными бывают женщины и до чего нудными. А Тина делала все быстро. Быстро и безукоризненно: заливала лед водкой, потом добавляла ликер и сливки, и размешивала все с таким видом, будто в стакане не «белый русский», а какой-нибудь позорный растворимый кофе. «Три в одном», например. Василиску сложно было представить Тину в халате, с заспанным лицом и кружкой кофе в руке, наверное, потому что он вообще мало видел ее в обыденных ситуациях. Гораздо проще в голове расцветала картина того, как она врывается в дом к такой женщине, выбивает у нее из рук кружку, приковывает наручниками к батарее и идет пытать ее любовника, который еще нежится в кроватке. Да, это гораздо реалистичнее. Тина была из тех, кто всегда находился в равновесии, стоя на острие ножа, когда с одной стороны — пылающий Ад, а с другой — бесконечная черная пропасть. Чудовище всегда знал, как поступить, если дело касалось чего-то понятного: проблем с бизнесом, личных неприятностей, риска умереть в любую секунду, находясь под прицелом вечно бдящего Императора. Ему с легкостью давалось проникновение в мысли других людей, он умел предугадывать — почти чувствовать — чужие поступки, но то, что он чувствовал сам, часто приводило его в недоумение. Некоторые эмоции и мысли не поддавались контролю, несмотря на то, что разум оставался чист. А Тина, она всегда была спокойна. По крайней мере, так выглядело снаружи. — У тебя чертовски хороший коньяк, — заметила она, садясь за стол с бокалом в руке, — Я это заметила еще утром. Не думала, что ты любишь выпить. — Я не люблю. Количество дерьмовых вещей, приходящих мне в голову, растет пропорционально количеству алкоголя в организме. Но иногда скверные мысли — лучше скверной реальности, — сказал Василиск, улыбаясь одними губами. — Можешь не изгаляться. Так говорят мужчины, которые не умеют пить, — она тоже улыбнулась, и опять у нее во взгляде мелькнула та тень, которая отличала здорового человека от того, у которого свои счеты с этим миром. В ванной горел свет. Чудовище включил его уже после ухода Тины, намереваясь умыться и оценить повреждения. Разбитые губы, ссадины на лице — с этим всем нужно было что-то сделать: Василиску не хотелось выглядеть, как живая груша для битья. Он щелкнул выключателем, открыл кран и подставил руки струе прохладной воды. Птичьи глаза. Цвет был совсем не тот: смесь мутно-голубого и призрачно-серого, что-то плохо уловимое, не теплое, не холодное. Но форма, она меняла все: четкие внутренние уголки, спокойствие линий, дымка ресниц. Кто он? Чудовище? Не более чем. Ровный, заостренный нос. Губы тонкие, расслабленные, в ранках, на которых еще не совсем запеклась кровь. Василиск набрал воду в ладони. Наклонившись, обмыл лицо и с минуту следил за тем, как капли падают в водоворот на дне раковины. Вечер имел структуру тягучего наваждения. Спирт струился по венам. Внутри было тепло, но пусто, и пустота эта затягивала в себя все отзвуки и отблески каких-либо чувств. Чудовище выпрямился и, едва коснувшись взглядом зеркала, отскочил от него прочь. Девочка. Маленькая девочка, горло которой было перерезано — нет — разодрано, разорвано до позвоночника, так, что куски плоти и кожи свисали на окровавленный ворот платья. А сзади, за правым плечом — то, что является психам в их самых нездоровых снах. Тебе не нравится, Чудовище? Полюбуйся на себя. Полюбуйся на то, что ты сделал. Василиск мотнул головой, пытаясь сбросить наваждение, но ни девочка, ни зверь никуда не ушли. В пустых глазницах убитой шевелился мрак. Чудовище слегка приблизился к зеркалу и увидел, что зверь в отражении делает то же самое. В нос ударил тошнотворный запах крови, во рту появился металлический привкус. Василиск почувствовал, что дышать становится тяжело. — Это не я, — прошептал он, видя, как синюшный, раздвоенный язык монстра касается плеча девочки и скользит выше, к лоскутам кожи и вырванным сосудам, похожим на алых червей, — Точнее, нет. Это, конечно же, я, но… святые угодники. Вкус крови стал нестерпимо реальным, и Василиск не выдержал — облизал губы. Соленое и теплое, такой знакомый вкус, одновременно приятный и омерзительный, до судорог, до дрожи. Чудовище прижал ладонь ко рту и посмотрел на нее: на пальцах остался кровавый отпечаток. На кончике мизинца быстро собралась небольшая капелька и упала на край раковины, за ней еще одна и еще, все меньше и меньше, крошечные гранатовые зерна на белом камне. Нет, это ТЫ. Ты — Чудовище и никто больше, и больше никто. Василиск вскинул голову, но теперь уже зеркало отражало его настоящего — сорокалетнего мужчину с отмеченными сединой висками, щетиной и синяком на левом виске. Из носа текла кровь, губы слегка подрагивали. Выпьешь крови — получишь свою силу. Он снова подставил руки под воду и энергично обмыл их, а потом несколько раз плеснул на лицо, морщась от того, что все ранки засаднило. Во внутреннем голосе слышалась злая насмешка, будто Василиск сам себя пытался взять на «слабо». Ну давай же, чертов ты трус. Плюешь в лицо тем, кто одним движением пальца может превратить тебя в гору мяса, а самого себя боишься, БОИШЬСЯ ДО СМЕРТИ. Он фыркнул и, закрыв кран, посмотрел в глаза самому себе. Загнанное животное. Несчастное, смертельно раненое, окруженное со всех сторон. Кто он? Чудовище, не более. Василиск вышел и рухнул на диван в гостиной, даже не выключив свет. Иногда ему удавалось выспаться или хотя бы спокойно провести ночь, погрузившись в работу или размышления, но по большей части с приходом темноты все его существо переворачивалось с ног на голову. Просыпалась чертовщинка. Темные начала давали о себе знать, и будто бы ростки первородного зла пытались проклюнуться сквозь податливую плоть, проникая к самому сердцу. Когда-нибудь настанет день, и оно больше не будет таким, каким нужно для того, чтобы оставаться человеком. Василиск точно не знал, что происходит у него внутри, но чувствовал, что все это не приведет ни к чему хорошему. Может быть, он просто сходит с ума. Он вытащил из ноги осколок стекла — размером чуть больше булавочной головки — и положил его на край тумбы. Да, кажется, ковер придется выбросить, да и бес с ним. Какая теперь разница, есть ковер или нет, если ум совсем заходит за разум? Нужно было срочно отвлечься, поэтому Василиск встал и направился в кухню. Бутылки и стаканы, оставленные на столе, нагнали тоску: оставаться в одиночестве до утра, в темном и пустом доме, как-то не прельщало, однако деваться было некуда. Чудовище налил в стакан «Амаретто» и обнаружил, что льда нет. Снаружи в окно постукивал дождь. Ну? Как тебе все это? А теперь ты нажрешься и уснешь прямо на полу, а завтра утром снова явится Император и сделает из тебя бифштекс с кровью. Или ты наконец вспомнишь, что у тебя есть яйца? Василиск отставил стакан и несколько минут напряженно массировал виски, вдавливая пальцы в кожу. За что ему все это? Он чувствовал себя оторванным от земли и от неба, безвольно повисшим между жизнью и смертью, на грани чего-то страшного и холодного, в абсолютной, чарующей и сковывающей пустоте. И никто не мог ему помочь, некому было подать руку, но и он сам не принял бы помощи, если бы кто-то захотел помочь. Чудовище выбрал смириться с тем, что ему одному дано бороться с этим, отвоевывая у самого себя ночью за ночью, проигрывая или побеждая, утопая в кошмарных снах или в алкоголе. Придет день, когда все закончится. Василиск отодвинул штору и увидел, как по темному небу движутся еще более темные тучи. Ослепительно-яркая монета луны сияла, наполовину утонув в кронах деревьев на противоположной стороне улицы. Ветки высохшей сирени стучали друг о друга, издавая звук, от которого по позвоночнику пробегал холодок. Осень. Будь она проклята.