Вход только для своих

Городок. 7 сентября, 12:30.

Героическая идея наведаться к Императору и разобраться с ним на месте погасла так же быстро, как вспыхнула. Внезапный прилив сил на некоторое время активизировал в Василиске желание побыстрее разделаться со всеми неприятностями, но к утру он понял: в одиночку и без четкого плана действий далеко не уйдешь, а к Скифу тем более соваться не нужно. Это была первая ночь, когда он не спал и чувствовал себя при этом так хорошо, что даже мог внятно рассуждать. От большой площади Чудовище уходить не стал: что-то подсказывало ему, что здесь еще закончены не все дела. С первыми лучами солнца он перекусил в круглосуточном кафе, потратив около сотни рублей на горячий бутерброд и кофе. В этом имелась своя романтика — когда ты сидишь за пластиковым столом на пластиковом стуле и жуешь нечто, даже на вид не аппетитное, но тебе прекрасно, потому что ты чувствуешь себя частью какой-то большой истории со счастливым концом. Однако Василиск ясно понимал, что в жизни не бывает таких историй. Поэтому нужно было действовать. Если Тина и правда сейчас у Императора, через некоторое время он позвонит и сам об этом расскажет: ничего другого от него ожидать нельзя. Но предугадать, что именно он захочет с ней сделать, было нельзя: у этого старика просто-напросто не все в порядке с головой. Каждую секунду — новое желание, новая идея, и именно поэтому ни один бизнес у него не шел без помощников и советников, которые в буквальном смысле выполняли всю грязную работу за него. Несмотря на свою природную вспыльчивость, а в старости — просто неадекватность, Абрахам смог окружить себя преданной свитой, состоящей из умных и сильных людей, но Чудовище подозревал, что все это держится исключительно на деньгах и авторитете. В конечном счете, сам Василиск пришел к Императору именно поэтому. Все приграничные умники и умницы слетались на его влиятельное имя, как мотыльки — на свет фонаря, желая устроить себе хорошую жизнь. Да, Василиск устроил себе жизнь. Чудесную жизнь. С регулярными избиениями и ночными кошмарами. Он силился вспомнить, что было до, но не мог. Как будто без Скифа не существовало и Чудовища, а Скиф без Чудовища существовал и вполне успешно. Это же несправедливо, черт подери. Не пытайся: у тебя все равно не получится. Без меня нет тебя, без тебя — меня. «Да что ты такое?» спросил у самого себя Василиск. Сколько раз он мысленно задавал этот вопрос — неизвестно, но каждый раз при этом чувствовал себя слабым и беспомощным перед своим же разумом. Нет, он был силен, он был верток и ловок, и гибок, и довольно силен физически, а еще иногда у него получалось шутить, но в основном — просто язвить, не слишком остроумно, но приемлемо, потому что все троекратно усиливал взгляд его холодных змеиных глаз. Женщины Чудовища делились на два типа: одних этот взгляд пугал до смерти, других — привлекал в той же мере, но для него это было чем-то, что все еще позволяло оставаться на ногах. Он глядел на себя в зеркало и чувствовал, что в нем что-то есть такое… да дьявол его знает, какое, но это что-то являло собой корень его силы, давно забытый источник жизненной энергии в нем. Первая половина дня незаметно минута за бесполезными звонками давним знакомым. В окружении Василиска скопилось много людей, которые были ему должны — и серьезно — но половина из них не отвечала, а вторая предпринимала весьма бестактные попытки отделаться от него, ссылаясь на занятность и нехватку времени. Он едва успел объяснить, кто он такой и почему звонит, а ему уже пятнадцать раз успевали повторить, что рабочий день в самом разгаре, болтать по телефону некогда и давай созвонимся позже. Попался даже один, после десяти минут дружеского обмена любезностями заявивший: «я вас не знаю». Чудовище расстроился. — А я тебя знаю и знаю, где ты живешь, где живет твоя трахнутая мать и в какую сраную школу ходят твои тупоголовые, так похожие на тебя детки, — сделав глубокий вдох, почти прошептал он в трубку, — И если я, черт подери, увижу хоть кого-то из вас на улицах города, то, поверь мне, ни полиция, ни ФСБ вас не найдут. Ты хорошо меня понял? Послышались короткие гудки. Василиск вздохнул и убрал телефон во внутренний карман пальто. Жизнь однозначно не была очарована его внезапной активизацией и даже наоборот ее это, кажется, раззадорило и вдохновило на новые подлянки. Впрочем, ничего иного ждать и не приходилось. Все это время просидев на площади, Чудовище наконец поднялся со скамейки и решил пройтись. Подходило время обеда; здоровый мужской организм просил пищи и, стоит заметить, весьма настойчиво. Василиску вспомнилась та ночь, когда он, пребывая в каком-то предобморочном состоянии, словно пес, сожрал здоровый кусок сырой говядины, и от этих воспоминаний у него заурчало в животе. «Н-да, куда я качусь?..» А ты не бойся себя и своих желаний, Чудовище. Хочешь сырого мяса — съешь его, тебе же от этого станет только лучше, правда? Василиск фыркнул и сунул руки в карманы. Сейчас бы ему всякие голоса в голове указывали, как и что делать. С каких это пор он вообще слушает этого придурка?.. Ну-ну, полегче. Я вообще-то и есть ты, а ты есть я. Так что поаккуратнее с мыслями: у нас с тобой одно тело и один мозг. — В какой момент ты решил, что это так? — поинтересовался у самого себя Чудовище, — Вообще-то я управляю телом, это мои руки и ноги и уж точно моя голова. Так что выселяйся отсюда, пока я… что-нибудь не сделал. Укроти свои энергии, пока нас не засекли охотники. И хватит разговаривать вслух: вокруг люди. — Ты еще и указываешь мне, что делать? Если ты так хочешь знать, твоя душа принадлежит мне. — Хрен там валялся. Ты живешь внутри меня, как паразит, и ничего не можешь, кроме как без толку болтать. Туше! Еще раз убеждаюсь, что не зря выбрал именно тебя, хоть ты и негодяй, чтоб тебя черти в Аду драли. — И тебе того же, ублюдский голос в голове, — Чудовище криво улыбался, глядя на развевающийся триколор на здании администрации. Вокруг действительно было полно людей и многие из них оборачивались, с негодованием глядя на Василиска, но тот быстро прижимал пальцы к уху, имитируя телефонный разговор через гарнитуру. Кто-то подошел сзади и дернул его за рукав. — Вы разговариваете с тем чудищем, которое внутри вас? — спросила Даце, запрокинув свою маленькую головку. Она была в синей вязаной кофточке и юбке в клетку, и смотреть на нее было почти что больно: осенний ветер продувал девчушку насквозь. — Откуда ты знаешь, Даце? — улыбаясь, спросил Василиск. Его уже ничто не удивляло и не бросало в дрожь, как вчера. Он словно переродился за ночь, словно вернулся в свою колею и любой кошмар стал для него чем-то обыденным и привычным. — Я все знаю, — просто ответила девочка. Глаза ее сверкали, она все время потирала ладони и натягивала на них рукава. Чудовище снял пальто и закутал ее в него. — Почему ты не дома? Сегодня очень холодно. — Папа сказал мне идти гулять, — смутившись, ответила Даце. Она тонула в пальто, рукава и полы волочились по земле, — И я пошла… в чем была. Василиск внимательно оглядел девочку. Глаз она больше не поднимала, словно стыдилась чего-то, хотя только что и весело, и благодарно глядела ему прямо в лицо. На щеках ее выступили пятна румянца. — Разве твой папа не понимает, что сегодня СЛИШКОМ ХОЛОДНО, чтобы гулять? — Чудовище чувствовал неконтролируемые приступы раздражения и даже гнева с самого рассвета. Видимо, вдруг проснувшаяся сила рвалась наружу, и проявлениями этого были вспышки агрессии, сопровождаемые желанием кричать и рвать на части все, что есть перед глазами. Ну же, Чудовище, погоди. Мы открыли резервы не для того, чтобы ты растратил их в первые же минуты. Тебе нужно добраться до Императора и съесть его… — Нет! — неожиданно вскрикнула Даце. Глаза ее округлились, на дне зрачков плескался неподдельный страх. Она потянулась и вцепилась тоненькими пальчиками в руку Василиска. .сердце. «Она сказала нет, но в ее взгляде я вижу совсем другое» подумал Василиск, обращаясь к внутреннему голосу. Безумие Императора напитает тебя силами, но… если ты так хочешь… Чудовище помчался вниз по улице. Даце держала его руку и изредка слегка направляла его, при этом почти сбиваясь с ног. Пальто сползало с нее, и она отчаянно сжимала его спереди, чтобы оно совсем не слетело, и это выглядело смешно и одновременно вызывало непонятную жалость. Василиск чувствовал, как приближается к какой-то контрольной точке, как завершает свое пребывание на этом этапе и перебирается на следующий, выше, а на самом верху, в конце пути, его ждет нечто, что он даже не мог вообразить в силу того, что половину своего естества не знал, а точнее не помнил, словно она оторвалась от него, растворилась в иных измерениях. — Вот здесь, вот это окно… — прошептала Даце, указывая. Чудовище прильнул к стеклу, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь неплотно зашторенные занавески. Его одолевал неясный мандраж, будто он уже знал, что именно увидит. А ты ведь на самом деле знаешь, что там. Не обманывай самого себя, Чудовище. Ты понял это еще вчера. Да нет, ты понял это, когда впервые увидел сон… Знакомое чувство тошноты подкатило к горлу. Стало душно. Василиск прищурился, подошел к другому окну, где занавески были задернуты не так плотно, закрылся руками от света. Стол, обои в мелкий цветочек, фотография на стене, кресло… Чудовище вздрогнул, отпрянул и снова прижался лбом к стеклу. Долорес сидела на подлокотнике кресла, сжимая руками складки задернутой на грудь юбки. На ее лице блестел пот, а щеки и лоб были почти красными, настолько она была напряжена или… возбуждена? Чудовище нервно сглотнул, заставляя себя смотреть. Одна смуглая ладонь Раду лежала на плоском животе Долли, другой он поглаживал и массировал, то сжимая, то разжимая, ее бледное, худое бедро. Его голова находилась промеж ног девочки, но время от времени он поворачивался, видимо, действительно стараясь доставить удовольствие своей дочери, и можно было разглядеть, как его бордовый язык скользит вокруг крошечного клитора. Скользит и ходит вверх-вниз по сладкой, алой плоти, а потом исчезает, и на его место приходят жесткие губы и колючий, давно небритый подбородок; тогда девчонка вздрагивает и хмурится, и запрокидывает голову назад, перебирая пальцами ткань юбки. Тельце ее слегка выгибается. Влажные губы раскрываются ее сильнее. Она облизывается. Какая мерзость, не правда ли? Но тебе же нравится за всем эти наблюдать. Так ведь? Василиску стало до боли стыдно, но оторваться он уже не мог. Его переполняли смутные чувства: он ненавидел Раду с тех пор, как впервые увидел его в своих кошмарах, но эта сцена, настолько же тошнотворная, насколько возбуждающая, вызвала в нем неожиданный прилив того мужского, о чем он уже успел забыть за время, пока в его постели были одни шлюхи и идиотки. Его влекла грязь. Грязь и пороки. — Лучше сделайте это прямо сейчас, — прозвучал сзади голос Даце. Чудовише обернулся и увидел в ее глазах укор, — Пока он вас не увидел. — Твоя сестра не слишком-то сопротивляется, — со странной интонацией произнес Василиск. Он и сам не понял, что хотел сказать этим, но взгляд Даце слегка прояснился. — Она думает, что это правильно. Я и сама сомневаюсь, что правильно, а что нет. Он сделал это со мной впервые, когда мне было шесть. Не знаю, когда это впервые случилось с Долорес… — она опустила голову и стала рассматривать носки своих незастегнутых полусапожек, слегка выглядывающих из-под смявшегося пальто. Чудовище сдержал рвотный позыв. Дурнота находила на него приступами, точно так же как и гнев. Он с трудом мог контролировать эмоции и сейчас думал только о том, как бы побыстрее расправиться с ситуацией, которая заставила его устыдиться своих же низменных желаний. — Если бы ты сомневалась, не бежала бы из дома почти босая, — сказал Василиск, — Он ведь ни о чем тебя не просил. Ты сама ушла, сбежала, чтобы не видеть, чтобы он больше не сделал с тобой этого. Он не заставил Даце соглашаться, просто взял у нее ключи и вошел в подъезд. На первом этаже было всего четыре квартиры. Чудовище даже не замешкался — подошел к двери, которая была по левую руку, и вставил ключ в замочную скважину. Медленно повернул, стараясь не создавать шума, и вошел. Медленно, перекатываясь с пятки на носок. Пальто уже не шуршало вслед за ним, на нем были только джинсы и любимая черная рубашка, в которой он всегда чувствовал себя, как бог. Вспомни, что ты зверь. Убей его. Не давай пощады. Можешь убить и девчонку: все равно вырастет шлюхой. Сожри их сердца. Василиск шел по квартире, выискивая глазами орудие убийства. Он давно ждал — так, как дети ждут Рождества — когда же это случится: в нем жила память убийцы, память о том, как была горяча и сладка кровь, в которой он купал свои ладони, которая брызгала или медленно стекала, или, бурля, ритмично вырывалась из-под разорванной кожи. Он сам существовал только за счет того, что его нутро помнило это, его нос помнил запах убийства, глаза — краски, уши — звуки. Он питался фантомами давно прошедших событий, стремясь воскреснуть из пепла, в который был обращен. Ничто из предметов обстановки не привлекло Чудовище. На кухню он не стал заглядывать: ножей ему не хотелось. Стоя у входа в ту самую комнату, он неспешно размял пальцы, покачал головой, проверяя, точно ли не прервалась связь с реальностью. Тело казалось чересчур легким, а предстоящее дело — чересчур желаемым. — Папа, там кто-то за дверью!.. — прерывающимся голосом закричала Долорес. Василиск судорожно вздохнул. — Опять тебе что-то чудится, дурочка? Моя маленькая… — в такие моменты Раду действительно любил свою дочь, но по большей части она его лишь раздражала, как и все дети — глупые и бесполезные куски мяса, которыми должны заниматься женщины. — Нет, папа, там правда… кто-то был… — Долли вздохнула и снова выгнулась — Василиск видел это через стену. Он ощутил, что снова начинает возбуждаться, и сжал кулаки: к чертям собачьим жизнь, если теперь у него будет вставать только на подобные вещи. Расслабься и насладись моментом, гребаный моралист. Чудовище сделал шаг вправо и оказался прямо перед дверным проемом. Затуманенные глаза Долли расширились. — Тебе было лучше поверить ей, — сказал Василиск, неторопливо закатывая рукава рубашки. Раду повернул к нему лицо. Губы его и подбородок, и кончик носа были влажные от соков. В глазах светилось удивление и… все. Будто ничего страшного не было в том, что какой-то тип только что застукал его, отлизывающим у собственной дочери, к тому же, несовершеннолетней. — Слышь, мужик… — произнес он, даже не поднимаясь, — Уходи отсюда. Чудовище привалился плечом к косяку, достал из кармана сигареты и зажал одну в уголке рта. Ему не понравилось, что сразу напасть не появилось причин, но он готов был потерпеть. Когда терпишь несколько лет, пара минут кажется пустяком. Василиск закурил и поудобнее зажал зажигалку в кулаке, одновременно выпуская дым из ноздрей. Долорес быстро закрылась и убежала в соседнюю комнату. Раду поднялся, вытирая рот тыльной стороной ладони. Несколько секунд он стоял, все еще не понимая, что происходит, а потом сделал шаг. Василиск сделал шаг ему навстречу и ударил.