Вход только для своих

Резиденция Кровавого Императора. 8 сентября, 9:00.

Тина вышла из своей комнаты, держа в руках полотенце, и направилась в ванную. Она уже привыкла к тому, как Скиф выдергивал ее к себе, имитируя при этом чуть ли не взятие Трои, поэтому совсем не удивилась, когда заметила его новых вышибал. Императорские здоровяки всегда бросались в глаза: подчеркнуто брутальный внешний вид, расширенные зрачки, взгляд пустой и скользкий, кулаки сжаты в карманах куртки. Казалось, перед тем, как выпустить псов на работу, Абрахам накачивает их транквилизаторами или еще чем-нибудь, подавляющим сознание – настолько они все казались пришибленными. Девушка положила полотенце на тумбу, скинула с себя халат и, оставив его прямо на полу, вошла в душевую кабинку. Она никогда не боялась Императора, но не потому что обладала стальными нервами или железобетонной психикой (его нападки порой могли ввергнуть в ужас любого), а потому что просто умела общаться с психами. Да, иногда ей становилось действительно страшно: со временем действия Абрахама теряли логику, а реакции его все больше не соответствовали ситуации, но она умела сказать правильные слова, и гнев всегда сменялся на милость. Вести двойную игру оказалось не так сложно, впрочем… Впрочем, сложность заключалась совсем не в этом. Горячая вода обожгла плечи. Тина вздрогнула и принялась крутить краны, ощущая, как волна мурашек спускается к лодыжкам. Ее мало что беспокоило в этой жизни, на мелкие бытовые или личные неприятности она не обращала внимания, любые задачи давались легко, но в последнее время ей стало казаться, что ее равнодушие – или, скорее, здоровый пофигизм – медленно, но верно переходит в статус патологии. День за днем пролетал мимо каскадом странных событий, и ни одно из них не задерживалось в памяти. Жизнь приобрела форму размытого полупризрака, иногда являющегося во снах или заметного в отражении зеркала, прямо за правым плечом. Ни до чего Тине не было дела. Ничто ее не волновало, ничто не ускоряло биение сердца, ничто не осаждало ее разум, ни одна зудящая, впивающаяся в мозг мыслишка не нарушала ее сон. Бывало, она задумывалась о том, почему в какой-то момент стала помогать Василиску – а ведь до этого она видела его всего лишь раз, здесь, в резиденции – но практически сразу отбрасывала от себя эти размышления. Слишком много в этом было вопросов, на которые Тина не могла ответить даже самой себе. Нет, она не любила. Она никогда никого не любила, кроме себя. Сквозь мягкий шум воды просочился еще какой-то звук – кажется, скрип двери. Девушка замерла на миг, глядя сквозь запотевшие стенки кабины, но ничего подозрительного не заметила и, по-хозяйски взяв с полки шампунь, стала намыливать волосы. Да, Абрахам фактически был ее хозяином: до него у нее из богатств была только заколка для волос и двести рублей на банковской карте, а вот он ее в буквальном смысле спас, вытащил из нищеты, развил в ней таланты шпиона и манипулятора. Боже, как он ей гордился… еще два года назад. Тогда Тина не так много пила, а если честно – почти вообще не пила, и была юркой, как хорек, и почти такой же ожесточенно-агрессивной. Но все проходит, и это прошло, также как прошли времена, когда Императора уважали, а не боялись и называли старым маразматиком за глаза. Василиск явил собой антагониста всему тому, чем был Абрахам. Появился как снег на голову и тут же стал любимцем Императора, сначала просто бизнес-коучем, а потом и личным советником – как будто мы при королях. Он был другим полюсом, полной противоположностью уже изжившему свое старику – изворотливый, непредсказуемый, действительно сильный в своем деле. Он казался Тине по-настоящему опасным как в сотрудничестве с Императором, так и в обычной жизни, поэтому она решила, что будет неплохо войти с ним в доверительные отношения. Однако подход здесь требовался совершенно иной, нежели ко всем тем, с кем она доселе имела дело. Так у Василиска появился информатор. Между прочим, очень хороший, буквально незаменимый. За семь лет они стали чем-то, наподобие тандема: ей нравилось, как он держался по отношению к ней и ко всем другим – одновременно серьезный и достаточно развязный, чтобы не казаться бесчувственным камнем. Ей нравилась его тактика. Нравилось даже то, как он выглядит: дорогая рубашка выпущена из брюк, на руках веревочные браслеты, волосы, чуть подернутые сединой на висках, убраны, но без фанатизма. Чудовище всегда был аккуратен и в то же время распущен, и движения его были четкие, но свободные, и слова его – понятные донельзя – имели скрытый смысл, переворачивающий все с ног на голову. Он нравился Тине, еще как нравился. Такой мужчина просто не мог не понравиться ей. Дверь душевой с треском распахнулась. Фараон схватил Тину за руку и выбросил ее прочь. Девушка поскользнулась и упала на колени, но вышибала тут же подхватил ее и поволок в коридор, обнаженную и в комках пены. Босые ноги ее оставляли на полу мокрые следы. Вода стекала с тела, и постепенно на смену теплой неге приходил пробирающий до костей холод. Тина не задавала вопросов, просто шла, чуть наклонившись вперед и прижимая руки к груди: было ясно, что Императору снова что-то не понравилось. Первый разговор их состоялся в День города, и тогда уже девушка успела заметить в нем скрытое беспокойство. Он не кричал, не хохотал и кружил по комнате, как это случалось обычно, а угрюмо глядел на свои согнутые, парализованные ноги. В этот раз все было точь-в-точь так же. – Почему-то когда я был здоров, - начал он так, что сразу было понятно: что-то грядет. Лицо его еще больше одряхло и посерело, и щеки свисли, а в глазах теплилось какое-то пугающее чувство, - Я не задумывался о том, что рано или поздно мне придется умереть. А ведь это суждено всем: всем мы смертны. Как ты считаешь, Бигль? Ты часто думаешь о смерти? Он плавно, словно в замедленной съемке, повернул голову к Биглю. Тот сидел на кожаном диване, закинув ногу на ногу, и безучастно рассматривал костяшки кулаков, но в тот же миг убрал руки в карманы и сказал с весьма умным видом: – Нет, босс, я не думаю: по-моему, мысли о смерти снижают нашу работоспособность. Абрахам задумался. Он казался просто крошечным в сравнении с собственным кабинетом, в котором свободно умещались два длинных дубовых стола с рядами стульев, четыре кожаных дивана цвета спелой вишни и сейф размером с холодильник. Еще недавно Скиф гордился всем этим: его резиденция, в которой спокойно могли жить почти все его приближенные сотрудники, его роскошно обставленный кабинет, и еще один кабинет – чуть поменьше – сглаживали его чувство неполноценности. Инвалидное кресло унижало его мужское достоинство, и в конечном счете именно из-за калечности (так думала Тина) у него начались нервные припадки. – Хорошо сказал. Славный мальчик, - Император выдвинул ящик стола и извлек оттуда пачку собачьего корма. Тина впервые видела такое, но буквально кожей почувствовала, как Фараон, стоявший у нее за спиной, напрягся. Рука Абрахама опустилась в пакет. Он достал несколько оранжевых сухарей в виде косточки и швырнул их на стол так, будто прикармливал птиц. Крошки разлетелись во все стороны. Тине отчего-то сделалось нехорошо. Сгорбившись, зажав ладони меж дрожащих от холода коленок, она сидела за столом, в противоположной части кабинета, и неотрывно глядела на маячившего вдали Скифа. Пена, щекоча, стекала у нее по позвоночнику. Мыльные волосы облепляли лицо и шею, глаза щипало, как в детстве. – Ну. Не стесняйся, ты заслужил, - со странными нотками в голосе произнес Абрахам и немного отъехал от стола, как бы приглашая. Бигль побледнел, потом кончики ушей его стали почти бордовыми. Он замер, глядя на собачий корм, разбросанный по столу, а потом поднялся, словно силой отрывая себя от дивана – по лицу его при этом пробежала маска страдания – и, подойдя к столу, стал лихорадочно собирать сухари и заталкивать их в рот, а потом, не жуя, глотать. Фараон при этом напрягся еще сильнее. Тина даже обернулась, чтобы взглянуть на него, и тут же пожалела: кожа мулата приняла отвратительный, зеленоватый оттенок, будто он готов был упасть в обморок или стошнить. – Если бы не та авария, в которой мне раздробило несколько поясничных позвонков – я уверен, друзья, вы прекрасно помните эту историю, так что повторять ее не буду – если бы не та авария, сейчас я был бы так же силен и имел такое влияние на вас, как раньше… Но увы. Признайтесь, глубоко в душе вы презираете меня, - продолжил Император, когда Бигль снова уселся на диван, старательно вытирая рот дрожащими руками, уже совсем белый и словно пристыженный. «Глубоко в душе…» откликнулось в голове Тины. Она опустила взгляд: вид Бигля вызвал в ней неприятное ощущение жалости. – Не бойтесь: всем нам свойственны эти эмоции, - Абрахам отодвинул пакет на край стола, так, будто еще собирался его использовать, но чуть позже, - Все мы презираем друг друга. Кого-то боимся, кого-то любим, но по большей части – ненавидим, испытываем отвращение или зависть и внутренне истекаем ядом, как только этот человек появляется в поле нашего зрения. Негативных эмоций в нашей жизни всегда больше, потому что мы – люди. Нам не свойственны ни добро, ни милосердие, ни сочувствие. Правильно я говорю? Фараон вздрогнул: Тина вся похолодела внутри, поймав боковым зрением это его истерическое движение. Император не казался ей таким страшным, но его влияние на псов поистине вызывало ужас. Девушка впервые видела все это: до этого ей приходилось общаться со Скифом наедине. – Нет, не отвечайте. Я не люблю, когда передо мной пресмыкаются, хотя именно это вы и делаете, - на Императора будто наползла тень. Огонек в глазах его постепенно разгорался, плечи приподнимались, почти доставая до ушей, а уголки рта начинали дергаться, - В моей никчемной жизни был всего один человек, который нашел в себе смелость сделать что-то вразрез моим приказам. Именно приказам: я никогда не просил о чем-то, а всегда требовал, словно мое желание и есть непреложная истина, и есть закон. Я поступал так, как считал нужным, несмотря ни на что, и не помышлял, что когда-нибудь мне придется расплатиться за это. Расплатиться за свою жестокость, черствость и глупость. Да. Вы думаете, я сейчас говорю о Боге? Он осмотрел присутствующих покрасневшими глазами. А потом разразился гаркающим смехом, запрокинув голову на спинку кресла. – Бог?! – прокричал он, глядя в потолок. Его уродливые ладони, очень похожие на птичьи лапы, разве что без когтей, вцепились в подлокотники, - Вы серьезно? Какой еще Бог в нашем мире дерьма и разврата. Чудеса, праведники, ангелы – глупая сказка, которой тешат себя люди, выжившие из ума. Нет Бога. Нет справедливости. Нет страны. Правды нет. Зато есть я – настоящее воплощение всех земных грехов, самый ожидаемый человек в Аду. Какова ирония – две тысячи лет мы жили, молясь и надеясь на ту часть Библии, которая оказалась выдумкой. Реален лишь Дьявол, а Бог со всей Его ангельской свитой давно нас покинул, если вообще существовал. Если бы Он был, если бы было Его провидение, то я бы опомнился. У меня был единственный шанс изменить свою жизнь – послушать единственного человека, не подчинившегося мне, но... Нет. Я не виню в этом ни Дьявола, ни какие другие потусторонние силы. Во всем этом только моя вина. Судьба дала мне шанс изменить свою жизнь, но я, повинуясь гордыне, пустил ее под откос: с того дня и началась череда событий, в конце которой я стал таким – мешком дерьма. А он ушел, оставил меня, не дал больше шанса… – Наследник, - прошептала Тина. Глаза ее округлились, когда она поняла, что сказала это вслух. Император посмотрел на нее. На влажных его губах дрожала болезненная улыбка, но уже через секунду она превратилась в гримасу разочарования и гнева. – Гребаный старый мудак! – проревел он, делая между словами паузы, чтобы набрать воздуха в легкие, - Ты знаешь всю историю, Тина, ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО Я НАДЕЛАЛ. Я собственноручно убил и себя, и своего единственного сына. Мне некому передать все это. Все это королевство. Я чувствую, что скоро умру, и я мог бы просто написать завещание, но… каждый раз, когда я берусь за это, я сижу напротив своего нотариуса, меня разбирает отвращение. Гордыня душит меня. Этот разбалованный мальчишка не достоин того, что я выстраивал десятилетиями, но одновременно с этим я понимаю, что у меня никого больше нет. У меня вообще никого больше нет, кроме него, и я сам отказался от того, чтобы он был рядом. А теперь схожу с ума здесь – среди своего богатства. Один. Без жены. Без сына. Старый гордец… Тина снова опустила глаза: Император плакал. Он даже не отвернулся, чтобы украдкой стереть слезы. Ладони его бессильно лежали на подлокотниках, а лицо так сморщилось, что стало неузнаваемым. В бороздках морщин блестели слезы. Абрахам так упорно и отчаянно жалел себя, что даже Тине на миг стало жаль его, но это скорее был последний отклик эмпатии, давно редуцировавшейся за ненадобностью. Слезы Кровавого Императора вызывали скорее стыд и желание сбежать, чем сочувствие. – И ты, Тина, - вдруг ровным голосом произнес Скиф, вынимая из ящика платок и вытирая им лицо, будто не плакал только что, а просто вспотел, - Тоже не лучше. Почему только сегодня, спустя столько лет, я узнаю о том, что ты работаешь на моего визиря? Уже бывшего, кстати, после этой новости. – Визиря? – прошептала девушка, но сразу же опомнилась, - Заметьте, босс, если я работаю на него, это не значит, что я работаю против вас. – В связи с последними событиями – значит. Этот гад ползучий внушил мне дурацкую идею кафе для вампиров – и что теперь? Я под ударом националистов и общества. Первые три года, конечно, мы держались, но сейчас… Знала бы ты, какие бабки я трачу на то, чтобы откупаться от журналистов. – А какое к этому отношение имеет Василиск? Вы думаете, что он подставил вас? Но это же глупо. – Ты называешь меня глупцом… - Император отрывисто засмеялся и покатил вдоль столов, - Девочка, да ты обязана мне всем. Я подарил тебе жизнь и так же могу отобрать ее у тебя, понимаешь? – Понимаю, босс, но ваша уверенность в том, что против вас ополчился весь свет, очень похожа на паранойю. Так просто не может быть. Да, вы очень богатый и авторитетный человек, как в Эстонии, так и в России, но это еще не значит, что к вам будут подсылать шпионов только для того, чтобы они разрушали вашу жизнь изнутри, - проговорила Тина, с каждым словом все больше отделяясь от собственного голоса. Ей казалось, что говорит не она, а кто-то другой, в соседней комнате, и голос его так глух из-за того, что его заглушают плотные стены. Когда Скиф приблизился на расстояние нескольких шагов, она и вовсе замолчала и поежилась от собственного молчания, и от стеклянной тишины, которая заполнила все пространство от пола до потолка. Черепашья голова Абрахама была по-прежнему вжата в плечи, но он смотрел на Тину так, что складывалось впечатление, будто он стоит, выпрямившись во весь свой немаленький рост, и глядит на нее сверху-вниз со снисхождением и почти отцовским укором. – Ты называешь меня параноиком, - выговорил он с все той же интонацией. Взгляд его был, словно раскаленное сверло, впивающееся прямо промеж глаз девушки. Он вдруг поднял руку и обрушил кулак на край стола, - Ты – жалкая шлюшка, нищебродка – называешь меня параноиком?! Ты каждым днем мне обязана, а без меня ты ничего не значишь. Меньше, чем кусок дерьма, валяющийся на дороге. Меньше, чем подвальная крыса. Меньше, чем ничто. У тебя ничего нет, никого нет, тебе некуда идти, если я выгоню тебя, а если я выгоню тебя, то заберу все, что подарил. Ты хоть понимаешь, что останешься без ничего? Такая же голая, как сейчас, позорная шваль, драная потаскуха, будешь стоять у трассы и ловить попутку, надеясь, что тебя не изнасилует первый встречный. Ты это понимаешь?! От его криков зазвенело в ушах. Тина смотрела на Императора и внутренне соглашалась с тем, что без него она – ничто, но все это не отзывалось в ее душе. Ей хотелось выпить, желательно, чего-нибудь покрепче, какой-нибудь коктейль, «удар кнутом», например. Ей хотелось нажраться, как свинья, уснуть и забыть все, что произошло сегодня, а лучше – всю свою жизнь забыть, будто ее и не было. Бесполезно прожитые десятилетия, в никуда растраченные амбиции и силы. Зачем это хранить в памяти? Лучше стереть, чтобы не было лишней причины стыдиться. – Вы все меня предали, - Абрахам опять переключился на себя и повернул кресло, чтобы из окна, как истинный правитель, с тоской оглядеть свои владения – свою резиденцию, - Я – Гай Юлий Цезарь, единственный и последний настоящий император, а вы все – свора псов, предатели и ублюдки, которые лишили Римскую Империю ее покровителя… Скоро все развалится. Весь мой бизнес пойдет ко дну, и в этом будете виноваты вы – ты – Тина – Василиск и мой любимый сыночек Джерлак. Я знаю, что скоро умру, я чувствую… Мне осталось немного, от силы пара дней. Говорят, старые люди и правда могут чувствовать приближение смерти, ее леденящее дыхание, ее неусыпный взгляд. Так вот, я чувствую. Поэтому раз уж мне не остается другого выхода, кроме как оставить свою империю погибать, я хочу напоследок отомстить вам всем. За себя и за Гая Юлия Цезаря, которого так же бесчестно и мерзко предали его самые близкие люди. Тина скривилась. Ее вдруг начал разбирать смех, но в то же время ей сделалось страшно, так страшно, как не было еще никогда. Она сидела здесь, дрожа от холода, в комках тающей пены, и слушала, как какой-то дедуля бредит идеей превосходства. Слушала и, черт возьми, ничего не делала для того, чтобы спасти свою намыленную задницу. Ничего! Девушка захотелось бежать, куда угодно: сигануть в окно, ломануться в двери, но за спиной ее стоял Фараон, а впереди лил свои безумные речи Кровавый Император, поэтому любые попытки спастись только сократили бы ее близкие к исходу дни. Это маленькое желание жить, которое породило вдруг проснувшееся чувство самосохранения, придало происходящему четкости, но вместе с этим и грусти. Псы так же боялись Скифа, как стремились выполнить его любые поручения; Тина не знала, что еще он делал с ними, кроме этой ужасной процедуры с собачьим кормом, но могла предположить. Абрахам – буйный психопат, старый самодур-параноик, общественно опасный и наглухо лишенный сочувствия к кому-либо, кроме самого себя. Ему стоило лишь слегка приподнять руку – как сейчас – чтобы вышибалы подорвались и похоронили всех, кто ему мешает. Разве обеспеченная жизнь стоит растоптанного в прах самоуважения? Ладонь Фараона сомкнулась на плече Тины чуть повыше локтя. Лапа Бигля сжала второе плечо девушки. Они приподняли ее и повели – нет, потащили – по коридору и вниз по ступеням широкой лестницы: она только слегка касалась пальцами пола. Все это походило на какую-то игру, которая вдруг оказалась не игрой, а массовой казнью. Тина подумала о том, что неплохо было бы попросить стакан виски в качестве последнего желания.