Империя ангелов

Я захожу в темную комнату, стены которой обклеены бордовыми бархатными обоями, словно засохшая кровь. Обои такого же цвета были наклеены в комнате моего отца. Приглушенный свет бра еле позволяет видеть лица присутствующих. Он наконец падает на мое лицо. Глаз слепит от резкой перемены освещения. В центре комнаты стоит круглый стол. Когда происходит встреча подобных организаций, лидеры всегда собираются за круглым столом в знак того, что намерения обеих сторон серьезны и лгать никто не будет. Только это не значит, что будем говорить откровенную правду. Генши закрывает дверь, становясь рядом с телохранителем того, кто пригласил меня в комнату переговоров. С тобой, моя милая, сейчас сидит Сайко, и скорее всего подливает тебе успокоительное. Поговорим дома, если, конечно, ты захочешь меня видеть. — И зачем, скажи на милость, ты позвал меня? — общаться с этим человеком — последнее, чего бы мне хотелось. — Ну и ну, ты пристрелил мое дорогое сокровище. Из-за тебя шоу было прервано. Мне стоит обидеться на тебя, — его наигранность была его отличительной чертой. Сложив руки на груди, он высоко поднял свой задиристый нос. — Если она умело делала тебе минет, это не значит, что она была твоим сокровищем. Уверен, вечером, этим уже будет заниматься другая. — С тобой скучно спорить, друг мой. Однако, как ты уже понял, дело не только в этом. Ты испортил мне замечательное зрелище, — как ни крути, он прав. Но это стоило того. — Если ты так хочешь, я могу станцевать перед тобой. — Я, пожалуй, лишусь этой привилегии, уверен, ты великолепно танцуешь. — Вынужден с тобой не согласиться, — вся комната залилась истерическим смехом Фуруты. Он прикрывает глаза словно ему смешно. Каждый в комнате напрягся от этих звуков. Клоун никогда не смеется просто так. Муцуки сжала блокнот. — И все же я рад, что мне с тобой удается поболтать. Не со многими я могу поговорить так непринужденно, друг мой. Вот только ты, я полагаю, совсем не хочешь дружить со мной, — его глаза наконец перестали мне лгать. Такие же красные, как и стены комнаты. Злобный и до чертиков раздраженный взгляд буквально въедается в меня. Но он, в свою очередь, видит точно такой же взгляд. — Я никогда не искал с тобой дружбы. — Тем не менее, мы способны нормально получать прибыль только в условиях обоюдного перемирия. Внутренний рынок твой, внешний — мой. Но ты уж слишком перетягиваешь на себя одеяло. — Ты не вправе вмешиваться в мои дела. Никого кроме тебя это не интересует. Одним меньше, одним больше. — Знаешь, однажды мой отец сказал, что время идет, а новая эпоха требует новых подходов. — И именно за его пристрастие к умным словам ты пустил пулю ему в лоб? — С методами избавления от отцов у нас с тобой разные вкусы, — я готов пустить ему пулю в лоб прямо сейчас, но я так же был готов услышать что-нибудь остроумное. И он видит, что это меня злит. Хотя, правду знает лишь горстка человек. Еще меньше до сих пор живы и видят здоровый сон. — Ты боишься потерять рынок? Не стоит мне лгать, друг мой, — его же фраза из моих уст его раздражает. — Мне не нравится, что ты решил увеличить свое влияние. Столько наркотиков тебе не продать в Японии, а выход из страны у тебя не в приоритете. — Внешний рынок куда больше внутреннего, неужели тебе так мало воздуха? — Пусти я тебя, полезут другие. А я очень жаден, — его острый прищур прошелся по Муцуки, от чего та подняла на него взгляд в ожидании атаки. Он может выбирать жертв. — Выход из страны контролирует правительство. — А правительство контролируешь ты. — Не стоит забывать о твоих крысах. Я не стану угрожать тебе, но не лезь в мои дела. — Иногда можно сгореть, если захочешь погреться у камина. — Желаю тебе не сгореть, Фурута, — мне нечего ему сказать. Мы уходим под пристальный взгляд моего друга. Мир с ним очень важен для нас, но меня он бесит. И я не хочу играть в друзей. Мне не свойственно лицемерие. Я прекрасно знаю, что он этого так не оставит. Но у меня будет шанс отомстить за то происшествие.

***

Кажется, я чего-то не понимаю. Как только я пытаюсь сделать шаг куда-либо, передо мной возникает пропасть. Если я захочу протянуть руку, передо мной появляется стена. Когда мне нужно что-то сказать, холодная ладонь затыкает мне рот. Куда бы ни пошла, что бы ни делала, меня настигает препятствия, которые я преодолеть не в силах. Это не мой мир. Я в нем лишняя. Я в нем чахну. Я нахожусь в плену человека, потерявшего человечность. Человек без души. Я знаю, вы стоите за мной. Я знаю, что для вас — безмерное удовольствие заставлять меня испытывать отчаяние. — Я не понимаю ваших намерений…

***

Ты стянула с себя все бриллианты, что на тебя навесили. Честно говоря, они не затмили и грамма сияния твоих глаз. Они словно фальшивое стекло на фоне фарфорового блеска. Для тебя это совсем не бриллианты, а скорее тяжелый камень, давящий на хрупкую грудь, что вот-вот треснет под тяжестью груза. — Я испорчен.

***

Вы говорите с такой уверенностью, что ваши слова не исчерпали вопроса. Мы говорим с вами не первый раз, но ощущение иное — каждый раз вы не позволяете мне отыскать в вас что-нибудь светлое. Я могу упрекнуть вас, но не могу защитить ни себя, ни других. — Вы нарушили сделку.

***

С твоих плеч сползает платье. Не считай меня лжецом. Ты действительно не понимаешь. — Для меня сделка, какой бы она ни была, это условие. Пока сделка взаимовыгодна, я сдерживаю обещание, — ты, очевидно, не веришь мне. — Ей все-равно не жить. Не убей я ее, она бы помучилась минут восемь и скончалась бы, ну успев это осознать, — и теперь ты мне веришь. От наивности, но все же веришь. — Это ведь не первый раз, — с твоих глаз стекают слезы. — Вы не первый раз так играете с человеческими жизнями? — Я уже давно к этому привык. Это приелось. Каждый сумасшедший страдает от безумия по-своему. — И ваше безумие обрушилось на меня?

***

Бесчеловечно. — Еще недавно ты готова была пожертвовать собой ради последнего мерзавца. Слышать от тебя такие слова разочаровывает. — Вы не слышите. Вы просто не способны. Тишина… — Пойми простую вещь. Пока безумец увлечен героином, он не причиняет вред другим. — Любого безумца можно спасти. — Эгоистическое спасение не изменит вкус героина. — Эгоизм не подталкивает на спасение. Это совсем иное. — Я в последний раз спрашиваю тебя, что ты готова мне предложить? — я смотрю вам в глаза и понимаю, у меня нет выбора, его не было изначально. — Я стану вашим героином, — вы поднимаете бровь, скептически относитесь к моему предложению, пускай, я наивна, но я знаю, что вы получили то, чего так покорно ждали от меня. — Ты добровольно пойдешь на такое, зная, что тебе не спастись? Смело, но вопрос в другом. Какая мне польза от такого героина? — неужели вы решили со мной поиграть? Я долго топчусь на месте. А какая от меня польза? Что я могу? С надеждой молить о помиловании? Бесполезна. Я бесполезна. И я никого не спасу таким способом, но это лишь то, что я могу сделать. — Это глупый вопрос, — отвечаю я, поднимая на вас свой взгляд, — когда мы впервые встретились, вы не знали меня, не знали, что я умею, не знали обо мне ничего, но вы решили меня похитить, и вряд ли вы бы сделали это по мимолетной прихоти. Значит, я вам нужна. А жизнь моих друзей для вас — это гарантия. Вы в ступоре. Я вас удивила, не так ли? — А ты действительно странная. Что ж, запомни, здесь ты остаешься, потому что сама попросила меня тебя оставить. Если нарушишь обещание, попытаешься сбежать, будешь непослушной, я и глазом не поведу и расстреляю всех к чертям, а их трупы поставлю в твоей комнате, пока не задохнешься от тления их тел. — Я вас услышала, но мне понятно, что и вам такая жизнь надоест, — я вижу, что вы понимаете. Все, что я сказала, было вызвано горечью и злобой, и что завтра я уже не смогу с вами так разговаривать или даже взглянуть вам в глаза.

***

Я поражен. Впервые в жизни я оказался у кого-то заложником обстоятельств. Я держу в руках документ. Одна подпись — и он моментально вступит в силу. Все те, кто танцевал с тобой на одной сцене, станут обычным товаром, не хуже, чем сервиз в магазине. Слово я свою сдержу, но и у слов есть обратная сторона. Я начинаю перечитывать список товара: Маюхара, Косака, Киригая, Аюзуми… Сайко долго составляла досье на всех танцовщиц, которые занимались с тобой, моя малышка. Имя: Минами Маюхара Возраст: 17 лет Пол: женский Дата рождения: 17.03. 2001 Рост: 168 Вес: 56 Характер задиристый. Склонности к оскорблениям и унижениям. Труслива. Обладает хорошей гибкостью… Знаю тебя, она наверняка унижала тебя и завидовала. Ее рост точно не позволяет ей быть примой. А ты это терпела. И ради такого дерьма ты готова подставляться?! Думаю, ее успехи в балете обеспечат ей приток клиентов. Имя: Косака Йорико Возраст: 18 лет Пол: женский Дата рождения: 01.05.2000 Рост: 157 Вес: 50 Увлекается готовкой. Является близкой подругой Тоуки Киришимы… Аккуратно вычеркиваю ее имя из списка. Приходится читать о каждой, запоминая их имена. Ставлю свою подпись возле небольшой синей печати. Во время следующего выступления этих девушек отвезут в дом ночных бабочек. Где они проведут последние годы своей никчемной жизни. Слово я свое сдержал. Твои друзья в безопасности. Но те, кто тебя обижал друзьями твоими не были. И не надо мне врать. Как мы с тобой и договорились. Пора бы с тобой поговорить. Я захожу в твою комнату, но тебя там нет. И где же ты спряталась? Ванная открыта, свет не горит. Что ж, видимо, твоя комната не была твоим убежищем. Верхние этажи полны охраны, ты бы не пошла туда. Значит мне не нужно проверять камеры, чтобы найти тебя. Моя Куколка! В этом огромном месте ты чувствуешь себя словно в крошечной клетке. Ты прячешься в своем уголке. Это твое место. Каждый день, если я не успеваю находить тебя, ты укрываешься в старой зале. Она достаточно глубокая, чтобы в ней искать, но слишком пыльная, чтобы танцевать там. Но рядом с тобой это затхлое, богом забытое место приобретает душу и твой запах. Я помню это место. Десять лет его не видел. Десять лет я запрещал кому-либо приближаться к этому месту. Но для тебя мои слова — пустые угрозы. Десять лет назад… Ты продолжаешь кружиться, словно сотня лет, потраченная на выдумывание законов физики, что поставили рамки человеческой жизни, прошли мимо тебя. Ты ничего не чувствуешь. Нет, не так; ты чувствуешь слишком много, чтобы различать ощущения приятные и неизвестные. Твои туфли, привязанные тряпкой, уже стоптались. Тебе больно вставать на носки и прыгать. Запах крови почти летает в воздухе, но ничего в твоем теле не сдавало этой боли. Ты словно взмахиваешь крыльями, но перья не долетают до поверхности, исчезая, лишь перейдя черту реальности и твоего Кукольного Театра. Пролетев над поверхностью, взлетаешь, на миг задержавшись в пространстве, приземляешься, и ни звука. Твои движения уверены и плавны, словно спорят между собой: с одной стороны, они хотят свободы и резких движений, а со второй, их удерживают какие-то невидимые нити, которые леской обмотали тебя. Ты все танцуешь и скользишь, но твой мир исчез, когда ты столкнулась с преградой. Ты открываешь глаза, и твой веселый Театр опустил занавес.

***

Я стою как вкопанная, и мои глаза загипнотизирован вашим бездонным взглядом. Как вы здесь оказались? Почему вы здесь? Как вы нашли меня? Я хочу задать вам эти вопросы, но что-то холодное и обжигающее застряло в моем горле. Я просто смотрю вам в глаза, беспрекословно, панически боясь тишины, но не в силах обронить ни слова. Я не хочу, не хочу, не хочу ощущать эти иголки по своему телу. — Похоже, ты нашла это место, — вы наконец отрываете свой взгляд и осматриваете это место. Я опускаю взгляд. Вы с таким трепетом и сожалением оглядываете пространство зала. — Почему ты здесь? — Это единственная часть дома, где никто никогда не появляется. — Понятно. Тебе действительно идет быть балериной, — мне неудобно, но почему-то приятно слышать ваши слова. — Но ты танцуешь бездарно! — я и не считала себя великой танцовщицей, но всегда старалась танцевать, как в последний раз. — Разве вы что-то понимаете? — Со стороны кажется, если ветер подует, ты упадешь. Твоя стойка расслаблена! — ваши слова похожи на слова мадам. — Стой на месте и не шевелись. Держи голову прямо. Пытайся удержать равновесие. Я не понимаю, что происходит. Но я не могу шелохнуться. Это из-за вас? Это ваши слова так влияют на меня? Я напряглась. Вы скрылись из моего поля зрения. Я чувствую ваши прикосновения на своей лодыжке. Вы берете мою ногу и осторожно поднимаете вверх. — Будто вы что-то знаете о балете. — Я знаю много об искусстве и войне. Точность движений нужна везде. — Ты слишком сильно дрожишь! Куда исчезла та чарующая смелость, с которой ты защищала того жалкого человека? — я вздрогнула. Воспоминания о том страшном дне не придают мне уверенности. Вы гладите мою ногу, нагло распоряжаясь мной, словно я ваша собственность, словно я неодушевленный предмет, живой метроном. — Обхвати свою ногу, — я послушалась. Но вы, в свою очередь, перешли на мою талию. Так сильно от чужого касания она еще никогда не сжималась. Дрожь невозможно унять. — Прошу, перестаньте… — мне тяжело, и вы это видите. — Тогда, станцуй мне! Ты же любишь танцевать! — О чем вы говорите? — не перед вами. Я не стану танцевать для вас даже с лезвием у горла и пистолетом у виска. Смотря мне в глаза, я вижу, что вы это понимаете. Вы тихо усмехаетесь. Наверно, смеетесь над моей глупой гордостью. Вы присаживаетесь на единственный стул в этом зале. Кровожадная улыбка сияет на вашем лице. Это предвестник чего-то ужасного. — Послушай, Куколка моя, когда я прошу тебя что-либо сделать, ты идешь мне наперекор, тогда я ставлю тебя перед выбором жизни и смерти твоих близких, и тебе приходится подчиняться. Какой смысл тебе сейчас протестовать мне, если знаешь, что будет потом? — вы совершенно правы, я ожидала от вас такого, но я не перестану. — Я прекрасно знаю, что в конечном итоге все будет так, как вы сказали изначально. Но когда я сопротивляюсь, я понимаю, что вы не смогли завладеть моими желаниями и мыслями — Хорошо. Подойди ко мне! — я, комкая руками оборку юбки, прикусываю губу. Делаю шаг. Смотря вперед, понимаю, что расстояние ничуть не уменьшилось. Еще шаг. И еще. Я поднимаю свой взгляд. Пропасть, что не пропускала меня к вам, она не уменьшалась. Будто шагаю не я, будто она отодвигается от меня. И я не успеваю заметить, как уже стою перед вами. Я это поняла, когда вы схватили меня за руку и потянули к себе. Я падаю на вас. Вы ловите меня, подхватывая как малышку, и аккуратно сажаете себе на колени, повернув к себе лицом. Ваши колени между моих ног. Я начинаю невольно нервничать и с силой сжимать колени. Мне неловко и страшно. Я начинаю ерзать, словно сижу на иголках. — Ммм… — мой сморщенный нос опускается вниз, словно отгоняя все принципы и мысли прочь. Но я не могу себя заставить. Разум пытается заставить тело подчиниться, но оно трясется. Предательски трясется на ваших коленях. Вы же с какой-то предвидящей улыбкой украдкой роняете свой тяжелый взгляд. Вы расслаблены. Неудивительно. Я же напряжена до предела. — Да ты и сидеть спокойно не умеешь, — его слова заставляют меня покраснеть. — Мне неудобно. Не привычно, — вы дотягиваетесь к моей спине, но не пытаетесь залезть под рубашку. — Выпрями спину, опусти руки мне на ноги, — не знаю почему, но я всегда понимаю, что вы говорите и требуете. Вы положили мои руки на свои колени и выпрямили мне спину. Сопротивляюсь я недолго. Впрочем, дрожь ничуть не унимается. Вы доходите пальцами мне до лопаток и нажимаете на точку где-то на позвоночнике. — Агх… — я невольно прогибаюсь, слегка задираю голову вверх, тихо вскрикивая от страха перед неизвестностью. Дышать становится тяжелее. Я закрываю глаза.  — Тише, тише. Вот умница! — я замолкаю, и вы слегка улыбаетесь. — Тебе придется научиться сидеть у меня на коленях. — Я не… — Научись принимать мои прикосновения, — научиться не дрожать при каждом вашем движении. Вы касаетесь моего бедра, и я вскрикиваю еще громче, прикрывая себе рот. Вы не одобрите это. — Пожалуйста! Прекратите! — ваши касания обжигают мою кожу, как раскаленное железо. Ваши руки облачены в перчатки, но даже через них я чувствую ваше тепло. Я не могу. Меня никто до этого не трогал. Это неприятно! Мне страшно, вы злитесь. — Придется учить тебя подавлять смущение. Я стою босая, обожженная холодом леденящей плитки. Стою, как вы и просили. В темноте ночного полотна в мое окно светит медная луна полным диаметром. Эта тишина завораживает, если бы не предвкушение грядущей встречи. Меня должно бросать в дрожь, но я заворожена. Я стою, не в силах оторвать свой взгляд от серебристого диска на небе. Мы привыкли считать боль худшим побочным эффектом страха. Это далеко не так. Что может быть хуже вечной тишины внутри, отдающейся монотонным звоном в ушах. Боль — не побочный эффект страха. Безумие — его последняя точка. Самый пик, до которого я боюсь дойти. Тишина. Она безудержно молчит, обременяя меня. Словно меня уже казнили. Нет. Казнили не меня, ведь тишина все еще меня съедает. На что же это похоже. Наверно, когда идешь на казнь ради близких. Когда твоя кровь прольется на завядшие цветы, чтобы дать им жизнь. Интересное сравнение. Заключенные чувствовали тоже самое, когда их вели на эшафот? О чем они думали? Если бы казнили меня, думаю, мне было бы легче. Я слышу звук открывающейся двери. Это звук нарушает тишину, к которой я уже порядком привыкла. Но я не сдвинусь с места. Я знаю, кто вошел в комнату. — Нечасто можно увидеть тебя настолько спокойной, — вы подходите ко мне, измерив расстояния размеренными шагами. — Что же заставило тебя не дрожать передо мной? — Вы видите лишь то, что снаружи. Не сомневайтесь, изнутри меня пробирает дрожь. — Ты не умеешь лгать! — вы остановились ровно за моей спиной, я чувствую ваше дыхание по коже. Не знаю почему, но я чувствую благодарность за терпение ко мне. Не проявив бы его, я бы точно сошла с ума. — Вы считаете это плохим качеством? — Я считаю, что тебе тяжело будет в жизни. — Откуда вам знать, что со мной станет? — невольно вскрикнула я. — Потому что ты не умеешь лгать. — Это так заметно? — Слишком, — я медленно поворачиваюсь к вам лицом пока мой взгляд еще устремлен в пол. Снова тишина. — Это обязательно? Я этого не хочу. — Тебе нужно привыкнуть к моему телу. Подними глаза, я же говорил… — Вы злитесь, я помню. Простите. — Много извиняешься. — Простите. — И снова. — Простите, — я поднимаю взгляд и смотрю на вас. Вы перестаете говорить. — Больно не будет, — вы спрятались за мной. Что-то темное проскальзывает перед моим взглядом. И полный мрак. Мое чувство страха усиливается. Вы завязываете мне на глаза черную повязку. Настолько плотную, что ничего не видно. Даже маленький лучик света не пробьется сквозь нее. — Для чего это? — Успокойся! Когда твои глаза ослеплены, остальные чувства обостряются: твой слух, обоняние, осязание — если тебе так стыдно смотреть, то пусть чувствует твое тело. Не дергайся, насиловать я тебя не собираюсь, — я окончательно теряю чувство пространственной ориентации. Все кругом плывет. Я не в состоянии действовать самостоятельно. Чувствую себя словно… — Слепой котенок. Я чувствую, как ваши руки подхватывают меня. На секунду, но мне кажется, словно вы меня никогда не уроните. И это не чувство защищенности, скорее замкнутости в одном пространстве. Под замком.

***

Ты стоишь в той же самой комнате, на том же самом месте. Но, лишившись зрения, ты будто совсем перестала ориентироваться в пространстве. Боишься сдвинуться хотя бы на сантиметр. Я беру тебя на руки, и ты, как ребенок, отталкиваешься от меня и, в тоже время, боишься оттолкнуться слишком далеко. Я сажаю тебя на свои колени. Ты, как и в прошлый раз, пытаешься сдвинуть ноги, но бесполезно. Дрожишь. — Выпрями спину. Подними голову, — я нажимаю на точку между лопаток, и ты выгибаешься, словно бесхозный котенок. — Расстегни мне рубашку. — Но я ничего не вижу. — Это не важно. Действуй инстинктивно. Научись обходиться без зрения, — ты трясешься. Я хватаю твои руки, поднимая повыше. Ты дрожащими пальцами притрагиваешься к ближайшей пуговице. Минуту сорок три секунды. Именно столько ты провозилась с первой пуговицей. У тебя выходит ужасно, но ты скулишь как маленький ребенок. Забавно наблюдать за тобой. Я невольно смеюсь. — Что ж, это слишком. Давай так, если ты расстегнешь пуговицы моей рубашки быстрее, чем я твоей, то, так и быть, я отпущу тебя. — Но это же нечестно… у вас преимущество… — ты пытаешься ухватиться за малейшую возможность избежания своей участи. Глупышка. — У меня всегда будет преимущество перед тобой. Ну же. Можешь начинать, когда будешь готова, — ты явно недовольна этой ситуацией. Ты начинаешь быстро и неуклюже расстегивать вторую пуговицу, словно борешься за жизнь. Я же с неким нахальством начинаю расстегивать твою рубашку. Ты делаешь из меня мальчишку. Почувствовав, что уже две пуговицы расстегнуты, ты начинаешь нервничать и краснеть. Я стараюсь делать это медленно, чтобы у тебя была хоть какая-то надежда. Уже третья расстегнута и ты только закончила со второй. С каждой пуговицей ты все сильнее краснеешь. Не от того, что проиграешь, но от стыда и страха. У меня осталась последняя. Ты же, не чувствуя этого, с надеждой продолжаешь расстегивать злополучные пуговицы и останавливаешься, когда твоя рубашка соскользнет с плеч. — Что ж, твое время истекло, — реакции не последовало. Наверно, ты уже привыкла к тому, что всегда есть кто-то, поступающий подло. Если бы только знала, Куколка моя, кого спасаешь, ты бы перерезала мне горло. — Хорошо. Иди ко мне. Ты буквально падаешь на меня. Я не чувствую веса. Родная моя. Я никому и никогда не позволял быть сверху. Никому не позволял прикасаться ко мне без намерений доставить мне удовольствие. Ты единственная, Куколка моя. Я бережно касаюсь твоей ладонью своего лица. — Перестань дрожать. Каждый раз при виде меня тебя бросает в дрожь. — Вы держите меня насильно. Себя я обманывать не могу, — я кладу твою ладонь не сердце. — Слушай! — повисла тишина. Ты прислушиваешься к моему сердцебиению. Ты дышишь медленнее. Успокаиваешься. Постепенно твое сердце начинает биться в такт. — Ты должна привыкнуть к моему телу. Я не вижу твоего лица, твоих глаз. Я не знаю, о чем ты сейчас думаешь. Но ты без капельки сомнения или страха касаешься меня. Аккуратно проводишь по волосам, когда-то имевшие черный оттенок, мягко касаешься лица, словно ребенок изучаешь, где находятся глаза, каковы очертания губ. Легонько касаешься торса. Как будто я хрупкий предмет. Боишься разбить? Считаешь каждое ребро. Запоминаешь температуру тела. Чувствуешь каждую мышцу. Я готов наслаждаться твоими прикосновениями. Они как наркотики для меня. — Еще раз! — я натягиваю рубашку, застегивая пуговицы. Все до одной. Сажаю тебя на колени. — Расстегни мне пуговицы еще раз. Ты вздыхаешь, чуть-чуть приоткрыв ротик. Неуверенно начинаешь. Количество времени, затраченное на расстегивание первой значительно сократилось. Все еще неумело, но значительно лучше, чем в первый раз. — Еще раз! — это начинает тебе приедаться, но в третий раз тебе можно поставить зачет. — Ты отлично справилась. — Я могу идти? — конечно же нет. Слыша о твоей мольбе, я прикоснулся к твоей щеке. Ты вздрогнула. Пусть ты хотела это скрыть, но эту волну твоего тела я отлично почувствовал. Главная проблема до сих пор не устранена. Ты закусываешь губу. Понимаешь ответ на свой вопрос. — Ляг на спину и подними руки, — с таким последствием ты не согласна. Но ты понимаешь, за что так с тобой. А еще осознаешь, что, не сделаешь сама, я привяжу тебя твоими же тряпками. До посинения рук. Однако твое скованное положение не улучшает ситуации. Я хватаю твои руки, поднимая выше. Ты вздыхаешь. Теперь уже прикасаюсь к тебе. Только я делаю это уже умело. Еле дотрагиваюсь до твоей шеи, от чего тебе щекотно. Ты пытаешься отвернуться. Спускаюсь ниже, очерчивая форму твоей груди. Ты же панически пищишь и часто дышишь. Это для тебя слишком. — Если будешь кричать, я не смогу гарантировать твою неприкосновенность! — Прошу перестаньте! — я же продолжаю трогать твою грудь, аккуратно надавливая на розовые бусинки. Ты вскрикиваешь. Я уже полностью накрываю левую грудь ладонью, от чего ты ерзаешь и пытаешься выбраться из моих объятий. Спустя несколько секунд ты затихаешь, понимая, что чем больше ты вертишься, тем неприятнее это оборачивается для тебя. Твое дыхание не ровное, но ты пытаешься себя успокоить. Закусываешь губы, пока не потекла кровь. Тебе неприятно. Я спускаюсь ниже, щекоча твой маленький пупок. Дальше ты уже не выдерживаешь. — Терпи! — как только я дохожу до твоей промежности, ты, не сдерживаясь, начинаешь кричать. — Хватит! Прекратите! — твои крики слышат все, но я не могу отпустить тебя, пока не приучу твое тело к этим ощущениям. — Я не против твоих криков, но только не таких, — ты вспыхиваешь, открывая глаза, когда я внезапно хватаю тебя за бедра, прижимая твое тело к кровати, вонзив в тебя два пальца. Мягкий крик вырвался из твоих губ, когда я двигаю пальцами, целуя набухший клитор. Слегка прикусываю его зубами, затем облизнув языком.

***

Уверена, ваши подопытные чувствовали себя не так ужасно как я. Ваши пальцы изучили каждую клеточку моего тела. До чего же противно. Теперь вы знаете сколько родинок у меня ниже живота и сколько позвонков на спине. Никто еще не прикасался ко мне там. Это больно. А самое ужасное, что я понимаю, что должна принимать это, как должное, но я не могу. Слезы не останавливаются. Когда вы опустились к моему самому сокровенному месту, я не выдерживаю. Я сгибаю свои пальцы настолько, что ногти впиваются с ладони оставляя кровавую цепочку из порезов. Эта боль компенсирует боль от ваших прикосновений. Она — не последствие страха, она предвестник спасения. Я просто задерживаю воздух. Перестаю дышать. Так мне кажется, будто моя жизнь останавливается. Сердце пропускает удары. Я слышу его. Я перестаю громко кричать, и вас это устраивает. Вы перестаете меня мучить, поднимая свой взгляд. Я начинаю тихо рыдать. Ваши серые бесчувственные глаза смотрят на меня словно результат удачного эксперимента. А я бы провалилась глубоко под землю. — На сегодня с тебя хватит. Не забудь принять душ, — вы слезаете с меня. Мне словно легче дышать. — Сколько… — мне тяжело говорить. — Сколько еще вы будете меня трогать? — До тех пор, пока твое тело не будет потакать моему, — вы поднимаете меня на руки и несете в уборную. «… пока твое тело не будет потакать моему…» — проносится у меня в голове. Мне нечего и добавить. Я еще сильнее сдавливаю свои руки, пока раны снова не открылись. Алые капли украсили пол. Вы доносите меня до моей комнаты и кладете в ванну. Оставляете меня одну. Я же стягиваю с себя тряпки. Хватаю мочалку и начинаю тереть свое тело. Боже! Ваши прикосновения остались на моем теле словно ожоги. Я пытаюсь отодрать их, но с каждой попыткой они впиваются все больше и больше. Горячая вода прижигает мои царапины. Я не чувствую боль. Я тру еще сильнее и понимаю, что мне больше нечем чувствовать боль. Это стало мне обыденным чувством. Кожа сгорит. На ее месте появится новая.