Империя ангелов

      Как бы хорошо не был сделан ремонт в этой комнате, этот чертов запах ещё остался. Он пробирается в голову и заседает там, словно в замкнутой комнате. Стены прекращены, и сменено освещение. Только этого недостаточно. Я все равно вижу ободранные стены и лужу крови на полу. Я десять лет здесь не было ни одной живой души. Когда умер мой отец, я запретил кому-либо появляться здесь. Дверь даже не была закрыта на замок. Никто бы не зашёл сюда. Черт, забавно. В тот день произошло много всего. Судмедэксперт, вскрывший тело отца, был найден с пулей в голове. Все знают, что я убил своего отца. Только они не знают ничего.       Мой отец был суровым. Он сломал мне столько костей, что я и сосчитать не могу. То, что он мне не родной, знают немногие, хотя это и не сковывалось. Он забрал меня ещё в младенчестве. Возможно, потому что он видел во мне себя. Самое простое объяснение. Однако он не подозревал, что я узнал о своей биологической матери. Вернее о том, что отец знал ее. То, что их связывало, мне до сих пор не понятно. Никто кроме него ее не знал. Он ничего мне не говорил. Наши отношения сложно было назвать семейными. Мы были скорее как учитель и преемник. С самого детства я знал, кто я и кем стану. Но я не хотел этого. Только у меня не было выбора. Я родился в этом мире. А значит, если я сбегу, то не приспособлюсь к другому. Все знали о том, что мой отец не прощал оплошности. Может поэтому они поверили, что я его прикончил. Но я любил своего отца. В детстве я был слабым и безобидным. Я никогда не выделялся особыми физическими способностями или меткостью в стрельбе. Но за это отец никогда меня не ругал. Он ругал меня, когда я привязывался. К чему угодно: к любимому щенку, молоденькой учительнице литературы или к простому детскому ночнику. Он всегда говорил, что привязанность вызывает слабость. А я не мог себе позволить такой роскоши. Я помню, как сбежал щенок, как умерла от изнасилования и множественных побоев любимая учительница и как ночник разбился о стену. В этом был весь мой отец. Он делал все, что считал правильным, и переубедить его было невозможно.       Когда я был маленьким, он не вмешивал меня в свои дела. Я и не хотел вмешиваться. Я пытался веселиться или хотя бы понять ту детскую радость, что была у других детей. Но у меня ее не было. Мои отношения с ровесниками нельзя было назвать здоровыми. Уже с того времени была субординация, хотя от детей ее добиться сложно. Но я радовался, когда о ней забывали. Я и сам часто ее нарушал. Мне хотелось прыгать на кровати и плести хвостики Сайко.       Да уж, столько воспоминаний от одной комнаты. Хотя теперь это твоё убежище. Если ты чувствуешь здесь себя комфортно, то я готов смириться с этим. Ты заслуживаешь побыть в одиночестве. Тебе нужны танцы, я это знаю. Я понимаю, что значит остаться без ночника. Я пережил этот период. Но воспоминания неприятны. А ты смириться не сможешь. Хотя может и сможешь, но я с этим не смирюсь. Интересно, как у тебя дела? Ты уже проснулась?

***

       Когда ко мне приходит сознание, я на минуту отключаю чувства. Я понимаю, что чувствовать я буду очень много. Не знаю, выдержу ли я наплыва чувств. Какой мимолетный и блаженный момент. Первое ощущение, которое я испытала был холод. Холод от слезинки, что скатывается по щеке. Она пролилась самовольно, не от обиды или боли. Скорее, от привычки.       Второе — боль и анемию. Мышцы не работали. Даже веки открылись не сразу. Не пошевелить ни рукой ни ногой. Следующее, на удивление, мягкость. Мягкость одеяла и перины. Я лежу на кровати.       Последнее — стыд. Осознание произошедшего. Душевная боль разъедает словно щелочь.       Это еще не самое извращенное, что вы со мной сделаете.       Я включаю все свои чувства. Ничего не работает. Ничего не хочет слушаться. Подняв туловище, я оказываюсь скованной своим же собственным телом, которое предает меня в очередной раз. Я уже сбилась со счета. Голова кружится. Я не слышу ни шуршания горничных, ни чьих-либо шагов. Возможно, вы думаете, что я еще сплю. Я поднимаюсь на ноги. Мне тяжело себя контролировать. Я опираюсь на любой выступ, чтоб не упасть. Но когда опора заканчивается, я падаю, глухо ударившись о стену. Странный звук. Я поднимаю туловище, осматривая стену. Огромный массивный шкаф был единственным ее соседом. Я бью еще раз. Этот звук был глубоким, как будто эхо от удара отражалось о стены, стоящие где-то далеко. Если я права, то за этой стеной ничего нет. Времени рассмотреть дом снаружи у меня не было. Поэтому я не знаю, так ли это. Но если я права, то у меня появляется надежда на побег. Только я подумала об этом, как мысль о том, что вы узнаете или поймаете меня за этим преступным, на ваш взгляд, действием, то я не смогу пережить последствия. Не знаю, для чего, но я снова стучу по стене. Возможно, чтобы перепроверить свою теорию. А, возможно, чтобы убедить себя забыть о ней. Раздаются размеренные шаги. Вы услышали меня. Я отодвигаюсь от стены, чтобы у вас не возникли ненужные вопросы. Есть большая вероятность того, что вы знаете, что находится за стеной. И вы можете догадаться о моих целях. О, Боже, я не смогла переубедить себя отказаться от мысли о побеге. Думать о таком, слыша доказательства вашего приближения, очень пугает.       Вы медленно заходите в комнату, боясь меня разбудить, наверное. Видя меня на полу, вы, надеюсь, примите стук за падение. Хотя, даже в мыслях, это смешно. Вы читаете меня как открытую книгу. Я боюсь своей реакции. Я должна вас ненавидеть, и вы, скорее всего этого и ожидаете от меня. Вы ужасен. То, что вы вытворяете со мной — ужасно. Однако, я не могу ненавидеть вас так, как я этого бы хотела. Вы пощадили дворецкого. По моей просьбе. Вы не стали стрелять. Не стали убивать его у меня на глазах. Великодушие ли это или мнимая жестокость. — Тебе пора перестать валяться на полу. Это действительно вредно. Не хочу, чтобы ты простудилась. — Как вы можете быть таким… таким… — может от страха или от незнания, но я не могу подобрать слова, чтобы в полной мере описать мою к вам ненависть, — таким лицемерным! — Я никогда не был лицемером, честно говоря, твой комментарий меня задевает. Я действительно делаю то, что хочу и считаю нужным. В моих словах или поступках я никогда не скрываю своих намерений. А вот ты, Куколка, вполне способна на двуличие. — Что вы говорите? — Не надо притворяться, что ты испытывала хоть капельку любви к этому предателю. Жалость — возможно, но не любовь. Твоё сострадание погубит тебя. — А вас погубит ваш эгоизм, — если бы взглядом можно было убить, я была бы мертва. Вы усмехаетесь и недолго молчите. Меня угнетает вообще молчание. Мне стыдно за то, что я не могу ненавидеть вас за то, что вы сделали мне, из-за того, что вы сделали для него. Я скоро взорвусь. Вы смотрите мне в глаза и замечаете борьбу внутри меня. И я полностью уверена, что она доставляет вам удовольствие. — И снова ты ведёшь себя лицемерно, — вы подхватываете меня и кладёте на кровать. — Ты готова дать шанс всем, кто попадается на твоём пути. Прощаешь каждого подлеца. Но ко мне ты предвзята. Ты хотела найти во мне что-то хорошее, но когда узнала меня получше, то не можешь заставить себя смягчиться по отношению ко мне. Ты жестока, Куколка, — вы полностью правы. И мне стыдно от этого. Я боялась, что вы поймёте, что я испытываю, и даже не задумывалась, что поступаю не так как раньше. Люди ломаются из-за людей. И я сломалась. Вы меня сломали. — Потому что я знаю, что в следующий раз вы так не поступите, — говорю я, пытаясь найти единственное правильное оправдание. — Не смей говорить, что испорчена. Я не прощу тебя, если ты изменишься. Но я не удивлюсь, если так произойдёт. В конце концов, такой порядок. Для того, чтобы выжить, нужно приспособиться к среде. — Не пытайтесь завоевать мое прощение. Я чувствую себя сломленной. Разбитой на тысячи мелких осколков.

***

— Ты не сломана. Ты единственная, кто не может сломаться. Я не хочу видеть тебя такой, — твои глаза не смотрят на меня с ненавистью или презрением. Лишь с болью. Но не причинённой мной, а собственной, рождённый изнутри. Твои дрожащие губки. Я касаюсь пальцем твоих губ и замечаю, насколько они мягкие. Почему до этого я не касался их? Одной дрожи твоих губ хватает, чтобы понять, что из вообще никто не касался.

***

— Ты никогда не целовалась? — спрашиваете вы с изумлением. Наверно, в моем возрасте говорить об этом смешно и нелепо, но это действительно так. Я прячу взгляд за челкой, стараясь не смотреть на вас. Вы смотрите с неким недоверием, но затем победно улыбаетесь, с прищуром проедаете меня до костей. — Прости, в прочем, это глупо с моей стороны спрашивать тебя о таком. Любому идиоту понятно, что твои губки так же невинные, как и ты сама.       Вы вцепились в мои запястья мёртвой хваткой и разглядываете как товар на рынке. Ваши пальцы скользят по моим губам, мучая их и терзая, вы пытаетесь наиграться, но не способны. Вас невозможно утолить. — Ты же понимаешь, что тебе необходимо научиться, — в вашем голосе проскользнула удовлетворенная радость, что отозвалось в моей голове неким недоумением. — Ты никогда не целовалась, это достойно уважения. И как же ты смогла?

***

      Я зову горничную в комнату и прошу принести мне кое-что. — Ждала, — у меня перехватило дыхание от восторга. Ждала того единственного. Это было бы умилительно, не будь это так печально. Сорвать первый поцелуй с невинных губ было обольстительно заманчиво. Особенно, если это твой поцелуй, моя Куколка. Он намного слаще, чем я могу представить. Я понимаю, не так ты себе представляла это мгновение. Я уверен, ты фантазировала долго, придумывала все до мелочей.       Я аккуратно провожу клубничной помадой по твоим невинным губам. Я не визажист, выходит не очень ровно. Но и ты никогда не красила губы, я уверен в этом. С помадой тебе будет легче.       В комнату вошла горничная с серебряным подносом. Поставив его на стол, быстро уходит. На подносе лежало красное, как твое стыдливое лицо, яблоко. Ты, похоже, не понимаешь, для чего оно. — Поцелуй можно сравнить с поеданием яблока. Попробуй откусить кусок, — я держу яблоко перед твоим лицом. Ты обхватываешь его своими ручками и надкусываешь. — А теперь попробуй тоже самое, но на этот раз спрячь свои зубки. Ты с недоумением переводишь взгляд на меня. Словно ребенок, пытаешься откусить, не используя зубки, но я слышу, как они скользят по гладкой красной кожицей. — Нет, нет, нет, не кусай! — ты проводишь губами по яблоку. Как же я хочу оказаться на его месте. Честно говоря, я солгал, когда сказал, что зубки нельзя использовать. Лично я не удержусь от этого соблазна.       Ты снова пытаешься поцеловать яблоко, но я кладу его обратно, поднимаю твое лицо и впиваюсь в тебя самым жадным поцелуем. Так неопытна, так инфантильна, так завораживает. Хоть я и показал тебе, как примерно нужно целоваться, ты застыла в ступоре. Словно не понимаешь, что происходит. Я показываю тебе все прелести французского поцелуя. Ты уже задыхаешься от нехватки воздуха, а вот я остановиться не могу. Этот невероятно. Черт, я чувствую себя мальчишкой. А ты не представляешь, куда деть руки. Я же перехватываю их, кладя на свои плечи. Им там самое место. В твоих объятиях я чувствую себя на своем месте. Ты щуришься. Но я знаю, тебе понравилось. Невозможно перебороть то, что запрограммировано на уровне ДНК. Не обманывай. Не себя. Твои щечки уже залились краской. Это захватывающее зрелище. Я нехотя отстраняюсь от тебя. — Просто отдышись, урок еще не окончен, — я осторожно трусь губами о твои, хватая тебя за талию. Вот и мои руки на месте. Ты закрываешь глаза на этот раз, ненасытно желая воздуха. Я провожу языком по твоей нижней губе, мягко прикусывая и оттягивая зубами, и затем проделал то же самое с верхней. Ты инстинктивно сжимаешь мои непослушные волосы в своих ладонях так сильно, что мне стало почти больно. Но я прощаю тебе. Я исследую твой маленький ротик. Ты боишься захлебнуться, тебе тяжело будет исполнять все мои изощренные задумки с таким маленьким ротиком. Ну что ж, у нас с тобой много времени вместе. Я с силой вдавливаю тебя в свое разгоряченное тело. Тяжело держаться. Сердце бешено колотится, перед глазами все плывет. Словно это не твой, а мой первый поцелуй. Первый поцелуй, не объятый пошлостью, мой первый нежный поцелуй. Это не просто поцелуй. Ты чувствовала его. И тебе однозначно этого мало. Я хватаю тебя за челюсть, грубо разжимая и проникая языком в твой никем не тронутый рот. Я первый, кто целует тебя. Я первый, кто доставляет тебе удовольствие. Я первый, кому ты, моя Куколка, будешь принадлежать. — Твоя очередь… — ты кусаешь за нижнюю губу, приникая и страстно посасывая. Твои робкие движения вызывают разряд тока в моем теле. Ты простонала в рот, настойчиво проникая все глубже и упиваясь вкусом языка. Ты неумело отвечаешь, сплетаясь со мной языком. Ты собираешься с силами, пытаясь протрезветь.

***

      Я отпрыгиваю от вас, падая на пол. Вы — дьявол. Я не могу поддаться вам. Только не вам. Не трогайте! Не трогайте меня! Прошу! Я прошу вас! Наше привычное положение: вы сидите на широком кресле, я же сижу на полу. Я уже понимаю, что вы любите, когда кто-то смотрит на вас снизу. Вы касаетесь меня своим взглядом. Ваши светящиеся глаза крепко держат меня, не позволяя шевелиться. Вы наверняка уже прошлись по каждому сантиметру моего тела. — Если ты не хочешь, чтобы я тебя касался, тогда познакомь меня со своим телом. Поласкай себя, — блеск в ваших глазах не только не гаснет, скорее он приобретает новый смысл. Поласкать. Я понимаю, что это значит, но я никогда таким не занималась и не имею представления, как ответить на ваше поручение. Я чувствую себя отвратительно и глупо. Зная ваше пристрастие к пыткам, вы будете учить меня этим заниматься. Но я не хочу учиться таким вещам. — Вы итак прикоснулись своими глазами везде, где можно. Не вижу смысла снова вас тешить. — Куколка моя, ты же помнишь, какое наслаждение получала, когда я касался тебя, а ты изнывала от желания, — это самые страшные мои воспоминания. Смутно помню, что мне было плохо. Все болезненно чесалось и ныло, но я не могла к себе прикоснуться. Вы мне не позволили, пресекая любой способ вас обмануть. Казалось, я висела в подвале несколько дней, крича от тяжелых ощущений. Но я была благодарна. Вы не позволили мне упасть в моих глазах. Я бы точно сломалась. Но вы мне не дали. Зачем? — Если хочешь, я снова вколю тебе тот препарат. Тебе будет легче. Мозг не будет мешать. — Не надо! — я трясусь. Вы не только украли мой первый поцелуй, но и глумитесь надо мной. Огромная комната, кажется, кажется все в этой комнате смотрит на меня. Делать такое не только перед вами, но и перед другими, я схожу с ума. Все здесь давит на меня. Мне до безумия тяжело. Я поднимаю на вас взгляд. Впервые я так жажду увидеть в вас насмешку. Ту самую злобную насмешку, которая несменяемо мучила меня. Но вы серьезны. Это пугает сильней. Вы не отступитесь, не сжалитесь надо мной. Но я просто не могу такое сделать. По моим алым щекам стекают слезы. Я не могу шелохнуться. Что же мне делать? Вы медленно поднимаетесь со стула. В моем горле застрял звук. Пожалуйста, не подходите. Как только вы берете меня на руки, во мне просыпается безумец. Я начинаю сопротивляться, но для вас это не помеха. Вы выносите меня из комнаты, идя по коридору. Я кричу, срывая голос. Мои крики уже многим надоели, я в этом уверена, но они привыкли к ним. С моим появлением этот дом наполнился стонами и слезами. Сколько раз я рыдала до покраснения. Вы приводите меня в мою комнату, в мой персональный зал для балета. Я прекращаю кричать. Мертвая тишина нависла над нами. — Я не смогу этого сделать. Вы же это понимаете. Не могу, — еле шепчу я, мой голос дрожит. Голова гудит. — Я знаю, поэтому я тебя сюда привел. Это только твоя комната. Никто сюда не зайдет без твоего разрешения, если не захочет найти изощрённый способ самоубийства. Я тебе помогу. Но касаться я тебя не стану, пока ты не научишься касаться меня. Вы достаете вашу любимую повязку на глаза, насквозь пропитанную солеными слезами. Завязываете ее мне на глаза. Ваших рук я не чувствую. Вы не стали колоть мне тот ужасный препарат. Но и не забросили эту ужасную идею. В этом зале я чувствую себя спокойнее. Вы за моей спиной, не так ли? Я слышу ваше дыхание. Оно равномерное, постепенно и я начинаю дышать также. Я что, смирилась? Это так на меня похоже.       Я аккуратно берете мою правую руку, словно спрашиваете, можно ли. Знаете же, что нет. И тем не менее, вы пытаетесь меня контролировать. — Рано или поздно я все равно это увижу, поэтому, прошу, не сопротивляйся. Твоя маленькая ладошка тонет в моей руке. Словно безжизненная плоть, кукла, повинуешься действиям кукловода. Я протягиваю твою ладошку к промежности, стараясь не касаться твоей нежной кожи. Хоть ты не видишь, но ты можешь почувствовать. — Нащупай маленький бугорок на своём лоне и поглаживай его, — даю дельный совет. Всем девушкам нравятся подобного рода ласки, и ты не станешь исключением. Окончательно убеждаюсь в этом, когда ты вызывающе выгибаешься в спине и разводишь шире стройные ноги.       Немного помотав головой в знак отрицания, всё же повинуешься мне, и тоненькие девичьи пальчики скользнули за резинку белья. Первый сладкий стон срывается с твоих уст, когда касаешься пальцами своих разгорячённых половых губ. Скорее не стон, а вскрик. Краснеешь, не от удовольствия. Стесняешься. Не хочешь, чтобы я видел тебя обнажённой. Только мне уже плевать на твоё сопротивление.       Твой сладкий голосок раздался по комнате, оглушив комнату стонами блаженства. Ты прикусываешь губу со смазавшейся от поцелуя помадой, в хрустальных глазах загорается азарт и стыд. Ладони скользят по молочно-белой коже, дразняще поглаживая самые сокровенные места. Представляю, как там тепло, как влажно! Да и представлять не нужно. Я и так вижу, как насквозь промокла тоненькая ткань розовых трусов. Пальчики с силой прищипывают влажный розовый бугорок, оттягивая без всякой жалости.       Ты сводишь меня с ума даже на расстоянии. Воздух вокруг тяжёлый, тягучий, болезненно оседающий в лёгких. Кровь бурлит в венах и неизбежно достигает живота, сворачиваясь в тяжёлый комок. Ты пытаешься себя перебороть. Думать не хочу, чтобы мне пришлось сделать, если бы ты упиралась. Но ты, моя Куколка, не способна сопротивляться. Ощущения кружат тебе голову, похоже, ты уже забываешь о своем зрителе. Я заворожённо наблюдаю за тем, как учащается твоё дыхание, становясь всё более шумным. Тяжесть в паху давит нестерпимо, но надо держаться. Слышится слабый, тихий стон, и руки жжёт жаждой самому касаться тебя, узнать вкус и сладость этого тела, отныне принадлежащего мне. — Это все? Я уже… — Нет, ты почувствуешь. Скоро. Моя малышка послушно теребит свой уже набухший клитор, скользя пальцами внутрь. Плавно двигает ими, не переставая дотрагиваться до клитора, и чувствует, как низ ее живота начинает тянуть, но полностью расслабиться ей не дает страх и то, что я сейчас наблюдаю за тобой.       Движения твоих пальчиков становятся дикими, неистовыми. Сдерживать стоны ты уже не в состоянии, поэтому ласкаешь своим криком на грани истерики мой привередливый слух. Давай же! Испытай его! Свой первый оргазм!       Справляешься сама, без всяких советов. Наконец милое и наивное лицо перекосила гримаса удовольствия. По хрупкому телу пробежала волна наслаждения, приятно отдавая внизу живота. Ты обессилено плашмя плюхаешься в мои объятия, подтягивая ножки. Пытаешься отдышаться. Потом осознаёшь всю ситуацию. Осознаёшь, что занималась непристойными для порядочной девушки вещами на глазах у своего тюремщика.       Я провожу пальцем по следам твоего наслаждения. Твой вкус невероятен. Однажды и ты узнаешь его, как узнаешь и мой. Но ты ещё не готова. Когда перестанешь бояться меня, тогда я покажу, насколько удовольствие может быть головокружительным.       Теперь ты познала все стороны порока. В аду кипит твой персональный котел. Только ты туда не попадешь. Твой нимб даже мне слепит глаза. Такая же непорочная, неопытная и наивная, падаешь в объятия порока.

***

      Это неправильно. Это порочно. Это отвратительно. Это незабываемо. Я чувствую злобную, но приятную дрожь во всем теле. Без скрытых мотивов. Ясно, что это плохо, но после этого так хорошо. Словно тебя сковывает, а потом отпускает. И так расслабляет. Это незабываемо. Но если меня спросят, я ничего ответить не смогу, я просто не знаю, как это происходит. Я могу лишь почувствовать вновь.       Вы поступили отвратительно, украв мой первый поцелуй, заставив меня касаться себя. Но вы попросили об этом меня. Вы не стали насильно делать это со мной. Я чувствовала, как вы боялись прикоснуться ко мне там. Боялись спугнуть меня, наверно. Я вам благодарна. Даже. О, Боже, я благодарю за то, что вы заставили меня поступить так отвратительно, но не стали такое делать со мной. Подумать только, по прибытии сюда я и предположить не могла, что вы заставите меня таким заниматься, но, более того, я не могла предположить, за что я буду испытывать благодарность к вам. Я отвратительно. Еще сильнее, чем вы. И снова слёзы на моих глазах. Я испытываю ненависть. Но не к вам, а к себе. Презрение к самой себе есть начало падения. Я боюсь, что вы заставите меня падать так, что я не смогу подняться. — Не плачь, моя малышка, — вы обнимаете сзади, словно пытаетесь согреть меня. Но мне не холодно. Мне обидно. — Ты сильнее, чем можешь казаться. Не бойся упасть или разбиться. Когда ты падаешь, у тебя только один путь — наверх, когда ты разбиваешься, единственное, что ты можешь сделать — это собрать все кусочки вновь. — Зачем вы ломаете меня? — Может, потому что я сам давно уже сломан...