Вход только для своих

Василиск открыл глаза и увидел перед собой окровавленное, искривленное в какой-то нечеловеческой гримасе лицо Раду. Он все еще был жив, но его пожелтевшие глаза уже начинали темнеть: жизнь уходила из него, этого обрюзглого, плешивого медведя. Даце истерически кричала и била Чудовище по спине. Слов различить он не мог, но интонации, полные отчаяния и мольбы, заставили его прийти в себя. Он — убийца. Его руки с содранными костяшками сжаты на шее Раду, словно стальной ошейник; пальцы настолько глубоко утоплены в кожу, что кажется странным, как они еще не прорвали ее. Но самым страшным было то, что в душе у Василиска расцвело то безумное, одурманивающее чувство, которое он почти совсем забыл. А звалось оно Свободой. Плевать на девчонку: тебе нужна КРОВЬ, иначе ты просто не доживешь до воссоединения! Чудовище помотал головой. Руки его расслабились. Раду с хрипом вдохнул и тут же отпихнул Василиска; тот сел на полу, безучастно глядя на носки ботинок. Даце попятилась, бессильно сжимая кулачки. По побелевшему лицу ее катились слезы, в глазах мерцало непонимание и еще кое-что, наверное, разочарование и страх. Она глядела то на отца, то на Василиска, не решаясь подойти к кому-то из них. Соберись же! Вставай и покончи с ним наконец-то! Ты что, не помнишь, что он сделает потом? Я должен НАПОМНИТЬ тебе?! Раду выпрямился в полный рост, прикасаясь к опухшей шее. Спинка его носа слегка сместилась вправо, а из ноздрей густо текла кровь; губы были разбиты, на висках и скулах темнели ссадины. Василиск не помнил, что делал с ним, но, посмотрев на пальцы, мог предположить. Кресло лежало на боку, на спинке его также виднелись пятна крови. Василиск не помнил. Снова начало мутить. Сухие ветки, усеянные шипами, и бесконечный, исполненный молчания туман. Нет больше ни востока, ни запада, ни юга, ни севера: все потонуло в этой призрачной мгле. Безмолвные духи кружат над головой, а под ногами — мертвая земля. Ты идешь, и шиповник рвет твои ладони, цепляется за одежду. Ты весь в лохмотьях ткани или, может быть, кожи, но ты идешь. И видишь реку, недвижимую и холодную, как зеркало. В ней отражается весь мир, а на дне дремлет Левиафан. Ты садишься на колючую траву и видишь, как в глади воды отражается ОН и эти маленькие девочки с мешками на головах. Сейчас ты мог спасти и их, и себя, но, увы, меня ты не послушал. Ты прослушал ЕЕ. Да что ОНА знает?! Сопливая девчонка. Ты видишь, как они дрожат, ты чувствуешь, в каком они ужасе, как они боятся ЕГО. И ты ничего не делаешь. Просто смотришь, как они одна за другой падают в воду. Ты ничего не делаешь. — Заткнись! — Василиск сжал голову, будто пытался скрепить ее разошедшиеся по швам части. Его проняла дрожь. Он понимал, что внутренний голос прав, но уже ничего не мог исправить: убив Раду, он навсегда заклеймил бы себя буйным психопатом не только в глазах девочек, но и в собственных. Все это было мороком. Дьявольским наваждением. Никакого убийства, никакой крови в его жизни не было, никогда. Все это — фантазии, болезнь. Чудовищу пора лечиться; действительно, нечего больше убеждать себя в том, что это нормально: это НЕНОРМАЛЬНО и аморально, и опасно для общества. Чудовищу нужно отдохнуть. В первую очередь — от себя. Ты все забыл, идиот. Забыл меня и то, каким мы были тандемом. Убийственным. Разрушительным. Мы есть сила. А теперь ты умрешь, и я умру вместе с тобой, слабый, бесхребетный ублюдок. — Замолчи! — рявкнул Василиск, и в этот же момент над самым ухом у него что-то разбилось. Осколки посыпались за ворот рубашки. Он поднял голову и увидел Раду, сидящего верхом на старом, антикварном комоде. В ушах почему-то начало звенеть, а по шее потекло что-то теплое. Что ты наделал… Чудовище медленно обернулся, щурясь из-за того, что картинка перед глазами вдруг начала расплываться. Даце стояла там же, где и была, такая маленькая и хрупкая в непомерно огромном мужском пальто, что казалось, будто она закуталась в одеяло. На лице ее застыла маска ужаса. Посиневшие губы были приоткрыты. А рядом, держа в руке осколок вазы, застыла ее сестра. — Долорес?.. — пробормотал Василиск, потерянно разглядывая ее. События дня расщепились и потеряли связность, будто между ними пролегали года; жизнь неожиданно стала похожа на мутный сон из тех, которые обычно охватывают сознание после долгого и муторного дня. Чудовище подозревал, что осколок, который держала Долли, как-то связан с теми, что были рассыпаны у него по плечам, но не понимал, как и почему. Напряженно размышляя, он почесал в затылке, внимательно осмотрел пальцы, испачканные свежей кровью, и потерял сознание. ***

Чертовы трущобы. 7 сентября, 17:12.

Тучи на западе постепенно становились багряными, как маковые лепестки. Джер воображал, будто где-то далеко, под ними, пылают и сгорают дотла города, а может быть и страны. Бог отвратил лицо от мира пропащих, бессовестных людей, ну и пусть они горят в адском огне. Значит, так им и надо. На столе лежал целый ворох разрозненных тетрадных листов и две-три потрепанные книжки с куцыми хвостами из множества закладок. Рыжий слегка отодвинул весь этот бардак от себя, чтобы было куда поставить чашку с горячим чаем. Его уже ничто не волновало, ничто не могло задеть его онемевшей, едва отошедшей от шока души. Да, у него теперь не было работы, зато он мог похвастаться тем, что откусил своему начальнику язык. Правда, в подробностях об этом никому рассказать не получится. Валериан в лихорадке носился по квартире, ища какой-то справочник, а найдя его и прочитав то, что было нужно, обессилено рухнул на стул и свесил голову. — Что-то не так, брат? — спросил Джерлак, немного приподняв брови. Выглядел он совершенно спокойным, но иногда — довольно редко — правый уголок рта у него подергивался. — Как бы это сказать… Все так, — произнес Валериан, — Кроме того, что я не могу не дожить до завтра. — Ты о той хрени, которой заблевано пол-улицы? Я думал, ты просто перебрал вчера вечером. — Суть в том, что эта хрень постепенно заполняет внутреннюю полость моего тела, включая легкие, желудок и кишечник. Это называется «бесовская лихорадка», — охотник подпер рукою лоб и устало поглядел на рыжего. Тот был непроницаемо-серьезен, — Если бы не ты, я бы умер еще там, на улице: просто захлебнулся бы этой жижей. — И как же ты подцепил эту заразу? Шибко с чертями общался? — слово «черти» заставило Джерлака невольно поежиться, но он тут же выпрямился и невозмутимо отхлебнул чаю. Валериан выразительно посмотрел на него. — В том-то и дело. Не понимаю, почему люди так быстро смирились с тем, что вампиры столь же реальны, как, например, негры, а в чертей и Дьявола до сих пор не верят. Наивные… — проговорил он с горечью. В общем-то, его совсем не волновали общественные проблемы, гораздо больнее и досаднее ему было думать о том, что он — опытный охотник, надежда и спасение всея России и всея Эстонии — скоро так бесчестно и глупо умрет, — Нет, ты знаешь… не вижу смысла больше молчать. Я полжизни положил на то, чтобы истреблять этих тварей, защищать от них людей, а по итогу умираю из-за собственной оплошности. Как я мог не знать о том, что чертовская кровь ядовита? Почему? — Жизнь — коварная штука. Если хочешь выжить в нашем обществе, тебе нужно знать сразу все, даже то, чего вообще никто не знает. Либо быть прирожденным везунчиком, — философски изрек рыжий, — А знать все — ты сам понимаешь — никто не может. Может, только сам Бог. — А ты в него веришь? — скривил губы Валериан, — Как по мне, гораздо легче поверить в Сатану и его адский легион, чем в Бога и его ангелов, которые безучастно глядят на все, что творится здесь, внизу. — А с чего ты взял, что я верю? Верить во что-то, а тем более — кому-то, сейчас себе дороже. И ты бы лучше побеспокоился о лекарстве: если есть средство, убивающее чертей, то в любом случае найдется и то, что лечит от болезней, которые они переносят. — Все бы хорошо, да только информации об этом я найти не могу, — охотник прикусил губу, задумавшись, — Их кровь, как отдельный живой организм, проникает в тело через поры и отравляет внутренние жидкости. Это чем-то похоже на рак: клетки быстро изменяются и через короткое время полностью заменяются на отравленные, которые делятся в несколько раз быстрее, чем здоровые. Но это уже не кровь и не лимфа, а нечто другое, что в наше время еще даже не изучено. — Будь они прокляты, сатанинские отродья, — на манер тоста сказал Джерлак и, подняв чашку, снова отпил из нее, — Ты меня извини, что я посочувствовать не могу. У меня просто… ээ… эмпатия плохо развита. — Все нормально. Я и сам в силах себя оплакать, зачем мне чужое участие? — он вдруг отвлекся и уставился на что-то за окном, — Хм, посмотри туда. Чем это занимается тот амбал? Джерлак наклонился, опершись на подоконник, и увидел, как какой-то мужчина внизу заталкивает что-то в мусорный бак. Получалось у него это из рук вон плохо: вещь в бак не помещалась, снаружи все время торчали руки или ноги, а сам мужчина ежесекундно оглядывался, проверяя, нет ли кого вокруг. Машина его стояла за углом — разваленная «девятка» цвета спелой вишни. — Как думаешь, кого он туда пихает? — поинтересовался Джер. — Похож на одного из императорских вышибал, — предположил Валериан и икнув, прижал ладонь к груди. Тень боли пробежала по его лицу, — Что это за бедняга, которого он так складывает?.. — Это нормально в вашем районе? — Это нормально по всему городу, поверь мне, — охотник грузно поднялся и, выдвинув ящик кухонного стола, принялся что-то искать там. Через полминуты он вернулся к столу и открыл окно, держа в руке сигнальную ракету. Ему потребовалось еще столько же времени, чтобы поджечь ее (руки очень дрожали) и бросить вниз, ровно в мусорный бак, над которым колдовал громила на «девятке». — А ну, сука, отошел! Отошел от помойки, я тебе говорю! — высунувшись, сурово прокричал Валериан, — Мой бульдог оторвет тебе яйца, если ты сейчас же, блин, не отойдешь от этой гребаной помойки! Амбал отскочил от бака, несколько секунд топтался, видимо, не зная, что предпринять, а потом махнул на всю эту вакханалию рукой и, сев в свой прекрасный автомобиль, уехал. — Пойдем, что ли, посмотрим, кого он туда затолкал? Мужчина в дорогой черной рубахе безмятежно лежал поверх мусорных пакетов. В его густых, темных волосах запуталось несколько осколков непонятного происхождения: видимо, тот громила разбил ему о голову какую-то китайскую реликвию. Черты его лица были спокойны и плавны, а на коже лежал прозрачный отсвет алого заката. Валериан пощупал пульс у бедняги, Джерлак же просто стоял в стороне. — Живой еще, — сказал охотник, вытирая ладонь о штанину. Его снова начинал разбирать кашель, несколько приступов которого уже случилось днем: все они заканчивались тем, что он сломя голову бежал в ванную и буквально заставлял себя отхаркивать куски кровавой слизи, которая собиралась на стенках горла, — Скорую вызовем? Это был странный вопрос. Джер пожал плечами и подошел поближе, чтобы рассмотреть несчастного. — А мне кажется, я его знаю. — Правда? Что это за птица такая? Никогда его не видел в городе. — Не птица, а пресмыкающееся, — безразлично поправил Джерлак и отвернулся, собираясь уходить. В обществе Валериана он чувствовал себя, словно в гостях у старого друга, а может, так сказывалась на нем моральная измотанность, — Он работает у моего… у Императора кем-то, наподобие бизнес-коуча. Видел его много раз на публичных выступлениях. — Это правда? — охотник вскинул брови, на лбу у него при это появилось несколько ровных и тонких морщин, — Если так, то этот тип может нам здорово помочь в наших делах. — Что ты, черт возьми, задумал? — Джер, нахмурившись, посмотрел на Валериана. — Ты сам не понимаешь? Только подумай: работы у тебя нет, дома теперь тоже. Единственное, чем ты мог помочь миру — распятие — ты потерял. — Выронил с балкона, — мрачно заметил рыжий, — Я уверен, если поискать… — Это не важно. Распятия здесь нет, в этом вся соль. Я это точно знаю. Его либо успели унести черти, которых я не засек, либо оно действительно испарилось, пока летело с твоего балкона, но речь сейчас не о том, — глаза Валериана стали похожи на два раскаленных уголька, — Твоя жизнь катится в тартарары, а я — на грани смерти, и нам сейчас может помочь только очень влиятельный и богатый человек, имеющий к нам что? — Что? — Благосклонность. У тебя есть номер приемной Императора? Ты же журналист, у тебя должны иметься такие вещи! Джерлак ощутил, что дергается у него уже не только уголок рта, но и вся правая часть лица. — Что ты, мать твою, собираешься делать? Я не хочу в этом участвовать! — Да не торопись ты! — Валериан схватил рыжего за плечо и встряхнул, — Скиф дорожит своими приближенными, а тем более, таким важным кадром, если уж позволяет ему выступать вместе с собой на пресс-конференциях и публичных встречах. Только подумай, если мы правильно выставим требования, то сможем получить все, что захотим, в обмен на этот полутруп. Любые лекарства, госпитализацию в лучшей клинике города, а может и страны, кто знает… — Слушай, я правда не хочу в этом участвовать, — повторил Джерлак, аккуратно выскользнув из хватки охотника. Мужские прикосновения вызывали в нем вспышку отвращения, и он мигом, от макушки до ступней, покрывался ледяным потом, — Займись этим сам. Я дам тебе номер, но сам не… — Нет, Джерлак, ты уже не соскочишь, — голос Валериана вдруг стал еще ниже и напомнил Джеру гудение промышленного кондиционера. Лицо охотника посерело, на губах плясала странная улыбка, — Ты видел его, ты знаешь, что я собираюсь сделать, а язык у тебя длинный, знаю я вас — журналистов… Так что выбирай: либо ты со мной, либо я придушу тебя прямо сейчас, как котенка. Это мой единственный шанс выжить, как ты не понимаешь? — Понимаю, — вздохнул рыжий. Ему уже было все равно. Он знал, что если Валериан позвонит Скифу в приемную и заявит, что у него в заложниках императорский компаньон, то им обоим можно будет готовиться к мучительной и долгой смерти. Он знал, какими методами действует папочка…