Империя ангелов

Это была бы прекрасная сказка. Чудесная история, которую можно было бы потом рассказывать детишкам перед сном. Я бы даже возможно закрыл на это глаза. Если бы дело не касалось тебя... Когда ты ушла в свой новый танцевальный зал, я зашел в твою комнату, где на аккуратном резном столе лежала книжка «Джейн Эйр». Чудесное произведение, которым я никогда не увлекался и находил его довольно скучным и предсказуемым. То, что юные девушки вроде тебя перечитывают изо дня в день. Ее никогда не было в моей библиотеке, тогда откуда же она оказалось у тебя. Подарочек. Ох, слова, что были вложены меж страниц этой книги действительно волшебны, если не брать во внимание то, о чем повествовали те страницы. Эпизод, где юная и обманутая мисс Эйр узнает, что ее горячо любимый мистер Рочестер женат, а жена его, потерявшая внимание и благоговение мужа, жива и безнадежно больна. Иронично. Узнать, кто же твой тайный воздыхатель, имеющие склонности к мазохизму, было не трудно. Стоило лишь увидеть дворецкого, пробирающегося в твои покои. Роза, что росла в моем саду, действительно могла тебе понравиться. Я готов приносить тебе букет из сотни таких роз, не будь я уверен, что выбросишь их, даже не взглянув. Уж прости за жестокость, но ты сама решила, что могла бы меня обмануть. Наблюдать за вашей мнимой любовью было забавно. Но слишком продолжительное внимание к тебе с его стороны начало меня раздражать. Моя Куколка, твоя любовь действительно сносит головы. В прямом и в переносном смысле. Хотя, глядя на тебя, могу сказать, что любовь тут проявляется лишь с его стороны. Ты же колеблешься в своих чувствах. А если колеблешься, то это значит пытаешься себя убедить, что любишь, потому что так будет правильно. Тебя выдают глаза. Ты смотришь на меня так же, как и в тот день, когда защищала бывшего директора. Взгляд отчаянный и пугающий. Все мои подчиненные и шага не могут сделать под этим взглядом. — Как вы узнали? — твой вопрос приводит меня в восторг. — Я заметил подвох еще в тот момент, когда увидел эту книгу, лежащую на полу. Между страниц торчал уголок от записки. Не трудно догадаться, что это не просто так. К тому же не помню я «Джейн Эйр» в своей библиотеке. Ты плохо прячешь свои тайники. Ну, а кто, как не дворецкий мог принести тебе розу из сада. Неужели ты думала, что сможешь обвести меня вокруг пальца? Ты вскрикиваешь, когда роза с запиской падает в камин, лепестки горят ярко и страстно, но вот письмо, письмо загорелось не сразу. Будто теплится надеждой или любовью. Но огонь безжалостен и ненасытен. И вот белые мягкие лепестки превращаются в черный пепел, теряясь в горстке древесных углей. Ты не находишь слов и, скорее всего, винишь себя. Я наставляю курок ему в голову. Ему не жить уже за то, что посмел взглянуть на тебя. Из-за него теперь ты долго не захочешь говорить со мной. Звук щелчка выводит тебя из раздумий. Но где же твои слезы, высохли? — Все в порядке, я готов принять смерть, но это все равно не изменит наших чувств. Мне жаль вас! — не уж-то и у него прорезался голос, ему не нужен язык, чтобы открывать и закрывать двери. Следующему дворецкому точно отрежу. — Ну надо же, второй раз в своей жизни в впадаю в замешательство, это много для одного месяца. Ты глупец или совсем больной? Ты не представляешь, что не сможешь отделаться простой пулей в черепе? Я буду присылать ей части от твоего разделанного тела, кусочек за кусочком, пока мясо будет гнить на воздухе и разлагаться. — Ну же, стреляйте, только вы ничего не добьетесь. Вы останетесь таким же одиноким и жалким. Вы закончите свою жизнь в какой-нибудь перестрелке, и, как в прошлый раз, вам не повезёт. Я не жалею о своей смерти, я любил и меня любили, я познал то, что вам никогда не познать. Мне хватит и этого, — не знаю, что заставило меня дослушать его пламенную речь и не застрелить сразу. В комнате раздался хлесткий звук пощечины. Его щека горела красным. Не знал, что твои руки могут кого-то ударить. Я удивлен. Даже поражен. Вот теперь слезы заиграли на твоих глазах. — Не смейте, не смейте так разбрасываться своей жизнью! Вы любили, вы успели пожить? Что за чушь! Ваша жизнь принадлежит только вам, как смеете вы отдавать ее таким бесполезным образом. Вы насмехаетесь над теми, кто и этого себе позволить не могут? Что вы оставите мне? Лишь сожаление и вечные муки моей совести. Прошу вас, не будьте так жестоки ко мне! Если вам не жалко себя, то хотя бы уважайте мои чувства, — такой вскрик раздался из твоей груди, что, казалось, ты говорила за все те события, что приключились в твоей жизни. Я восхищен такой страстью. Он смотрит на тебя, словно извиняясь. — Я не жду извинений, просто живите, живите, несмотря ни на что. — Я боюсь, — невольно вмешиваюсь в их милую беседу, — что жить тебе осталось не долго. Надеюсь встретить тебя в аду, — его лицо тает под моим тяжелым взглядом. Казалось, он сам сейчас сгорит. Пора прощаться, ублюдок. Но тут внезапно ты набрасываешься на меня и заключаешь в свои объятия. В кой-то веке не я тебя обнимаю, а ты меня. Твои объятия — я готов в них раствориться. Ради этого стоит умереть. Ты сдерживаешь моих зверей. — Молю вас, опустите оружие, — я не могу нажать на курок. Ты так держишься за меня, что выстрели я, и ты навечно сбежишь от меня. Я уверен, ты сможешь сбежать, даже находясь в моих объятиях. Я обнимаю тебя в ответ, вдыхая твой запах. Все такой же, мягкий и теплых. Я не могу снова лишить тебя надежды на людей. — Сошлите его на Аляску. Пусть проведет там остаток своих дней, — для тебя, моя Куколка, это победа. Ты смогла спасти ему жизнь. Хотя тебе совсем не обязательно знать, что ему отрежут конечности и отправят в центр для проведения экспериментов над людьми. Что же ему достанется? Это буду решать уже не я, но не было еще подопытного, что прожил там более трех лет. Ты рыдаешь. Однако, я не хочу, чтобы ты обнимала меня лишь в момент, когда я захочу убить кого-либо. Ты убегаешь. По твоему взгляду видно, что ты задумалась. Возможно, нашла способ остановить меня. Было бы очень интересно.

***

Я влетела в зал. Все в этой комнате до боли раздражает меня. Меня окружают лишь огромные зеркала. Но будто бы чужие глаза прожигают их. Черный озлобленный взгляд. Чужие фиалковые глаза блестели черной злобой. Это яростный взгляд испепеляет пространство. Воздух вокруг будто испарился. Как можно быть таким жестоким. Есть ли предел этой буйной ярости или ваша ненасытность бездонна. Эта комната, этот паркет, запах — все заставляет меня чувствовать ненависть! Вы ненавистны мне. Я презираю вас! — Ненавижу, ненавижу, ненавижу… — Звон, и осколки осыпались на пол. Я бью и бью, прыгая по залу до тех пор, пока не осталось ни одного отражающего покрытия. Я смотрю на свои руки, украшенные мелкими осколками. Кровь залила пол. Блестящие частички зеркала плавали в лужах. Я остановилась. Оглядевшись, я увидела лишь голые стены, на которых остались маленькие осколки. Я взглянула на себя. Боже, какое чудовище! Глаза истинного монстра, напуганные и озлобленные. Я чудовище. И вы сделали меня такой. Еще никому я не желала смерти. Вы первый, кто заставил меня это почувствовать. Я желаю, чтобы вас охватило пламя. Чтобы оно забрало и меня. Бра, украшающие стены падают на пол. Я хочу уничтожить все, что касается вас. Я останавливаюсь лишь тогда, когда понимаю, что это причина всех бед. Не вы. Но я. Скорее всего, внутри я понимала, что вы узнаете. Вы просто не могли е узнать. Я такая глупая. Мои ногти снова впиваются в ладони. Физическая боль легче душевной. И она же может ее перебороть. Все до смешного просто. Я готовилась к тому, что его могут забрать. Но тогда почему я реву так, словно не знала этого? Ногти все сильнее раздирают ладони, но боль не утихает. Все еще обидно. Кровь ручьями течет из мох ладоней, пока вы не выхватываете их. Меня трясет. — Зачем ты причиняешь себе боль? — спрашиваете вы с надменным высокомерием. Ваш взгляд стал куда темнее. — Разве? Боль мне причиняете только вы! — Ты думаешь, причиняя себе физическую, ты заглушаешь душевную? Было бы проще, если бы так было. Но ты лишь пытаешься компенсировать перевес. Тебе не поможет, если будешь и дальше царапать ладони. Я в бешенстве. Но в какой-то момент меня перестает трясти, и слезы перестают литья. — Я вам не верю, — я беру «Джейн Эйр», мирно брошенную на полу и кридаю ее в уцелевшее зеркало. Осколки градом осыпались на пол. Беру осколок в руки, и он медленно скатывается с моих рук, и новая рана оставляет свой бессменный след. Вы заламываете мои руки. Я и пошевелиться не могу. И мои крики не облегчают хватку. Я слышу, как открывается дверь, а затем что-то твердое ставится на стол и открывается. Вы аккуратно забинтовываете мои ладони. Даже мое сопротивление не мешает вам спокойно завязать маленький узелок. Но мне не помешает какая-то тряпка. Но похоже, вы предвидели это. Вы натягиваете мне на руки белые перчатки и застегиваете руки наручниками с порванной цепочкой. — Ты сможешь снять их только с моего разрешения, но зная, что у тебя есть склонности к мазохизму, то делать ты это будешь только в моем присутствии, — что за глупости. — Снимите их, что вы делаете? — я пытаюсь снять белые перчатки с ладоней, но они крепко закреплены тяжелыми браслетами, которые невозможно снять, как не старайся. — Я сниму их, когда перестанешь царапать ладони, — вы оставляете меня, напоследок одарив смиренным взглядом. — Я не могу позволить, чтобы твои ладони уродовали ужасные шрамы. Только шрамы на ладонях пройдут, а на сердце — никогда. Вы оставляете меня с ужасным чувством, которое обязывает меня быть благодарной, что вы не убили того человека. Оно съедает меня изнутри. Я бегу в ванную. Там, где я много раз я пыталась стереть напоминания о ваших прикосновениях. Я беру лезвия станка, готовая провести им по венам на руках. Раз. Взгляд падает на зеркало, где отражаются заплаканные глаза. Никогда не замечала, что от слез они приобретают такой глубокий цвет. Два. Лезвие холодным ожогом прикасается к запястью. Руки трясутся. Перчатки не могут удержать скользкий металл. Три. Лезвие падает под звук моего плача. Я не могу. Столько людей погибло передо мной. Я просто не могу. Не перед ними. Не на их глазах. Я боюсь. Я просто не такая сильная. Было бы куда проще, проведи я этим жалким лезвием по коже. Но потом я осознала, что лезвие тупое. Вы бы никогда не дали мне предмет, который бы мог облегчить мою участь. Но воспринимать этот факт как отговорку — слишком наивно. Мне ничего не остается. Побег. Безрассудный, глупый побег. Выпрыгнуть наконец из ваших лап и протянуть руки к свободе. План побега никак не вырисовывался в моей заплаканной голове. Но я понимала одно. Нужно ослабить вашу бдительность. Нужно покорно играть по вашим правилам. Лишь так и никак иначе я смогу обрести свободу за тех, у кого вы ее отняли.

***

Шум, что подняли ваши интриги, утих быстро, не успев достигнуть ненужных ушей. Кто-то просто молчал, а кто-то действительно не успел, ведь их головы лежали недалеко от места встречи с поставщиками. Неинтересный фокус для Клоуна. Но вполне ожидаемый. Тяжело же живется в последнее время. Поднимать шум из-за пары отрубленных голов глупо, но будет позорно не дать ответа на столь пошлое заявление. Куки понимает это как никто другой. На его лице не дрогнул ни один мускул. Но в его глазах огонь, что горит ярче жертвенного пламени. — Куки, нанеси визит премьер-министру, сообщи, что преступность в последнее время слишком сильно дает о себе знать. Я хочу, чтобы крысы побегали. — Так мы лишь схватим за горло. Око должно окупаться оком. — Я понимаю это лучше тебя, — говорю я, сделав глоток черного кофе. — Среди правительства есть крысы, бегающие на ниточках у Клоунов. Я хочу знать, кто они. — Я принесу вам их головы, — сказал Куки, подойдя к двери. — Нет, не мне. А хозяину балагана, — Куки уходит. Скорее всего, сейчас в его голове мысли о том, сколько крыс не истребляй, всех не уничтожишь. Но моя цель не уничтожить крыс, а держать баланс. Такой хрупкий. Я навещаю тебя лишь поздно ночью. Когда точно уверен, что успела все обдумать. Сидишь на кровати, обнимая свое одеяло. — Скажите, это больно? — спрашиваешь ты, краснеешь, по привычке опускаешь взгляд, пытаясь спрятать свое невероятное смущение. Вот теперь я действительно поражен; еле сдерживаюсь, чтобы не засмеяться. За все это время у меня было много женщин. Красивых, длинноногих, с большой и упругой грудью. Их ресницы словно пушинки на веках заставляли тонуть в их глазах. Губы и ротик вытворяли такое, что доставляло мне божественное удовольствие. Их голосок такой громкий и скулящий, просящие ускорить темп. Они лежали уставшие, изнеможённые, придавленные моим телом. Все они были намного соблазнительнее тебя, намного выше и сексапильнее. От одного касания их пальчиков я был в экстазе своих фантазий. Но они были намного отвратительнее тебя. Если ты моя фарфоровая куколка, то они полностью сделаны из стекла, если внутри тебя сияет свет, то внутри них лишь похоть и гниль. Они пусты. Каждая из них доставляла мне удовольствие по-разному. Они все потакали мне и извивались подо мной. Они хорошо знали свое дело. И они никогда меня об этом не спрашивали, не смотря на то, что я лишил девственности не одну девушку. Ты самая хрупкая, но самая строптивая. Становится любопытно! — Хорошо. Пошли! — говорю я, взяв тебя за руку. Ты пищишь, в страхе думая, что я изнасилую тебя. Однако, я не хочу, чтобы твой первый раз был таким. Ты готова пойти даже на это, чтобы спасти жизни других людей. Твоя глупость до сих пор забавляет меня. Мы спускаемся по лестнице все ниже и ниже. С каждой ступенькой тебе все страшнее и страшнее. Я веду тебя в подвал дома, где я подробно отвечу на твой наболевший вопрос. — Что вы… — твои ладошки легко умещаются в моей руке. Я приставляю тебя к дальней стене, пристегиваю твои ручки к железной цепи; я не хочу, чтобы на твоих запястьях остались красные следы от оков. Ты тихонько висишь в воздухе, я отлично чувствую твой страх. Ты рыдаешь, никак не можешь смириться с происходящим. Я открываю сейф, который был спрятан в шкафу. Там лежат разные препараты, вызывающие разные эфекты, влияющие на непосредственное состояние организма. Обычно это используется для пыток и допросов, подразумевающих насилие. Там лежит одна интересная вещица, открываю коробочку, в которой находиться только одна маленькая ампула. Набираю его в шприц, проверяю, хорошо ли он проводит жидкость. Ты немеешь, глядя на него. Когда я подношу его к тебе, ты начинаешь дергаться и паниковать. Я протыкаю иглой твою белую кожу на шее, попадая точно в вену, ты прикусываешь губу от боли и щуришься. Я ввожу в твое тело вещество. Ты боишься неизвестности, и я пожираю твой страх. — Что вы мне вкололи? — Это тадалафил. Вещество, стимулирующие половое влечение и усиливающее действия гормонов. Когда такая штука попадает в кровь, появляется непреодолимое желание заняться сексом. Проще говоря, сильный наркотик, не вызывающий привыкания, — твои глаза увеличиваются от слова наркотик. Видно, что до конца ты не осознаешь, что твориться сейчас с тобой. Его действие еще не началось, но ты уже краснеешь. Похоже, у тебя стандартные ассоциации, но, уверяю тебя, он не имеет каких-либо побочных эффектов. Ты не знаешь, началось ли действие афродизиака или нет, только ты уже начинаешь тяжело дышать. — Первоначально через нервную систему передаются сигналы от мозга к органам малого таза, — провожу пальце от твоей шейки да копчика, еле касаясь нежных мест. — Эти сигналы дают команду расширяться сосудам, что приводит к кровенаполнению половых органов. Затем происходит спазм сосудов, и они остаются в эрегированном состоянии. Лицо краснеет, появляется пот и неприятные ощущения внизу живота. Ты ведь уже чувствуешь это? — говорю я тебе на ушко, тихонько надавливаю на живот, чтобы ускорить критичность твоего незавидного состояния. Ты вскрикиваешь. — Тадалафил дает возможность активно вырабатываться влагалищной смазке. Таким образом твой организм сам настраивается против себя, возбуждается и стремится к близости. То ли от моих устрашающих слов, то ли наркотик подействовал, но ты в буквальном смысле горишь. На твоем лице появился нелепый румянец, глаза заблестели от притока крови, ты начинаешь томно вздыхать, все громче и громче. Вся мокрая; твои неумело спрятанное смущение сливается с последствиями этого препарата. Трясешься, пытаешься выбраться из цепей. Неудачно. Моя куколка. — Пожалуйста… скажите…как….как избавиться от этого ощущения? — так долго ты явно никогда не мучилась. Ощущения новые, необъяснимые, сильные. Для тебя устрашающие. Ты наверное уже размякла и истекла. — Есть два варианта пути; первое: помучиться три-четыре часа! — говорю я, расстегивая пуговички твоей рубашки, легкие касания которой кидают тебя в дрожь. — Нет! — кричишь ты. — Я… я не хочу… вы же сказали… первое, значит и второе есть… — Ты права! — ты смотришь на меня глазами, полными надеждой. — Это удовлетворить свои потребности, что обычно и делают, — я закончил рубашкой. Мои руки беззаконно гуляет по твоему животу, огибая талию и пупок, легонько проводя возле каемки нижнего белья. Не стягивая его я забираюсь внутрь, там уже давно влажно. Ты пытаешься сильнее сдвинуть ноги, чтобы я не смог шевелиться там, но тебе не удается. Сейчас твой организм — твой враг. Тебя отпускает, когда я вожу пальцами внутри тебя. Не можешь сопротивляться. Ты вскрикиваешь, но тебе и легче и хочется большего. Только ты, моя Куколка, отрицаешь этот факт. Твои сладкие стоны все сильней провоцируют меня. — Удовлетворить? — Заняться сексом, — ты снова пугаешься от такого очевидного и резкого для тебя ответа. Не знаешь, что и сказать. Ты ведь еще не знаешь, как это происходит и какие ощущения могут настигнуть. — Слизистая оболочка, прикрывающая вход во влагалище между внутренними и наружными половыми органами, обычно разрушающаяся при первых половых контактах. Во время дефлорации разрывается вагинальная корона и начинается кровотечение и неутолимая боль, — каждое мое слово не укладывалось в твоем создании. — Нет… я так… не могу… по-пожалуйся… ах! — еле сдерживаешься от громкого вскрика. Я целую твою шейку. Тебе щекотно. — Пожалуйста… нет… не надо… прошу вас… не делайте этого… нет… прошу вас… — ты теряешься в собственных ощущениях. Твои противоречия помутнеют твой разум. — Пожалуйста нет! Пожалуйста! Пожалуйста… помогите… мне… — из твоих глаз потекли слезы. Вся комната наполнился твоими всхлипами. Ты не хочешь этого, этого хочет твое тело, этого хочу я. Я дотягиваюсь до твоей груди, нежно целую твою шею. Каждое мое прикосновение становится для тебя мучительным. Ты пытаешься смириться с ситуацией, но не можешь. Ты не можешь заставить себя сделать то, что переступает через твои принципы. — Я не хочу, чтобы твой первый раз был таким! — после этих слов я отпускаю тебя, но цепи не снимаю. Ты ведь еще не умеешь себя трогать. Ты удивлена, немного ошарашена и с некой благодарностью смотришь на меня. На твоих глазах не застыли слезы. Я целую твои сладкие губки. Ты не отвечаешь, не умеешь. Я позже научу тебя, как нужно отвечать на мои прикосновения. Позже. — Чувствуешь, насколько приятно было бы ощутить расслабление. Сначала неутолимая боль, а затем приятная слабость. Повиси три-четыре часа. Надеюсь, ты нашла ответ на свой вопрос. Твои стоны долго услаждают мой слух. После ты будешь спать очень долго. Не удивлюсь, если несколько дней.