Вход только для своих

Городок. 7 сентября, 9:00

Джерлак проснулся от того, что капелька пота, стекавшая по спине, щекотала поясницу. Из-за ощущения внутренней опустошенности и потерянности это щекотание казалось болезненным. Рыжий вздрогнул всем телом, поежился, сунул ладонь под куртку и растер пот по спине. Кожа была холодной и скользкой, как жабья шкура. Движения отдавались в костях ударами тупой боли. Голову изнутри заполнял белый шум. – Подъем, дохлый. Птицы пропели. Усилием воли Джерлак поднял веки. Проснулся он там же, где уснул – в каталажке местного отделения полиции. В воздухе висел старый табачный запах. Мироощущение сплющилось под весом каких-то новых ценностей, но Джер не мог вспомнить, что произошло. Он помнил только, что жизнь его началась в грязной, зарешеченной комнате с нарисованным на стене пенисом, а потом он заснул, а сейчас проснулся, весь разбитый и усталый, не желающий жить. – Вставай-вставай. И катись отсюда, пока твой папаша за тобой не явился. Легавый уже отпер клетку и держал дверь открытой, мерно постукивая по ней резиновой дубинкой. Распахнутое окно в конце коридора сияло утренним светом, в потоке которого замирали тучи пылинок. – Какой еще «папаша»? Рыжий поглядел на копа мутными, воспаленными глазами. – Перестань строить идиота. Император Скиф, вот кто, - сощурившись, проговорил тот, - Выметайся отсюда, пока я не вытащил тебя за шкирку. – Ладно, ладно… Уже выхожу. Джерлак поднялся, стараясь не делать резких движений: тело было настолько слабым, что, казалось, разлетится на куски от пары резких движений. В глазах потемнело, как это бывало каждый раз, когда рыжий слишком быстро вставал с дивана, перед этим валяясь на нем целые сутки. Пол слегка покачивался, словно палуба какого-нибудь медленно плывущего по реке катера. Тоска кольцом обхватила горло. Да, так оно и есть: Абрахам-Вонючий-Ублюдок-Скиф – отец Джера. Богатейший человек Эстонии – отец этого бесполезного куска мяса, который все деньги спускает на кокс и дешевое бухло. Какова ирония? Единственный сын не унаследовал от своего отца ничего, включая умение зарабатывать и удерживать в своих руках деньги. В нем нет ни отцовской твердости, ни склонности к самодурству, ни желания иметь всех и вся по полной программе. Но зато Джерлак стал чем-то наподобие противовеса богатому и влиятельному папочке, как бы в отместку за то, что тот никогда не верил в него – тонкорукого и низкорослого рыжика с веснушками на лбу и наглым, вызывающим взглядом. Чего только не сделаешь ради того, чтобы оправдать себя – никчемного выродка. Джер вытянул вперед руки, и полисмен снял с него наручники. Прикосновение холодного металла оставило на коже невидимый ожог. В мозгу заискрило, будто кто-то решил запустить салют внутри черепной коробки, а пространство смазалось и расплылось так, как никогда еще не расплывалось. Рыжий со всего маху упал на колени и вот-вот впечатался бы лицом в каменный пол коридора, если бы легавый не успел схватить его за ворот футболки. – Эй, ты чего? Хочешь нос себе расквасить и все на нас спихнуть? Щ-щас прям! – он поставил Джерлака на ноги, протащил до самого выхода и вытолкнул наружу. Свежий воздух ударил в лицо, окончательно расщепив сознание на два ярких воспоминания: одно совсем крошечное, словно вспышка далекого взрыва, а другое – большое, расползающееся, словно масляное пятно, все дальше и дальше по поверхности воспаленного разума. Рыжий лежал лицом вниз на тротуаре и вспоминал. Вспоминал, как отец впервые ударил его – это случилось в одиннадцатом классе – после того, как узнал, что его сын вместе с каким-то кубинским хулиганом плетет интриги. Они стояли в дверях кухни, в их большом загородном доме, и мать, тогда еще живая, прижав ладонь ко рту, выглядывала из гостиной. Джер запомнил выражение ее глаз. Страх и замешательство: ее любимые мужчины глядели друг на друга так, будто были кровными врагами, готовились, но не решались ударить первым. Память не сохранила слов, сказанных тогда, но это была первая крупная ссора, первое сражение в огромной войне, которая продлится всю жизнь. Абрахам глядел на сына, выпрямившись во весь свой недюжинный рост, слегка подняв подбородок, и во взгляде его широко раскрытых глаз плескался гнев, а за ним – разочарование. Джерлак разглядел его и, почувствовав раскаяние, испугался: выкрикнул что-то, задрав голову. Два законченных идиота. Мать так любила их обоих: самодура Абрахама и истерика Джерлака. Одинаково сильно, так, как честные женщины любят своих мужей и своих сыновей. Ее мир состоял из них двоих – совсем не идеальных и даже не подходящих под параметры «хорошей» семьи – а потом раскололся. В один момент. В один день. Тогда, когда, среагировав на оскорбление, брошенное взрослым сыном, Император замахнулся и ударил его по лицу. И из носа пошла кровь. Рыжий подтянул руку к лицу. Нет, не кровь – всего лишь слезы. Еще одно доказательство того, что он – не сын своего отца. Подкидыш. Дрянь. Маленький и слабый, ничего не значащий. Сколько раз Джерлаку хотелось передознуться и умереть в жутких конвульсиях? Сколько? Сколько раз он глядел на кокаиновую дорожку и думал о том, как мама будет плакать над его скрюченным, посиневшим телом, как будет вытирать засохшую пену с его мертвых губ, а потом вспоминал, что этого не случится, потому что она уже освободилась, и мягкая трава колышется над ее могилой в лучах закатного солнца. И это останавливало его. Все-таки стыдно будет явиться на тот свет и снова поймать на себе ее осуждающий, но нежный взгляд. Всегда так больно от этой нежности. Даже в воспоминаниях, где она уже не такая пронзительная. Так больно, что хочется выть, но Джер каждый раз сдерживается, потому что в нем все-таки осталось это непрошибаемое мужское самолюбие, изрядно потрепанное, но все же. Все же он остался Джерлаком. Не обратился в осклизлого червя или слизня, или крысу, рябую от лишая. Ничего с ним не случилось, потому что люди, они такие. Им простительно быть слабыми и гадкими. Рыжий встал и поплелся по улице, не отряхивая пыльной одежды. Сегодня он не станет нюхать, хотя бы для того, чтобы привести себя в чувства. Чтобы снова ощутить, что такое настоящая боль. ***

Офис «Просветление Ньюс». 7 сентября, 10:00.

В офисе было необыкновенно тихо и пустынно. В коридорах, освещенных непрерывно гудящими лампами, витало напряженное молчание. За закрытыми дверьми не слышалось ни шагов, ни щелканья кнопок, ни телефонных переговоров. Джерлак остановился у кулера: дома он пробыл не больше пяти минут – схватил куртку, сумку и выбежал обратно на улицу, чтобы больше не видеть того хаоса, который там устроили полицейские. А точнее, чтобы больше не вспоминать о том, что случилось вчера. Жгучий страх вызвал жажду. После ночи, проведенной в обезьяннике, голова была пуста, и каждая мысль казалась оглушительной, словно звон выпавшего из рук и разбившегося в тишине бокала. Тело все еще было словно пластилиновым, и Джер решил побыстрее подняться к начальнику отдела, чтобы отчитаться перед ним о проделанной работе и попробовать выпросить отгул. А потом уже можно было бы дернуть на все четыре стороны или наконец навестить Чезаре в резиденции Просветления. На лестнице закружилась голова, пришлось остановиться и, прижавшись к стене, несколько минут влажными глазами глядеть наверх, в гущу скрученной и сжатой, как пружина, яви. Через несколько минут, наполненных мучениями, впереди показались двери кабинета. – Владимир Владимирович? – постучав, Джерлак заглянул внутрь и обнаружил начальника с лейкой в руке. Он степенно ходил по кабинету и поливал цветы – крошечные оазисы среди стерильного царства пластика и стекла, - Я надеюсь, доброе утро. Рыжий собрал волю в кулак и улыбнулся. Судя по остановившемуся взгляду Владимира Владимировича, получилось это, мягко говоря, неправдоподобно. Он оставил лейку на подоконнике и, подойдя к Джеру, положил руку ему на плечо. – Скиф, если что-то случилось, я могу помочь, - проникновенно заявил мужчина, - Ты знаешь, Путь к Просветлению – одна большая семья, и мы – не исключение этому. Все видят, что с тобой происходит. Почему ты всегда молчишь? Боишься осуждений? Рыжий стушевался на миг, но потом понял, что речь идет не о наркотиках. В.В. – типичный «начальник» сорока с лишним лет, всегда одетый в рубашку пастельных тонов и широкие брюки, не худой и не толстый, с хорошей осанкой и уверенным взглядом зеленоватых глаз. На его примере можно было бы объяснять иностранцам, что такое «хороший русский». Все в нем было приятно и благочестиво – от начищенных туфлей до аккуратно уложенных, редеющих волос – и с подчиненными он вел себя прилично, обращался с ними, как с нормальными людьми, и у Джера от этого каждый раз скулы сводило. Неуютно, когда рядом все время находится такой положительный персонаж. – Нет, я просто не вижу смысла выносить сор из избы, - обыденно заметил рыжий и попытался отшагнуть вбок, но сильные пальцы сжали его плечо. – Не думай, что нам плевать. Ты знаешь не хуже многих, что первая заповедь на Пути к Просветлению – будь честен со своим ближним, - сказал В.В., настойчиво заглядывая Джерлаку в лицо. «Да-да, - подумал тот, - Будь я честен с вами, я бы уже здесь не работал, а давным-давно лежал в наркологичке, прикованный к койке». – Меня тебе не стоит бояться, это точно, - продолжил В.В., - Ты мне почти как… сын… Джерлака прошиб пот. Ему не нравилось, когда люди подходили к нему на расстояние ближе пяти шагов, в общественном транспорте его буквально трясло от злости и отвращения, но там он хотя бы имел возможность сбежать, выйти на несколько остановок раньше или хотя бы протиснуться в ту часть салона, где поменьше народу, а сейчас… сейчас благие намерения начальника буквально разрывали его личное пространство и заставляли нервы натягиваться до предела. В какой-то момент нога В.В. коснулась ноги рыжего. – Послушайте! – рявкнул Джер и вырвался, вывернулся из хватки В.В., метнувшись к окну и на автомате схватив лейку, - Я вас и не боюсь, мне конкретно от вас скрывать нечего, я просто… конечно, странно это говорить человеку, который является моим непосредственным начальником, но… – Да что с тобой? – Я не могу спать, - рыжий наконец унял дерганье в руках и, поставив лейку на место, провел ладонью по влажному лбу, - Уже несколько месяцев – наверное, три или четыре, я не помню, если честно – у меня бессонница и… каждую чертову ночь вместо того, чтобы смотреть сны, я слоняюсь по квартире туда-сюда, а вы сами знаете, что она у меня маленькая, так что с приходом темноты для меня просто пытка начинается. С ума схожу в этой коробке. Ложь пришла сама собой. Это был уже профессиональный навык. В общем-то, Джерлак солгал только наполовину: раз на раз не приходится и иногда в его жизни выдавалась целая вереница бессонных ночей, наполненных душевными муками, но это уже стало закономерностью, поэтому особого значения он им не придавал, а вот на В.В. это произвело сильное впечатление. – По тебе и видно, - сказал он, оглядывая парня, - Это из-за того, что ты слишком много работаешь, и даже не вздумай спорить. «О да, шеф, это точно. Я безумно много работаю!» – Скорее из-за того, что я до сих пор не могу оправиться после смерти. – Чьей? – глаза В.В. слегка округлились. «Моей, черт возьми. А по мне что, не видно?» – Друга, - помолчав, произнес Джерлак. Он специально сглотнул так, чтобы кадык заходил под кожей, а потом несколько раз быстро моргнул, будто пытался отбиться от ненужных воспоминаний или остановить слезы, - Славный парень был… эстонец. Жил неподалеку от границы, так же как и мы с вами, только с другой стороны, - здесь он усмехнулся горько и замолчал на несколько минут, будто погрузившись в мысли, - Я помню, когда мы с ним познакомились, в Выборге это было, он еще совсем пацан был, а потом в армию сходил, заматерел… Я его не узнал даже. – Друга потерять – это страшно, да, - почти со слезами на глазах выговорил Владимир Владимирович и замахнулся, чтобы снова обрушить на Джера свою мощную лапу, но тот вовремя увернулся, - У меня вот сынуля, дембельнулся недавно. Рыжий сдержал в себе смех. Наивность В.В. весьма и весьма подкупала, и Джер почти начинал испытывать угрызения совести – а вдруг шеф и правда хочет ему помочь? – но последняя фраза расставила все точки над «и». У начальника просто праздник, вот он и лезет ко всем со своей радостью и сочувствием. – Поздравляю вас. Хорошо вам. А я вот Валдиса, с тех пор как он под поезд попал, каждый раз вижу, когда глаза закрываю. Словно он у меня на внутренней стороне век отпечатался, - продолжил Джерлак, решив гнуть свою линию до победного конца. Может быть, в таком случае удастся еще и отказаться от этого дерьмового расследования?.. – Поэтому и не сплю. Не могу смотреть на него. – Ну-ка, давай-ка присядем, - В.В. подошел к столу и, выдвинув нижний ящик, достал оттуда бутылку виски, словно она всегда лежала там на случай, если потребуется выпить за упокой души. В следующую секунду на столе появились два широких стакана, - Пьешь? – Нет, - Джерлак поморщился. Ему вдруг жутко захотелось выпить, прижаться губами к горлышку этой бутылки и высосать ее всю, одним махом, чтобы, наверное, сразу же скончаться. – А надо, - мужчина без колебаний наполнил оба стакана до половины. Не чокаясь, выпили, точнее, рыжий выпил, а В.В. только слегка пригубил, - И давно ты так мучаешься? – С весны, шеф. Но лучше не будем об этом больше, - под действием алкоголя Джер легко мог запутаться в фактах своей свежевыдуманной истории, а пьянел он быстро, поэтому решил закрыть эту тему от греха подальше, - Какое вам дело до меня? – Ты мне не груби, Скиф. Еще раз повторяю: я к тебе с самыми лучшими намерениями, - В.В. налил рыжему еще и для вида плеснул себе, хотя не отпил даже трети того, что было, - Скажи мне честно, разве ты видишь в нашем отделе еще хоть кого-то, достойного вести серьезное дело? Джерлак нахмурился, прильнув губами к холодному стеклу стакана. Очевидно, что он находил всех своих коллег графоманами или бездарными писаками, которым место в отделе рекламных слоганов, и даже не особенно это скрывал, часто подтрунивая над кем-нибудь во время совещаний, но сейчас мысль об этом почему-то вызвала неприятный отклик где-то в глубине души. – Признайся, - поймав взгляд рыжего, произнес В.В., - Кого здесь стесняться? Мы с тобой всегда были на одной волне, правда же? Джер еще сильнее свел брови и залпом осушил стакан, который тот же был снова наполнен. – Я не знаю, шеф, я… – Поэтому-то я и поручил тебе расследование: ты один здесь адекватный, - мужчина заговорщицки улыбнулся, - Один можешь трезво оценивать ситуацию и вовремя взять все в свои руки. Ты так и сделал сейчас, когда я спросил тебя о том, что с тобой происходит, верно? Моментально придумал эту слезливую историю про эстонского друга. Блестяще. Лицо рыжего вытянулось и едва заметно покраснело. – Черт… простите, шеф, я просто… не люблю, когда кто-то лезет в мою жизнь. Извините. – Я это давно понял. Как и то, что реальный компромат на Императора можешь откопать только ты, - он отставил свой стакан, не отрывая взгляда от удивленного лица Джера, и незаметно сжал пальцами край рукава его куртки, - Давно вы не общаетесь с отцом? – Со школьного выпуска, - сиплым голосом ответил рыжий. Все это ему ужасно не нравилось – заискивающий тон В.В., его взгляды и тема для разговора – но размякшие мозги все никак не хотели нормально работать, - Вы думаете, я стану ему мстить? Стану его шантажировать? Может быть, я – гад и мудак, но такими вещами точно заниматься не хочу. Мне и слышать-то противно. Он – мой отец!.. – Отец, который выбросил тебя на улицу, как щенка? – голос мужчины вдруг ожесточился. Джер почувствовал, как его ладонь до боли сжимают все те же сильные, намозоленные пальцы, - Весь город знает, что Император отказался от тебя и убрал из доли наследства. После смерти бизнес перейдет какому-то иностранцу, который все это время был его визирем, советником, хрен знает кем, но дело не в этом. Дело в том, что он Скифу – никто, а ты – сын родной. Разве тебе не обидно? Рыжий уставился на руку В.В., которая все сильнее сжимала его кисть. Становилось физически больно. – Кто этот «визирь»? – спросил он для того, чтобы поддержать разговор. Конечно же, он все знал, знал с самого начала и давно уже смирился с тем, что отец выбросил его из своей жизни, как мусор, как ненужную вещь. Есть ли смысл чего-то добиваться? Конечно же, нет. – Точно не знаю, но я видел его как-то раз, возле «Кровавых рек», - шеф наконец разжал пальцы и стал ласково поглаживать ладонь Джерлака, будто опомнился и теперь пытался успокоить его, как маленькую девочку, - Я понимаю, тебе тяжело: живешь один, в крошечной квартирке. Но у меня есть к тебе предложение. – Какое еще предложение? – парень уловил в его интонациях нечто странное, но не смог это опознать, да даже руку отдернуть не смог: что-то в его теле изменилось, будто оно стало отдельно от разума, повелевающего им. – Я знаю, что ты не такой, - голос Владимира Владимировича понизился до шепота. Он наклонился вперед, почти коснувшись носом лба Джерлака, и стал говорить, медленно шевеля тонкими, сухими губами, - Просто разреши мне взять тебя, и я сделаю твою жизнь такой, о какой ты даже не мечтал. Джер вжался в спинку стула, но это не помогло: горячий рот В.В. все еще был в опасной близости от его лица. – Просто разреши мне тебя взять… Мы поедем ко мне и будем любить друг друга всю ночь, всю оставшуюся жизнь, разве это не прекрасно? Джерлаку подумалось, что нет, это совсем не прекрасно, когда тебя – гетеросексуального парня – до гробовой доски имеет вот такой с виду безобидный дядечка в светло-серой рубашке. – Джерлак, не молчи, - произнесли губы, - Мы знаем друг друга так долго… Я видел, как ты смотришь на меня. Ты такой хрупкий, такой… рыжий. Дыхание В.В. опаляло кожу. Картинка перед глазами слегка мутилась, а внутри то и дело вспыхивало адское пламя, и его искорки мурашками разбегались по всему телу. Джер нихрена не соображал, но в этот момент в его голове что-то щелкнуло: пора рвать когти. Чуйка никогда не подводила его в таких моментах, да и сладкие речи не вызывали восторга, на который ориентировались, так что терять было нечего. Рыжий соскочил со стула и метнулся к двери на негнущихся ногах. Он почувствовал себя тряпичной куклой, изнутри набитой ватой или соломой: конечности болтались, как не свои, мускулы стали резиновыми, а туловище никак не держалось прямо и то отклонялось назад, то сгибалось в каком-то нелепом поклоне. До выхода было шагов семь, но расстояние это оказалось непреодолимым: Джер споткнулся о собственную сумку и не упал только благодаря тому, что В.В. подхватил его под живот и прижал к себе. – Не бойся. Никто не узнает о нашей любви, - в ухо снова полился этот жуткий шепот, и Джер через ткань брюк почувствовал, как сзади к нему прижимается что-то не очень приятное, - А может быть… может, ты боишься, потому что я у тебя первый? Рыжий сдержался, чтобы не рявкнуть «да», и рывком развернулся, пытаясь выкрутиться, выбраться из этой тошнотворной западни. Нет, он не имел ничего против гомосексуалистов, но никак не собирался примкнуть к ним, тем более что начальник его совсем не привлекал ни внешне, ни как-то по-другому. – О да, я у тебя первый, - выдохнул В.В., увидев совсем бледное, с болезненными тенями вокруг глаз лицо Джерлака. Он держал его крепко, сжимал своими большими руками это маленькое, как у подростка, и слабое тело, касался дыханием морковно-рыжих волос, - Боже, ты совсем мальчик… Джер сделал несколько жалких попыток освободиться. Он был как в тисках – в этих объятиях. И от В.В., к тому же, кошмарно несло одеколоном. В голову не приходило никаких оскорблений, на помощь звать не получалось: казалось, будто они остались вдвоем в офисе и во всем мире – наедине, и никуда от этого не деться, не сбежать. – Мальчик… мой мальчик, - В.В. наклонился и поцеловал Джерлака в губы. Тот попытался разорвать поцелуй, но бежать было действительно некуда: шеф забрал у него все его пространство, всю его силу, остатки его самооценки этим мерзким поцелуем. Он двигал губами, захватывая губы Джера, не обращая внимания на то, что тот застыл, словно мертвый, и только сильнее вжимает голову в плечи, с силой упираясь руками в его живот. Рыжий не знал, что делать. Впервые в жизни его охватила настоящая паника, такая, от которой сердце действительно выпрыгивает и бьется уже не в груди, а где-то в глотке, под самым подбородком, гулко и отчаянно. Перед глазами заплясали алые звездочки. Снова вспомнилась та сцена со скандалом, где Император замахивается и бьет парня наотмашь. Джерлак ощутил, как язык В.В. постепенно проникает в его рот, скользит сначала снаружи, от одного уголка рта к другому, а потом пробирается все глубже и глубже. К горлу подступила тошнота. Может быть, через много лет Джер будет вспоминать это и смеяться или жалеть, что не согласился – кто знает? Того, что уже случилось, не исправить. Переступив себя, рыжий выждал, когда В.В. окончательно поверит в то, что этот поцелуй состоялся, и захлопнул челюсти. Получился омерзительный влажный звук, будто кто-то раздавил жирного слизня. Мужчина взвыл, глаза его страшно округлились, едва ли не вываливаясь из глазниц, а руки ослабли. Джерлак не собирался разжимать зубов. Все это было до невозможного гадко, но в каком-то смысле ему нравилась идея того, чтобы откусить шефу язык. Было в этом что-то… интересное. В.В. неопределенно орал, иногда всхлипывая. Джер подвигал челюстями, не в силах оторвать взгляд от искаженного ужасом лица мужчины, и, схватив того рукой за шею, мотнул головой. Раздался хруст и тот же чмокающий звук. Кровь залила подбородок Скифа. Крик сорвался в оглушительный визг. Рыжий пошатнулся, схватился за полку, все еще глядя на начальника, безумно раскрывающего окровавленный рот, и наконец сплюнул. На пол плюхнулся жирный кусок языка. Тут же вернулись и тошнота, и головокружение, и еще какое-то мутное чувство вины и тревоги, и черт знает чего еще. Джерлак с секунду глядел на все это, а потом, зажав рот руками, выбежал. Сорвался вниз по лестнице, пронесся по коридорам, мимо кулера, толкнул двери на выходе, даже не обратив внимание на Томаша, стоящего рядом с сигаретой в руках. Ноги сами несли его прочь, прочь от этого места, чтобы никогда уже не возвращаться.