Вход только для своих

Чертовы трущобы. 7 сентября, 12:01.

Чтобы сразиться со зверем, нужно стать зверем. Разгоняя тонконогих вампирят, Валериан метнулся к лестнице и почти скатился вниз. Полы его длинного плаща поднимали в воздух тучи пыли. Правый карман оттягивало весом пистолета — видавший виды, изысканный «кольт-питон» так приятно ложился в ладонь, что без него, зажатого в руке, появлялось ощущение болезненной недосказанности. В подсумке приятно позвякивали серебряные пули. По правде говоря, Валериан никогда не был экзорцистом. Церковь едва не сломала его, привыкшего к свободе и независимости, отрешенности от темных и светлых сил, не признающего никаких законов, кроме чистой и святой справедливости. Лицемерные аскеты, поехавшие схимники, монахи с улыбками демонов — вот, что он увидел, уйдя в религию. От всего этого дурно пахло. Все это было постыдной, нелепой ошибкой. Он ждал, когда подвернется момент уйти, не запятнав репутации, и тут появилось Существо. Валериан остановился в дверях подъезда. Снаружи бушевали ветры, еще не по-осеннему холодные, но уже гадливые, всегда норовящие пробраться под плащ и зябко пощекотать спину или свистнуть в ухо, или швырнуть в лицо какой-нибудь мусор и грязь. В квартире напротив творилось нечто странное: внутри грохотало и рычало почти истерически невообразимое месиво из тел и конечностей, мебель и куски обоев летели на балкон и падали вниз фантасмагорическим листопадом, но никто не показывался наружу. Маленькие, нарисованные дрожащей рукой кресты темнели по периметру дверного проема. Валериан не мог не узнать Существо: только один получеловек, полузверь мог обладать такими энергиями. Мужчина давно уже научился определять его и по-своему его выслеживал, никогда не приближаясь на расстояние, опасное для жизни. Однако в тот самый день, семь лет назад, все случилось слишком быстро: этот странный звонок, сборы в спешке, спутанные, спрессованные мысли. Валериан не успел, а потом в нем взыграла гордыня, этот нестерпимый внутренний зуд, который еще называют охотничьим азартом. Было бы обидно упустить столь крупную добычу, да еще и столь опасную. В определенных кругах Валериан стал бы героем — да нет — богом. А теперь он смотрел на балкон квартиры напротив и думал: а стоит ли? Стоит ли вмешиваться? Он предупредил того рыжего дохляка, что не стоит держать у себя распятие: оно проклято, оно опасно. Было ли рогатое распятие рогатым с самого начала — это уже другой вопрос. Валериан почти ничего не помнил из того дня и в разговоре с Тиной многое выдумал — но зато как правдоподобно и красиво. Он не мог восстановить в памяти даже лицо Дариуша и смутно припоминал только, что после появления распятия его сознание окончательно затуманилось, осталась только жажда охоты. Жажды разрушения, присущая всему живому. Тогда она буквально поглотила разум Валериана, до этого чистый, словно хрусталь, и такой же звонкий, откликающийся на каждую полумысль целым рядом образов и логических цепочек. Он был натренирован и крепок, но едва его хозяину стоило взглянуть в лицо рогатому Иисусу, как годы практики будто стерлись, исчезли на некоторое время, спрятались куда-то, непонятно куда. И на передний план вышло желание быть первым, еще раз сказать всем, что вот он, я — самый сильный и самый ловкий из вас. Заклятье на уничтожение души первым пришло на ум. Времени на раздумья не было: Валериан просто схватил распятие и начал ритуал, даже не предполагая то, что его сил может не хватить для того, чтобы полностью завершить его. С помощью заговоров на птичьем языке заклинатель собирал свою энергию в шар, а потом расщеплял ее на несколько тонких нитей, которые будто хлыстами ударяли по душе проклятого, разрывая ее на несколько частей, что естественным образом обрекало его на долгую смерть. Валериан предполагал, что сопротивление будет огромным, но был уверен, что сможет закончить последний этап ритуала до того, как Существо окончательно поймет, что происходит. В этом-то он и прогадал. Душа была разорвана, разъединена: охотник видел это внутренним глазом. С хлюпающим треском расходились волокна двух сросшихся, слившихся друг с другом существ, двух мощных потоков, образовавших единое целое, именуемое Сильнейшим из существ. Двоедушник был уничтожен, но его составные части остались жить: одна — в воплощении человека, другая — в бестелесном состоянии. И обе исчезли в неизвестном направлении, будто испарились со всех радаров, со всех карт мира. Валериан потерпел фиаско. А теперь стоял и думал, стоит ему исправлять свою ошибку или нет. Он всегда был гордым и независимым. Независимым и гордым. И жил черте где, из человеческих лиц наблюдая вокруг себя только собственное отражение в зеркале. Валериан вошел в соседний подъезд и поднялся по лестнице, мысленно ориентируясь, где должна находиться квартира рыжего. Он достал «кольт-питон» и не спеша зарядил его, наслаждаясь спокойной прохладой, исходящей от пуль. Дверь в тридцать первую квартиру была распахнута настежь. На лестничной площадке валялось несколько картонных коробок с каким-то хламьем. В воздухе витали серный запах и вонь горелой плоти. «Бесы низкого ранга: импульсивные, мало думают о последствиях, упиваются своей силой. Посмотрим, как им понравится мое сокровище». Валериан крепче сжал «сокровище» в руке и, нырнув в квартиру, прижался спиной к стене. Гостиная больше напоминала место крушения: из разодранного дивана торчали пожелтевшие комья поролона, повсюду валялись испорченные книги и журналы, растоптанные коробки с сиди-дисками. Мушка «кольта» глядела прямо между глаз замершему в неясной позе, наполовину обратившемуся бесу. Его свиное рыло в ошметках кожи изумленно вытянулось, а в маленьких, налитых кровью глазках блеснул огонек страха. Двое других рычали друг на друга, топчась у выхода на балкон и, кажется, совершенно не понимая, в чем дело. — Ой… пушка, — жалобно вякнул черт и слегка попятился. Одна нога его совсем оборотилась, и копыто гулко стучало по старому паркету, а вторая все еще была наполовину затянута осклизлой кожей, и он упал, поскользнувшись на ней. Упал прямо в кучу картонных коробок. Валериан закатил глаза. Чертовская неуклюжесть и трусость поднимала в нем волны отвращения: слишком уж они были похожи на людей, даже в своем настоящем обличии. Бесы, дравшиеся в углу, не раздумывая, бросились на охотника. Один пополз по стене, срывая с нее ленты обоев и путаясь в лохмотьях собственной кожи, а второй рванул напрямую. Когти чиркнули по полу. Рука моментально опустилась, палец вдавил спусковой крючок. Выстрел — звук, всегда более красноречивый, чем любые его описания — а за ним еще один. Бес распластался на паркете, корчась и визжа: тело его дымилось, пули разрывались внутри, превращая потроха в кровавое варево. Серебро действовало на нечистых хуже кислоты. Жаль только, что оборотни к нему были наименее восприимчивы (до чего иронично, не правда ли?). Дуло «кольта-питона» переметнулось и нацелилось в морду второму черту. Снова прогремел выстрел, но на месте, где только что был хвостатый, лишь чернела дыра. Цокнули раздвоенные копыта. Щелкнул обросший щетиной хвост-плеть. Черт наступил в лужу бурлящей крови и тут же отпрянул, поджав передние лапы: тело его погибающего собрата вызывало в нем нечто, сродни презрению. Валериан даже смог разглядеть на его морде, сочетающей в себе черты крысы и свиньи, нечто, похожее на неприязненный прищур. — Ладно-ладно, брат, чего ты бесишься? — примирительно спросил бес, только что висевший на потолке. Его розовый влажный нос при этом мерзко подергивался, а верхняя губа приподнималась, обнажая желтоватые зубы и воспаленно-красную десну, — Мы же только посмотреть пришли… — Я тебе не брат, нежить парнокопытная. Смотрели что? — Штучка есть такая… — начал было лежавший в коробках черт, но тот, что стоял на ногах, прервал его, хлестнув по рылу хвостом. — Да мы бы тихонько посмотрели и ушли, а ты… сделал «бо-бо» нашему другу, что нам теперь прикажешь с ним делать, а? — его длинные козьи рога неприятно и тепло посверкивали, словно отражая языки адского пламени. От живых чертей неописуемо несло гарью и аммиаком, и чем-то еще органическим, отчего даже голова кружилась, а вот умирающий, истекающий чем-то, похожим на отработанное машинное масло, почти совсем не вонял. Только скулил крайне гадко — как собака, которой перешибло обе задние лапы, и она только и может, что сидеть в грязи и глядеть на прохожих мутными от боли глазами. Валериан держал мушку на черте с козьими рогами. Выстрели он сейчас, пуля попала бы прямо ему в нос, в этот отвратительный мягкий нос, и, вылетев из затылка, завязла бы в стене чуть повыше окна, которое вдруг оказалось бы зашторенным алыми занавесками из разлетевшихся в разные стороны мозгов и осколков черепа. Но стрелять Валериан не собирался. Он только чуть приподнял ствол «кольта», так, чтобы тот смотрел промеж крошечных бесовских глазенок. — Рассказывайте, что искали, пока я еще добрый, — сурово проговорил охотник. На самом деле его не слишком волновало, по какому делу здесь оказались эти сатанинские приспешники; гораздо сильнее он беспокоился о том, что случится, если о заварушке узнают полицейские. Чертовы трущобы — богом забытое место, где две, живущие в смежных квартирах, семьи, бывает, не знают друг друга в лицо, где людей всего пара человек на одну улицу, но берут они не числом, а своей сверхъестественной неприязнью к упырям, а особенно — к полукровкам и «опустившимся» — вампирам, которых замучили, обесчестили и обобрали до нитки банды местных скинхедов. И все бы ничего, если бы полиция, днем и ночью патрулирующая из без того пустынные улочки, пресекала выходки беспредельщиков. .вы же не думаете, что так оно и есть, правда ведь? Мы живем не в сказке. — Мы ищем распятие! — истерически прокричал нечистый, который все еще валялся в куче сплющенных коробок. Его плешивый хвост неистово лупил по картону то там, то здесь, — Крест, на котором висит не мессия, а… а… Он не решался произнести это имя перед охотником, но на губах его уже дрожал звук. Мелодия, в которой слились дыхание ветра в терновых зарослях и небесный глас… Валериан, не глядя, нажал на спусковой крючок. В лицо брызнул густой, как смола, яд, текший в чертовских жилах вместо крови. На пол полетели кусочки шкуры и мозгов. Охотник направил револьвер на второго беса и опустошил барабан. Через минуту он уже вышел из дома, предварительно прикрыв дверь квартиры. Нет, не вышел — выбежал, задыхаясь и на ходу сдирая с себя плащ. Дышать было невозможно: казалось, бесовской вонью пропиталась не только одежда, но и кожа. Эта дрянь проникла в самое нутро и отравила его: легкие сжало, словно из них выкачали весь воздух, а носоглотку будто склеило изнутри. Валериан не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть и, вылетев из подъезда, в агонических судорогах рухнул на колени. Все тело пульсировало, ладони белели и покрывались красноватыми пятнами. Очертания домов постепенно расплывались, будто мужчина глядел на них сквозь запотевшее окно, а собственные хрипы и всхлипывания, доносившиеся откуда-то издалека, заглушало биение сердца, похожее на раскаты грома. Охотник лег и с трудом перевернулся на бок. Пальцы почти не ощущали под собой шершавого, зернистого асфальта: словно распухшие, они потеряли чувствительность. Валериан чувствовал, как сам Бог хватает его, встряхивает и скручивает в своих мощных, жилистых руках, так, как скручивают только что выстиранное белье. Только вместо мыльной воды по узластым пальцам текла сама жизнь. Валериан понял, что умрет с нелепо вытаращенными глазами, как это бывает со всеми удушенными, и с силой сомкнул веки. Но тут же раскрыл их, уже на последнем издыхании: что-то сильно ударило его в бок. Так сильно, что он перекатился на живот, а внутри что-то щелкнуло и оторвалось, словно сердце упало с канатиков, поддерживающих его, и ухнуло куда-то в живот, и одновременно с этим из желудка поднялась и начала толчками выливаться наружу комковатая жидкость, похожая на раскисший студень. Валериан не удержался и вдохнул, и тут же дико закашлялся: жижа попала в нос. Он долго еще кашлял, отхаркивая шматы мутной слизи, силился подняться и сесть, но выходило только елозить руками по асфальту, сходя с ума от покалываний во всем теле, какие бывают в ногах, когда долго сидишь, подогнув их под себя. Только через несколько минут он смог высморкаться и нормально вдохнуть: это было и больно, и сладко. Горло саднило, легкие саднило тоже, голова невыносимо гудела. Перед глазами все еще плыло и прыгали красноватые звездочки, но Валериан все же смог разглядеть того, кому теперь был обязан жизнью. Перед ним лицом вниз лежал парень. Худощавый, в мешковатой куртке и грязных ботинках, к которым подбиралась медленно растекающаяся лужа мерзости, которую только что выблевал охотник. Его рыжие волосы слегка ерошил ветер. Мужчина схватил рыжего за лодыжку и подергал.