Вход только для своих

Поселок Темный Пруд. 6 сентября, 0:30.

Василиск медленно поднялся в кровати. Грудь его ходила ходуном, шелест дыхания разносился по пустой комнате. Сон испарился, не оставив и следа, мир пришел в фокус в то же мгновение, как открылись веки, поэтому звук стучащей в кухонное окно ветки воспринялся мозгом, как громовые удары набата. В любое другое время Чудовище и не различил бы этого робкого постукивания, но сейчас от него сжималось сердце. Тебя и правда напугал этот кошмар, да? Он совсем не такой, как остальные. Некоторое время Василиск не мог понять, что это за звуки, но марево сна постепенно сползло с него, нехотя отпуская натянутые до дребезжания нервы. Он просто вспомнил. Вспомнил, что — да — в его доме такое бывает: ветер дует, ветка стучит. И напряжение отпустило, почти сразу, пары осторожных вдохов хватило, чтобы остановить эту кошмарную свистопляску внутри и привести мысли в нормальное состояние. Однако тревога, появившаяся внутри недавно, продолжала расти и сейчас уже занимала примерно половину грудной клетки, это Чудовище ощущал абсолютно четко. Но теперь он хотя бы понимал, в чем причина этого. Нашел, о ком беспокоиться. Лучше бы подумал о том, что ждет твою затхлую душонку по ту сторону. Глядя во тьму, Василиск прислушался к собственному телу. Нудно болели ребра, ритмика пульса внутри черепной коробки напоминала звук капающей воды внутри колодца, губы слиплись и, кажется, срослись, ладони были влажные и холодные, как рыбьи плавники. В эту ночь, как никогда четко, Чудовище ощущал себя чудовищем — каким-то странным зверем, запертым в душной кабине материального мира, не рыбой и не птицей, и не человеком — точно. Такие мысли были всего лишь частью обыкновенного мироощущения Василиска в те моменты, когда он просыпался после очередного кошмара, но сейчас… сейчас он ощущал еще и кое-что другое. Вполне себе настоящий, очень назойливый, жгучий голод. Он поглощал буквально всю суть Василиска, поэтому-то мысли его так быстро стали чисты: он просто невыносимо хотел есть и… что-нибудь еще. Все это в сочетании с тягучей, как патока, тревогой просто сводило с ума. Чудовище не стал ждать, когда ум зайдет за разум, и быстро спустился в кухню. Мрачное сновидение — Тина, изо рта у которой капает кровь, подвешена за ноги в каком-то гараже, но в глазах у нее не страх, нет, в глазах у нее неудержимое веселье, удушливое безумие и вожделение такое, какое можно видеть в глазах женщины, пережившей череду истощающих разочарований и наконец нашедшую то, что так долго искала. Философский камень, превращающий пыль в плоть, воду — в кровь, ветер — в звонкую и дерзкую мысль. Мужчину, которого она ждала увидеть, заглядывая во все новые и новые лица. Василиск в точности запомнил эту картину. Может быть, то был всего лишь момент из огромного, перетекающего сновидения, но теперь, наяву, только он и остался в памяти, четкий, питающий неестественный физический голод. Признайся хотя бы себе, что хотел ее каждый раз, когда она была рядом. Чудовище кивнул, соглашаясь с самим собой и одновременно доставая из холодильника упакованный в пищевую пленку кусок говядины. Иногда он готовил дома: это его расслабляло, позволяло действительно отвлечься от того, что происходит вокруг. Множество раз Василиск прогонял в голове сцены, в которых он и Тина — одно тело, одно существо, бьющееся в приступе животного сладострастия или, проще говоря, в которых они занимаются грубым сексом, но ведь это нормально, так ведь? И мужчинам, и женщинам позволено воображать то, что им пожелается, пусть даже у них в голове — жуть и содомия, ведь это их мысли, единственное место, куда не может вторгнуться никто извне. Однако Чудовище ощущал себя иначе и каждый раз, когда слюнявые мыслишки закрадывались в его больное сознание, внутри будто что-то шевелилось и вздыхало с почти явным посылом — НУ НАКОНЕЦ-ТО ТЫ ПОЗВОЛИЛ СЕБЕ ЭТО. Ну наконец-то ты позволил себе это, чертов моральный урод. Он развернул пленку и вцепился зубами в кусок вырезки. Потянул, ощущая, как слюна стекает из уголка рта по подбородку и на шею. Сырые волокна рвались плохо, и каждый миллиметр приходилось отвоевывать. От сладковатого мясного запаха темнело в глазах. Жри, чудовище, ЖРИ. Василиск наконец оторвал небольшой кусочек и принялся его жевать, прикрыв глаза. Тени играли на его желваках, дыхание прерывалось. Вкусовое безумие перекликалось с безумием, творящимся в душе. Он давился собственной слюной, руки его дрожали, свет, льющийся из холодильника, слепил глаза, но он знал, четко знал, что сделает, когда наступит утро. На этот раз Тина подобралась к краю пропасти слишком близко. ***

Городская больница. 6 сентября, 11:00.

Леннук постучал перстнем по краю тумбы, слегка нервничая. Требовалось сконцентрироваться, принять вид профессионального копа, задать эти дурацкие вопросы и уже хоть что-то выяснить, кроме того, что этот мир нахрен сошел с ума. Но сконцентрироваться не получалось. Мысли утекали прочь: гораздо больше капитана беспокоила его книга. В сюжете явно прослеживались дыры, но как их устранить, он не имел понятия. Из-за этого приступами накатывало чувство ничтожности. Все-таки, может, стоит попробовать себя в жанре фэнтези?.. Врач наконец отошел от постели больного и, кивнув, покинул палату. Падрайк лежал разбитый, в гипсе и бинтах, и его лицо, острое и широкое, напоминало посмертную маску. Разве что карие глаза были широко распахнуты и смотрели на капитана, что, впрочем, не умаляло неприятного впечатления, потому что взгляд их был пуст, как взгляд мертвеца. — Как ваше самочувствие? — безучастно поинтересовался Леннук. — Думаешь, я не знаю, кто ты? — напрямик спросил Пад, уголок его рта задергался, — Из-за таких, как ты, они и явились сюда. — Кто «они»? — Перестань делать вид, будто ты ничего не знаешь, полукровка, — лицо его вдруг исказилось: безразличие сменилось гневом и презрением, — Ветер мертвых пришли сюда, чтобы забрать всех, кто обманывает судьбу. Ты носишь этот камень, чтобы никто не узнал твоей сущности. Скоро ты поплатишься за это. Грязная кровь обрекла тебя на страдания, на жизнь в тени, но ты думаешь, что всех обманул, так ведь? Они заберут у тебя все и жизнь — в том числе. Леннук щелкнул языком и записал кое-что в блокнот. — Кто такие Ветер мертвых? Организация? Клан? Группировка? — ему было плевать на то, что несет вампир. Чистокровные имели возможность ходить под солнцем в те дни, когда лучи его падали на землю под углом, и иногда — употреблять человеческую пищу, поэтому чувствовали и вели себя так, будто весь мир обязан целовать им пальцы ног. Капитан так не считал, так же как и не считал обязательным реагировать на его жалкие выпады. Падрайк болезненно расхохотался. Видно было, что каждое слово дается ему нелегко, что слезы почти наворачиваются на глаза от постоянной боли в груди, однако плеваться ядом это ему не мешало. — Даже если бы я знал, не сказал бы тебе, — проговорил он, отдышавшись, — Я видел только, что они заполонили собой все небо, и сразу понял: Ветер мертвых явились, чтобы забрать всех, кто неугоден земле. А потом наше кафе будто поднялось в воздух и рухнуло, превратившись в груду мусора, вот что я скажу. Они пришли и забрали всех, кого хотели забрать. Тебе повезло, полукровка, что в ту ночь тебя не оказалось поблизости. — Попробуйте описать, как они выглядели, — продолжил Леннук, стараясь не глядеть на Падрайка. Складывалось впечатление, будто бедняга малость тронулся умом. — Да ты издеваешься надо мной, идиот? — Пад приготовился снова рассмеяться, но поперхнулся и скорчился от боли, — Придурок… Их никто никогда не видел. А те, кто видели, лишились рассудка и сейчас обитают в Доме Тильды. Боже, да зачем я тебе все это рассказываю? Ты же и без меня все прекрасно зна… Он замер, стараясь найти удобное положение, и крошечная слезинка наконец скатилась из его правого глаза на висок, а потом потонула в бинтах. Леннук проследил за ней, погрузившись в размышления, а потом поднялся и, сунув блокнот в задний карман брюк, направился к выходу. — Эй, куда ты? Неужели все? — улыбаясь, поинтересовался Пад, но капитан уже не слышал его.