Get it

У Джексона дома бутылка вина. Этой информации хватает, чтобы Марк начал серьёзно переживать. Не то, чтобы алкоголь раскрепощал его настолько, что он терял контроль над собой, нет. Но под действием алкоголя между ними могло произойти что угодно. Ведь уже происходило. Джексон подъезжает прямо к подъезду его дома. В машине пахнет мужскими духами, за тонированными окнами засыпающий Сеул. Люди разбегаются по домам, последний раз выдыхают трубы заводов. Он будто бы живой, готовится ко сну, но никогда не засыпает полностью. Интуиция никогда не подводила Марка. И сейчас это странное тревожное чувство в груди сжимает сердце своими когтистыми лапами и мешает спокойно дышать. Будто бы что-то плохое должно случиться совсем скоро. Джексон в чёрном пальто, а под ним белая рубашка из мокрого шёлка и это чертовски привлекательно. Его руки сжимают руль так, что выступают вены, и литератор старается не смотреть на это. Ван сейчас — сплошной грех, который Марк так сильно хочет совершить, несмотря на то, что его семья христианская. Джексон что-то болтает про приближающиеся соревнования, рассказывает, что если они выиграют, то поедут отдыхать на Чеджу, и что он очень хочет на Чеджу, потому что последний отпуск был так давно. Говорит, что обязательно возьмёт Туана с собой. У Марка настроение меняется каждую секунду, и в одно мгновение он думает, что с ним ничего не случится, а в другое хочет вылезти из машины прямо сейчас. Но Джексон осторожно перекладывает руку с рычага скорости на его колено, слегка сжимая. И волнение будто бы утихает, но всё равно кипит внутри него. Когда они подъезжают к комплексу, в котором живёт Ван, и поднимаются в лифте на пятнадцатый этаж, где располагается его квартира, напряжение между ними становится сильнее. Словно воздух наэлектризован нервозностью Марка. И он винит в этом себя, стараясь выкинуть странное предчувствие и улыбнуться. Получается не очень. Бороться с самим собой у него никогда не получилось. Когда они заходят внутрь, Марк оставляет своё пальто на вешалке, обувь аккуратно ставит в прихожей и идёт на кухню. Джексон за его спиной чувствует тепло в груди, ведь литератор ведёт себя так, будто знает это место как свои пять пальцев. На знакомой барной стойке два бокала, а в воздухе запах запечённого мяса. Туан очень надеется, что это заказное блюдо, а не произведение кулинарного искусства неумеющего готовить Джексона. — Я заказал это из французского ресторана недалеко отсюда, — словно читает мысли Ван. Марк усмехается. Джексон — это шахта, и чем дальше Марк копает, тем больше золота находит. Джексон не односторонний, в нём столько всего, что точно не поместится в один вечер разговоров или автобиографическую книжку в триста страниц. Он такой… такой… Марк не понимает, какой он, но, кажется, что-то с наречием «очень». Бутылка вина откупоривается с тем же звуком, с каким литератор выкидывает из своей головы напрасные предубеждения, убеждая себя в том, что и его интуиция может ошибаться. Ведь Джексон такой… Что может случиться? *** Литератор будто просыпается от дремоты, когда чувствует чужую руку на бедре. Они сидят на диване, по телевизору идёт какая-то романтическая комедия. На кухне законченная бутылка вина, в них двоих одинаковое количество алкоголя. И всё это окутано дымом, будто бы где-то что-то горит. Но горят, кажется, только щёки Марка, потому что рука Джексона скользит выше. Туан думает, что, наверное, с Джексоном всё серьёзно. Всё близко, горячо и ещё так трепетно, что спугнуть страшно и слишком легко. Будто бы одного неаккуратного вздоха хватит, чтобы прогнать эти чувства, которые, вроде бы, похожи на любовь. Разве любовь — это не полная уверенность? Влюблённость — стадия, когда ты лишь испытываешь симптомы, а любовь — это уже сама неизлечимая болезнь. Когда ты осознаёшь, что любишь, ты уверен в этом на все сто. Но Марк не уверен. Он чертовски не уверен, но, кажется, уже чувствует, что-то похожее на любовь. Джексон оказывается слишком близко, его руки заходят слишком далеко. Марк думает, что сейчас слишком рано. Ещё не время, они не могут, не имеют права. Но чувствует, как физрук прожигает его взглядом, и боковым зрением видит, как он облизывает свои губы. Джексон нагло поворачивает его лицом к себе за подбородок, и их губы неожиданно оказываются в миллиметровой близости друг от друга. Ван смотрит ему в глаза, там гуляет дурман хорошего алкоголя, а потом переводит взгляд на пухлые губы. Джексон поддаётся вперёд. Их первый настоящий поцелуй остаётся в памяти вкусом вина. Голова кружится от того, с каким напором физрук прилегает к нему, он пытается отстраниться, но выходит плохо, потому что чужие руки неожиданно оказываются везде и тянут к себе так сильно. Марка словно подхватывает ураган и уносит куда-то далеко в непонятном хаосе. Он неожиданно не может вспомнить, где он, что он делал до этого и что будет делать после, он может ощущать лишь тёплые губы на своих и прикосновения где-то на талии. Когда в лёгких уже не остаётся кислорода, а ладони Вана щекочут кожу под рёбрами, Марк вырывается из этих сетей и резко открывает глаза, которые закрываются против его воли. — Нет, Джексон, не надо, — он отстраняется, умоляюще просит его остановиться. Не уверен в себе, сможет ли он остановится, если Джексон вновь втянет его в тягучий поцелуй. Но у Вана в глазах пелена возбуждения и алкогольного опьянения, застилающая всё, затмевающая голос рассудка. Мысли концентрируются лишь на Марке, которого так хочется оставить себе навсегда. Мысли в голове у брюнета комкаются, как листы бумаги, откидываемые автором, который пытается придумать лучший текст. Миллионы вариантов летят прочь со стола, он берёт новые листы и пишет новые слова, но это опять не то, что нужно. В голове у него каша, но, кажется, одно он для себя решает точно. — Стой, прошу, — практически стонет Марк, когда Джексон оставляет на его шее мокрые поцелуи. Словно толщу воды и пуленепробиваемое стекло физрук слышит слова Туана и не может воспринимать их, потому что они не вяжутся с тем планом, что только что нарисовался в его голове. — Да ладно тебе, Марки, мы ведь уже делали это, я сделаю тебе приятно, тебе понравится, — не своим голосом говорит Джексон, прижимаясь носом к его ключицам. Марк не хочет верить в то, что он слышит. Нет. Это не Джексон. Не может быть он. Его чувства будто смывают в унитаз. Он резко отталкивает брюнета от себя, поправляя воротник рубашки и смотрит строго. Перед глазами всё темнеет, будто его сильно бьют в грудь, выбивая из лёгких горячий воздух. — Значит, так ты к этому относишься? Всё это только из-за той ночи, да? — в глазах Марка осуждение и боль, будто ему в живот только что воткнул нож самый близкий для него человек, — я думал, тебе нужны эти отношения так же, как и мне. Но, кажется, я ошибался. Он соскакивает с дивана, хватает с кофейного столика свой телефон и молниеносно выносится в коридор. Джексон судорожно пытается переварить всю эту ситуацию, приходя в себя. Он сильно зажмуривается, пытаясь отогнать от себя затмение. Хочется грызть губы и ногти от вины, которую он вдруг испытывает, понимая, что только что чуть не использовал Марка как… Как шлюху. Джексон выскакивает в коридор уже тогда, когда Туан судорожно натягивает на себя пальто. — Стой, Марки, подожди, я всё объясню, я… Но Марк прерывает его злым взглядом и словами: — Никогда больше не называйте меня так, мистер Ван. Увидимся в школе. А потом за ним захлопывается дверь. *** В понедельник Джексон приходит в школу с тяжелой от мыслей головой. Всё воскресенье он проводит в кровати, размышляя, чего именно он хочет от Марка и с Марком. Он корил себя за тот вечер. Наваждение затмило ему рассудок. Он не должен был поддаваться этому мимолётному чувству, когда хотел построить с Марком что-то, похожее на вечность. Отношений с Марком хотелось так сильно. Намного больше, чем просто секса. Ему гораздо больше хотелось просыпаться с ним в одной кровати после совместной ночи, обнимать его, не выпуская из рук. Хотелось видеть в своей кухне. В своей рубашке. После двух бессонных ночей он приходит к выводу: ему не хочется повторения той ночи. Ему хочется повторения того утра. Много-много раз. Правда, сейчас то утро кажется злосчастным. Потому что Марк, вспоминая о нём, считал, что Джексону нужно только то, что к тому утру привело. То есть, секс. Будто видел в Джексоне легкомысленной желание секса без обязательств. С твёрдым решением опровергнуть это Ван провёл три первые перемены в поисках Марка. В коридорах и учительской им пересечься не удалось. Когда во время обеда Марк не появился и в столовой, Ван начал думать, что тот специально избегает его. Поэтому он решает наведаться в его единственное возможное убежище. Под удивлённые взгляды старшеклассников, что кучковались возле кабинета литературы в ожидании звонка на урок, он уверенными шагами проносится мимо них и захлопывает за собой дверь. Окна открыты настежь, ветер раздувает шторы огромными воланами. У Марка в руках какая-то книга, на носу очки в чёрной оправе. А ещё тёмно-коричневый свитер с высоким горлом. Психологи говорят, что когда людям плохо, они надевают закрытую тёмную одежду. Или просто Туан хочет спрятать засосы, оставленные на его шее против его воли. Когда он слышит звук закрывающейся двери, он отрывает глаза от книги и смотрит на вошедшего человека. По изменившемуся в одну секунду взгляду Джексон понимает, что видеть его Марк не рад. — Привет… Голос у него подавленный и хриплый, поэтому он не решается продолжать. Но продолжать надо, иначе между ними так и останется эта недосказанность и километровое расстояние, созданное тем вечером. — Я… — Мистер Ван, покиньте кабинет, у меня скоро начнётся урок. В голосе Марка сталь и ничего больше. Никакой смешинки и мягкости. В глазах нет ни нежности, ни искры. Больше. Джексон сломал его. Сломал Марка. Этого он себе не простит никогда. — Послушай, Марки, позволь мне просто… Литератор вновь прерывает его, откладывая книгу на стол. — Не называйте меня так. Вы не имеете на это никакого права. Теперь. «Теперь» бьёт Джексона под дых. В кабинете холодно и гуляет сквозняк, Вану становится холодно в одной белой рубашке. Ещё холоднее ему становится на душе от этого ледяного взгляда красивых глаз. Он влюблён, он так сильно влюблён. И если раньше он думал, что всё несерьёзно, просто небольшой флирт и несколько свиданий, не ведущих в будущем ни к чему, то сейчас он чертовски хочет этого будущего. Ему уже двадцать восемь и он хочет семью. Семью с Марком. Но хочет ли этого Марк?.. — Покиньте кабинет. Каждая фраза учителя дырявит ему грудь не хуже пуль пистолета. Звонок отрезвляет. Дверь с громким стуком об стену открывается, и ученики с гоготом вваливаются внутрь, но удивлённо замирают, завидев физрука в проходе между партами. — Мистер Ван? — восклицает Югём, — что вы тут делаете? Джексон не знает, что он тут делает. Марк смотрит на него взглядом, который режет без ножа, совершенно не хочет его слушать и с ним разговаривать. Что он тут делает? — Зашёл спросить про одну книгу… Лучшего оправдания Джексон придумать не может. Марк всё ещё смотрит ему прямо в глаза, ожидая следующих слов. — Правда? А про какую книгу? — спрашивает девочка, глядя на Вана с придыханием, и тот оборачивается на неё с интересом. Марк узнаёт в ней одну из тех учениц, что остаются после уроков, чтобы позадавать вопросов, но точно знает, что она влюблена не в него, а в литературу. — Гордость и Предубеждение, — учителя отвечают в унисон. Джексон резко оборачивается, успевая уловить в глазах Марка какие-то эмоции, похожие на тоску, но они быстро испаряются. Про эту книгу они говорили тем утром. — Не беспокойтесь, мистер Туан, я уже ухожу, — бросает Джексон, поджимая губы. Он выходит по импровизированному коридору, который создают расступающиеся перед ним ученики. Ким Югём успевает увидеть блеск слёз в его глазах. *** В тот день они больше не пересекаются, потому что Джексон не находит в себе сил на это. Он бессмысленно чеканит мяч в спортзале, в кой-то веке берётся перебрать в кладовке списанный спортивный инвентарь, но всё валится из рук, и он быстро забывает эту затею. Во вторник они встречаются в учительской, и Джинён уже готовится закатывать глаза в очередной раз от их влюблённых улыбок, однако лишь хмурит брови. Марк игнорирует появление Джексона в учительской, едва не сталкиваясь с ним плечами, когда молниеносно проносится мимо него на выход. В среду Ван хочет поговорить, когда видит его в коридоре, и уже шагает в его сторону, но его отвлекает Бэмбэм, который подлетает с вопросами о тренировках баскетбольной команды и соревнованиях. И литератор успевает исчезнуть с поля его зрения за тот короткий промежуток времени, какой отнимает у него таец. В четверг он ловит Туана в столовой. Он даже не встаёт в очередь, чтобы купить себе еды, просто идёт к столику, за которым молчаливо обедают Марк и Джинён. — Марк, позволь мне поговорить с тобой, — выдыхает он, когда останавливается прямо за его спиной. Литератор откладывает палочки на поднос, сжимая пальцы в кулак. Его плечи напрягаются, а географ удивлённо переводит взгляд на физрука. — Всё совершенно не так, как ты себе представляешь. Я должен объяснить тебе всё. В голосе Джексон буквально мольба, он пытается сделать так, чтобы Марк выслушал его хотя бы из жалости, но этот план с треском проваливается. Что-то обжигающе больно рвётся внутри него, когда Туан с громким звуком отодвигает стул, встаёт и, игнорируя его, под создавшуюся в столовой тишину уходит. Ван так и остаётся стоять на месте, поджимая губы. Джинён разочарованно качает головой, и не понятно, в ком он разочарован больше: в Джексоне, который, очевидно, что-то натворил, или в Марке, который отказывается его слушать.