Вход только для своих

Император весь был, как навязчивая мысль — от внешнего вида, вызывающего у многих неприязнь, граничащую со страхом, до пронзительно-громкого голоса, сравнимого только с вороньим граем. Крупный и грузный, он сидел в своей коляске, скрючившись, высоко подняв плечи и вытянув шею вперед, отчего вид его даже в спокойном расположении духа казался угрожающим. Светло-голубые глаза были подернуты дымкой неясной природы, а уголки рта всегда глядели вниз, будто складки кожи на шее своей тяжестью оттягивали их. Следя за отъезжающей полицейской машиной, Василиск старался в точности воспроизвести у себя в голове портрет Абрахама — того самого старого пердуна, который совсем недавно угрожал ему и Тине смертью. Судя по всему, угрозы эти все-таки стоило воспринять всерьез. Люди шныряли в сизых сумерках, словно крысы, напуганные светом внезапно зажегшихся фонарей. С большой площади доносились звуки концерта. Над крышами домов носилась стая птиц, то собираясь плотно-плотно, крыло к крылу, то рассыпаясь, будто разбившись о какую-то невидимую преграду. Ветер гнал по асфальту мусор. Носком туфли Чудовище прижал к плитам тротуара разноцветный буклетик, возвещающий о том, что ночью, в честь Дня города, устроят фейерверк. Какая радость!.. От ощущения праздника почти подташнивало: Василиск чувствовал, что теряет контроль над эмоциями и начинает действительно нервничать, но почему? Потому что ночью ему снова приснился кошмар, но немного не такой, как обычно? Разве из-за этого стоит нервничать? Но с собой совладать уже не получалось: внутри все наэлектризовывалось, как перед школьным экзаменом, и казалось, что чувство это будет расти и раздуваться до тех пор, пока не взорвутся нервы. Запах сырости. Темные стеллажи. Обмотанные веревкой ноги. И черная, черная, как смола, кровь, капающая из распахнутого в улыбке рта. Чудовище потер глаза и направился куда-то, осознавая, что в таком состоянии едва ли сможет помочь даже себе самому. Звуки музыки иссушали напряженное сознание. На фоне слабости и сковывающего волнения маячила колючая искорка негодования: в кого же ты превратился, Чудовище? Посмотри, в кого ты превратился, Чудовище. Вонючий сопляк. Ни тени от того, кем ты был раньше. Василиск сжал кулаки, чувствуя, как под кожей пробегают мурашки. Иногда его посещали заманчивые желания: к примеру, схватить за обедом столовый нож и вырезать самому себе глаза или вспороть горло, вонзить прямо под кадыком и разрезать адамово яблоко пополам. Хотелось убить себя. Или ту личность, которая время от времени шептала, рычала и выла внутри черепа, внутри этой хрупкой скорлупки, которая могла треснуть от любого неосторожного движения. Думаешь, побег от реальности — это выход? Ты убьешь меня и убьешь себя, и тогда никто из нас не получит того, чего хочет. Запах сырости. Темные стеллажи. Обмотанные веревкой ноги. И кровь… Чудовище обнаружил, что десны над клыками снова начали кровоточить. Это случалось довольно часто, и никакие пасты и ополаскиватели не помогали, так что Василиск уже смирился с этим, как и с тем, что не помнит, чтобы его звали каким-то нормальным именем. Вокруг спокойно функционировали и жили иваны, жаки, томаши, владимиры и бог знает кто еще, а он — Чудовище Василиск — оставался самим собой, полностью отдавая себе отчет в том, что его родители были слабыми на голову. Как и сын, впрочем. В этом расшатанном, грозящем рухнуть мирке оставалось слишком много белых пятен, даже спустя сорок лет жизни. Василиск сплюнул на асфальт и двинулся в сторону площади, раздумывая над тем, как поступить дальше. Раз уж толстожопый коп Леннук не удосужился хотя бы заинтересоваться тем, что его старую знакомку сейчас, скорее всего, пытают и собираются закопать в местной лесополосе, придется самостоятельно решать все проблемы, как в старые добрые времена. С тех времен, кстати говоря, остался «стечкин», который сейчас покоится в сейфе на втором этаже загородного дома, давно нечищеный и позабывший руки хозяина. Чудовище пользовался им, когда только начал работать у Скифа, чуть меньше семи лет назад, в целях самообороны, но по большей части просто для уверенности: все-таки, когда ведешь дела с бизнесменом из девяностых, иметь при себе пистолет — большой плюс. Одолел рой неконтролируемых воспоминаний. Абрахам, еще на ногах, так лихо управляющийся со всеми своими бойцами и — тогда еще — коллекторским агентством, работавшим чище механических часов. Тина — не человек, тень от человека, из материального имеющая только голос, слегка искаженный помехами телефонной связи. Тогда они еще не были знакомы. Тогда еще Чудовище не испытывал таких сомнений по поводу собственных эмоций, хотя, если по-честному, то еще совсем недавно он не сомневался ни в чем. А сейчас… сейчас все рушилось, ускользало сквозь пальцы, кошмары просачивались в явь сквозь пласты серой реальности. На тротуар упал воздушный змей. Большой, сине-зеленый, с множеством лент, привязанных к перекладине, и какой-то птичьей мордой, отпечатанной на жесткой ткани. Чудовище пригляделся и различил в этой морде петушиный анфас. Помнишь, что ты видел в зеркале? Помнишь?.. — Дяденька, подайте, пожалуйста, змея! Василиска обуяла лютая ледяная дрожь. Несколько секунд он стоял без движения, глядя на этого дурацкого, уродливого змея, пытаясь понять, наяву ли он услышал этот пронзительный детский голосок. Пальцы свело судорогой. Видя свою скрюченную, неестественно вывернутую кисть, Чудовище потянулся к змею, поднял его и повернул голову. Навстречу ему бежала девочка лет десяти, в заляпанном грязью розовом плаще, и торопливо сматывала леску. О-о-о… Кто к нам пришел… Она подошла и, ничуть не смутившись, выдернула игрушку, тут же начав любовно отряхивать и очищать ее. — Спасибо, дяденька, — ветер нежно перебирал тонкие, светлые волосы девочки. Она стояла рядом с побледневшим Василиском и ничуть не стеснялась, будто вовсе не видела его, силящегося оторвать взгляд от ее круглого личика. — Где же твоя сестра, Долорес? — спросил он своим обычным голосом, будто попросил у продавщицы пачку сигарет, однако внутри у него все перевернулось. — А? — Долли вскинула на Чудовище свои водянисто-серые глаза и захлопала ими, словно силилась вспомнить, есть ли у нее сестра, — Она там, не хочет выходить. — Почему? — Она сказала, что вы страшный. Василиск нахмурился. — Но это же неправда. Разве я страшный? — ему показалось обидным, что дети так просто могут увидеть его истинное лицо. — Н-ну… — протянула Долли, оценивающе глядя на Чудовище, — Вы некрасивый. По чесноку. — Неужели действительно «по чесноку»? — Да, — с сожалением ответила девочка, — Но моя сестра, на самом деле, боится всех взрослых. Она странная. — А ты не боишься? — Василиск приподнял одну бровь, замечая про себя, что в реальности Долорес выглядит гораздо милее, чем в кошмарах. Хотя это было спорно: лица ее он все равно никогда не видел и узнал только по голосу. — Нет, — она вернулась к своему змею, продолжая счищать с него невидимые пылинки. — А твой отец разве не говорил тебе, что маленьким девочкам нельзя разговаривать с незнакомцами? Губки Долли незамедлительно скривились, нос сморщился, став похожим на свиной пятачок. — Не говорил, — произнесла она с разочарованием в голосе, — Зато говорила учительница и нянечка, которая теперь лежит в мусорном баке. — Как это? — Ну-у, сначала она следила за тем, чтобы мы с Даце не баловались, когда папа на работе, а потом она сделала кое-что… и теперь лежит там, как дохлая кошка. Чудовище сунул скованную спазмом руку в карман пальто и прерывисто вздохнул. «Чем дальше в лес, тем страньше девочки», подумал он и сказал: — Хочешь мороженое? Я куплю тебе и твоей сестре мороженое, но за это ты мне расскажешь, что такого сделала ваша няня. Хорошо? — Да, но если только банановое. И понесите, пожалуйста, моего змея, а то он большой. Василиск стоял, прислонившись спиной к стене ларька, и наблюдал за тем, как лучи прожекторов разрезают совсем уже темное небо. Девочки стояли за углом и о чем-то негромко переговаривались, видимо, обсуждая, стоит ли посвящать чужого дядю в тайну их семьи. Они действительно были очень похожи, почти как близняшки, разве что Даце была младше своей сестры на год или на два, и голосок у нее был высокий и сиплый, словно простуженный. Через несколько минут Долли вышла, на ходу доедая вафельный рожок, и заявила: — Папа разозлится, если узнает, что мы кому-то рассказали. Она бросила короткий взгляд за угол. Кажется, испуганный тон сестры раздражал ее. — Вы боитесь его? — Что? — Вы боитесь своего папу? — повторил Чудовище, глядя на лицо Долорес. Она сомкнула губы, взгляд ее поплыл, пытаясь зацепиться за что-то в пейзаже, — Когда он злится? Может быть, когда вы провинитесь? Или когда он приходит с работы уставший? Где он сейчас? — Там, играет в тире с друзьями… Он сказал, что сегодня может отдохнуть, потому что сделал какое-то большое дело на работе. Даце аккуратно выглянула, схватившись бледными ручками за угол ларька, и посмотрела на Василиска круглыми, полными неясного беспокойства глазами. В ее лице не было резкости и самодостаточности, которые просвечивали в чертах Долорес. Она была маленьким ребенком, боящимся всего и всех, но во взгляде ее Чудовище увидел не простой страх, а ту мутную, неотступную тревогу, которую сам ощущал вот уже на протяжении нескольких лет. — Вы… — произнесла Даце, щурясь, как от яркого света. — Даце, ты опять?! — вскрикнула Долли, но сестра даже не обратила на нее внимания. — Я вижу, как вы делаете так, — Даце поднесла ладошки к горлу и слегка сжала пальцы. Василиск медленно выдохнул, следя за ее плавными, заторможенными движениями, — Вам больно? Чудовище на миг прикрыл глаза, усилием воли сдержав в себе невообразимый поток эмоций и слов, так долго копившийся и всколыхнувшийся разом, словно песок на дне озера. В голове загудело. Он позволил себе на несколько секунд погрузиться в омут тревожных откликов усталой, подернутой тоскливым смогом души. Признайся хотя бы ей. Боль опустошает. — Да, — это слово вырвалось само собой, едва различимое в звуках концерта. — Это будет недолго, — проговорила Даце. Голос ее звучал ласково и с сочувствием, будто она хотела убаюкать Василиска, успокоить его, убедить в том, что все будет хорошо, — Вы скоро умрете. Ты рад это слышать? Ты рад? Чудовище некоторое время смотрел на Даце, не моргая и не двигаясь с места. Она тоже безмолвно глядела ему в лицо, улыбаясь одними глазами. Потом Долорес схватила ее за руку и повела куда-то. Они уходили все дальше, а спустя минуту и вовсе исчезли среди других людей. Василиск прижал ладони к вискам. Жизнь обрушивалась на него снова и снова с огромной силой, пыталась прижать к земле, втоптать в грязь, растереть в прах, не оставив ни чего, ни крошки, ни частички. Но он все еще существовал. Может быть, уже не такой сильный и верткий, как раньше, не такой юркий, не такой скользкий, потому что пришло время сменить кожу. Пришло время.