Вход только для своих

-- 6 сентября, 23:50

— Пап, зачем ты нас сюда привез? — спросила Долли, испуганно взявшись за край папиной куртки. Даце молчаливо выглядывала из-за ее плеча; за всю дорогу она не задала ни единого вопроса и даже ни разу не оглянулась, когда они поднимались по ступеням этого большого и темного дома, потому что знала, просто знала, с кем на самом деле связался ее отец. Он часто уезжал по вечерам и возвращался только ближе к утру, измотанный до невозможности, но с каким-то странным блеском в глазах, никогда не объясняя девочкам, где работает. Только однажды ему пришло в голову сказать, что подрабатывает ночным грузчиком в «Клаусе»: видимо, почуял, что его дочери не такие уж и глупые, несмотря на возраст. Долорес после этого, вроде бы, успокоилась, а Даце… Даце просто не подавала виду, что все уже увидела. — Я хочу вас познакомить со своими друзьями, — улыбаясь, проговорил Раду. Высокий, хорошо сложенный, с прозрачно-белыми волосами, собранными в низкий хвост, и серой щетиной, он напоминал какого-нибудь готического графа из туманной Польши или Румынии, но одежда его, состоящая из старой, засаленной футболки, пропылившихся штанов и мешковатой куртки, быстро развеивала это впечатление. Незавязанные шнурки кед постоянно волочились по земле, — Помните, я вам рассказывал? Долорес осторожно помотала головой. — Ничего необычного, — усмехнулся мужчина, — Вы слушаете меня так же внимательно, как ваша чертова мамаша. Ровно девять лет назад мать девочек сбежала из дома, оставив их придурковатому, склонному к насилию отцу. Ровно девять лет в этом году исполнилось Даце. Единственное, что она помнила о матери — то, что у нее были такие же жидкие светлые волосы и испуганное лицо, как сейчас у Долорес. Они вошли в прихожую. Нигде не горел свет, у вешалки стоял чей-то приземистый, округлый силуэт. Долли прижалась к папиной ноге, будто он и правда мог защитить ее, на самом же деле, Даце знала это, в любой другой ситуации она бы держалась подальше от него. Однако здесь опасность исходила буквально от всего, даже от стен, поэтому деваться было в прямом смысле некуда — пришлось спрятаться за того, от кого обычно приходилось прятаться. Силуэт чуть приблизился, и Даце смогла разглядеть в нем очертания старушки. Она была одета в махровый халат с каким-то крупным рисунком, в темноте напоминающим крупные кровавые пятна. Сразу же за ней, будто из ничего, материализовался худощавый мужчина с длинной шеей и белым, словно маска, лицом. — Здравствуйте, здравствуйте, — громко произнесла старушка, — Кто это у нас тут? Две маленькие птички случайно влетели в мой дом? Последняя фраза прозвучала больше утвердительно, и от этого девочкам вдруг стало не по себе. Раду схватил Долли за руку и с силой отцепил ее от себя. — Я привел их, Бист. Все как ты просил. — Янис, уведите девочек. Старушка сделала шаг вперед и подала им свои маленькие морщинистые руки. — Иди, Долли, — шепнула Даце, повинуясь. Старушка ей понравилась гораздо больше, чем тот мужчина, что вышел за ней, если о таком существе, как она, вообще можно говорить «понравилась». С четырех лет Даце начала видеть, но до сих пор не могла разобраться в доброй половине своих видений: слишком многого она просто не понимала, некому было объяснить. Зато те вещи, которые представали ей четче остальных, она осознавала отлично. Допустим, то, что с отцом сейчас разговаривает не человек, а существо, головой которого был обтянутый кожей козлиный череп с жутко выкаченными, желтыми глазами. Во мраке сложно было что-то разглядеть, но эти глаза, их можно было увидеть даже через стену. Иногда правда приходила к Даце во снах. Как и тот мужчина, который сегодня купил им с Долорес мороженое. Даце не понимала, хороший он или плохой. Она видела, как лицо его меняется, искажается, как ломаются его кости, как кровь алым водопадом льется на землю из его разбитого, изорванного тела. Видела, как он смотрит в зеркало и не находит там своего отражения. Видела, что он видит, но как-то не так. Точно не так, как она. Сны у Даце были разные, как и у всех детей, страшные и приятные, бесцветные и те, которые врезаются в память на долгое время, но сон про того мужчину не был ни кошмаром, ни сладкой сказкой. Блуждая в мире, откуда приходят видения, она случайно наткнулась на него и, повинуясь детскому любопытству, рассмотрела со всех сторон. А потом пожалела. — А что мы будем делать? — голос Долли дрожал. Она вся дрожала, Даце чувствовала это сквозь расстояние и старалась оттолкнуть ее страх от себя. Интенсивный, острый, он пульсировал в ней, как опухоль, как раскаленный осколок. Но это было еще ничего в сравнении с тем, что происходило, когда злился отец. Каждый раз, когда это случалось, Даце заползала за диван и, закрыв глаза, считала. Считала до ста. Страх — лишь слабость. Неизбежное проявление человеческой сущности. С этим никогда не получится бороться, потому что это — сама суть всего живого. Страх позволяет нам жить и выживать, он — первооснова нашего существования. С ним никогда не получится бороться, но он — лишь слабость. Откуда эти слова — Даце было неизвестно. Она почти не понимала, что они означают, да и не пыталась: ее целью было оградить себя от того, что происходит вокруг. От отца, который взрывался по мелочам. Однажды, в воскресенье, Долли включила телевизор, когда он спал. Слишком громко. От отца, который перед работой иногда заходил к ним в комнату и трогал их. Трогал везде, где ему хотелось. От отца, который так много кричал и так мало говорил. Они почти ничего не знали о нем и боялись, и одновременно любили, где-то глубоко в душе, просто потому что любить было больше некого. Старушка усадила девочек за высокий стол и включила лампу. Жидкий свет упал на вытянувшееся лицо Долорес. Ее губы дрожали. — Все будет хорошо, — сказала Даце. — Что происходит? — прошипел Корнелиус, как только старуха увела детей. Он был в бешенстве, — На кой-ляд ты притащил сюда этих соплячек? — Ты сказал, что я смогу вступить в клан, если пожертвую своей кровью, — Раду пожал плечами, совсем не волнуясь о том, кто и куда повел его девочек. — Я имел в виду часть твоего тела, идиот, — Бист сжал переносицу, пытаясь сдержать в себе желание разорвать Раду прямо здесь и сожрать его потроха, — Я давно уже мог бы принять тебя в клан, Раду. Как ты думаешь, почему я этого не делаю? — Потому что ты не доверяешь мне? — предположил Раду, небрежно подняв одну бровь. Корнелиус снова подавил в себе приступ гнева. — Потому что ты, Раду — человек. Слабый, жалкий, ничего не смыслящий в законах вселенной человек. Ты хочешь встать в один ряд с нами, потому что не можешь найти другого способа самоутвердиться. Я прав? Нет, не отвечай. Я знаю, что я прав, потому что ничего другого от вас — людей — ожидать нельзя. — Однако твой босс не против, чтобы я работал на вас, — мужчина скрестил руки на груди, плохо скрывая раздражение. — А я говорил, что кто-то против? Лишние руки еще никому не мешали, — Корнелиус оправил пиджак и посмотрел прямо в лицо Раду, — Если ты согласен и дальше быть посыльным, мальчиком на побегушках, то оставайся. Если нет — уходи, иначе я уничтожу и тебя, и твоих детей. — Полегче, Бист, это же всего лишь человек, — голос владыки прожег Корнелиуса насквозь, и тот едва сдержался, чтобы не вздрогнуть всем телом. Нечистый всегда появлялся так внезапно, что даже демонам становилось не по себе, — А ты, Раду, и правда так хочешь стать демоном, что готов ради этого пожертвовать своими дочерьми? В его словах слышалась искренняя заинтересованность. Кажется, даже спустя тысячи лет Дьявол не уставал удивляться человеческой жестокости. Он вышел из тьмы, клубившейся в углу, и склонил голову на бок, неотрывно глядя на окаменевшего от благоговейного ужаса Раду. — Д-да, владыка… повелитель… — пробормотал себе под нос мужчина и медленно, будто боясь сделать неверное движение, опустил голову, а затем и согнулся в рабском поклоне. Несколько долгих секунд Сатана глядел на него. Корнелиус поймал себя на том, что совершенно по-человечески заламывает пальцы на руках, не в силах справиться с волнением. Нехороший знак. — Отойдем, Бист. Нам нужно кое-что обсудить. Мефистофель растворился в сумраке, а Корнелиус, не покидая оболочки, быстро пересек коридор и вошел в первую комнату справа. Владыка уже был там, ожидая его за небольшим прямоугольным столом. В руках его темнел какой-то продолговатый предмет. — Вы же не хотите сказать, что… — Именно это я и хочу сказать, мой дорогой, — Сатана положил ножны перед собой и сцепил руки в замок, — Ты семь лет тратил наше время. Семь лет занимался непойми чем, а теперь пытаешься убедить меня в том, что человек справится с твоей работой хуже тебя? — Но мы почти отыскали существо, мы напали на его след, совсем слабый, но… — Это уже неважно. Сегодня, пока ты занимался своими важными делами, если это вообще так можно назвать, я использовал твою чашу и увидел распятие. Оказалось, что все это время оно было у нас под носом, — Люцифер качнул головой, обозначая сожаление, — Пара наших ребят уже отправились туда, чтобы забрать то, что принадлежит нам, и наконец разобраться в этой неприятной ситуации. Надеюсь, ты понимаешь, что это значит для тебя. Губы Корнелиуса сжались и побелели. Все его тело неконтролируемо задрожало, ноги перестали слушаться и подогнулись. Он готов был рухнуть на колени и умолять, унижаться, кричать и, если понадобится, плакать, несмотря на то, что никогда раньше этого не делал. Он мог надеть на себя любую маску, показать любую эмоцию из всех существующих, при этом имея гордость. Все это потрясающе действовало на людей, но сейчас перед Бистом сидел не человек, а Он. Ангел, предавший своего Бога. Мрак во плоти. — Вы понизите меня в р-ранге? — с трудом выговаривая слова, спросил Корнелиус. Да, ему определенно были свойственны некоторые земные эмоции, например, страх, — Но я ведь… — Я думал наказать тебя тем, что на твоем месте окажется слабейшее из созданий Вселенной, — задумчиво произнес владыка, немного растягивая слова, и двумя пальцами дотронулся до ровного, словно выточенного из куска мрамора, подбородка, — Но сейчас я понимаю, что этого не достаточно. Ты и правда думаешь, что этот человек не заменит тебя? Да ты семь лет глядел в эту дрянь на дне чаши и не увидел ровно ничего, у тебя глаза на месте? Бист, я тебя спрашиваю. — На месте, владыка… — Корнелиус чувствовал, что оболочка уже начинала трещать по швам, и прижал руку к шее, чтобы придержать отваливающийся кусок кожи. — В таком случае дело явно не в них, — Люцифер взял продолговатый предмет и вытащил из него загнутый клинок, похожий на загнутый клык. Мутный блик скользнул по лезвию и застыл на середине, — Сам сделаешь это или даже с этим мне придется разбираться самому? Бист вздрогнул и нетвердой рукой принял клинок. Вот и пришло его время. Он был рожден хаосом, огнем и тьмой и не знал ничего, кроме этого, а теперь оказался вынужден собственноручно лишить себя связи с тем, что его создало. Собственноручно убить себя, лишить сущности, превратить в холодное и неосязаемое ничто. Рукоятка клинка легла в ладонь как влитая. От лезвия шел едва ощутимый холодок. — Не медли, Бист. Я хочу увидеть это. Корнелиус посмотрел в лицо Дьявола и тут же отвел глаза. У него никогда не получалось смотреть на владыку прямо: слишком жутким было глядеть в эти черные проломы на месте глаз, в эту жуткую трещину на месте улыбки. Бист развернул клинок острием к себе и, боясь промедлить хотя бы секунду (слишком велик был риск испугаться и потерять контроль над собой), вонзил его в середину груди. Получился влажный, нечеткий звук, а потом все потонуло в водовороте голубого огня и… человеческая кожа приросла к телу. — Что это?! — завопил Корнелиус, глядя на свои руки, меняющие размер и форму, но самое главное — перестающие быть его руками, — Что происходит?.. Его скрутило. Он покачнулся и упал навзничь, упершись макушкой в пол. Позвоночник с хрустом прорвал кожу, пиджак и рубашка разошлись по швам, мгновенно пропитываясь кровью. Бист не мог издать звука: он был в таком ужасе, что полностью потерял связь даже с собственным разумом. Его сила уходила из него, кости ломались, суставы выворачивались, но он не умирал. — Как тебе ощущения, Бист? — легкая улыбка тронула уголки губ Люцифера. Корнелиус почувствовал, как внутренности сжимаются в комок и поднимаются к горлу. В глазах зарябило, изо рта потекла кровавая жижа, череп затрещал, и только тогда разум погас, видимо, сработала защитная реакция. Все закончилось. Сатана поднялся, подошел к окровавленным развалинам Корнелиуса и с хлюпающим звуком вынул нож из его развороченной груди. Ребра торчали наружу сквозь прорванную рубашку. — Все не так уж плохо, Бист. Встретимся в следующем мире, — сказал он и, вытащив из кармана платок, протер лезвие. Раду ждал снаружи, тревожно переминаясь с ноги на ногу. Минуты текли так медленно, и каждая секунда отдавалась в голове гулкими ударами пульса. Когда закричал Корнелиус, Полеску вздрогнул: узнал голос. Видимо, Дьявол тоже умеет злиться на своих подчиненных. — Раду. Мужчина обернулся и увидел владыку прямо перед собой, такого же изящного и мужественного, каким он себе его представлял. — Я вижу в тебе желание служить Аду, — проговорил Мефистофель, слегка обнажая ровный ряд вытянутых, острых зубов. Лучи света, падающие из окна, так удачно ложились на его лицо и тело, что Раду мог разглядеть его всего, в деталях, в мельчайших подробностях, — Настоящее желание. — Да, мой повелитель, это так, — спешно подтвердил Полеску, не в силах отвести взгляд. — Я уверен в тебе, мой друг. Другие сомневаются, — Сатана протянул ему руку. Поперек широкой ладони лежал клинок, — Сделай это, чтобы никто больше не смел усомниться в тебе.