Империя ангелов

      Не знаю, зачем, но я принёс тебя к себе. Я наверно просторней смог оставить тебя. То, что ты пробуждаешь во мне, невозможно описать. Ты как наваждение. Почему-то только здесь я спокоен за тебя.       Ты проснёшься, может, немного удивишься, но не почувствуешь ни одного напоминания о произошедшем. Как бы я хотел, чтобы ты перестала сопротивляться. Хотя бы самой себе не ври. Только я из нас двоих пока это вижу.       Я провожу по твоему лицу, твои щёчки такие гладкие и блестящие. Заправляю выбившуюся прядь лиловых волос за ушко. Ты все ещё сопишь, но носик не морщишь. Я запираю тебя в комнате, ты не выйдешь, когда проснёшься. Ванная в твоём распоряжении, но я уверен, ты постесняешься зайти туда.       Я выхожу и сажусь в чёрный автомобиль. Пора перестать думать о тебе и твоих потребностях. Потребности большинства всегда перевешивают потребности меньшинства. В моём случае потребности моей организации перевешивают твои. Но зачастую мы удовлетворяем потребности меньшей по численности социальной группы, потому что эти потребности лежат в основе наших эгоистических позывов. В моём случае — твои потребности. Одно твоё слово — и Пизанская башня рухнет и ледники растают, затопив собой северную часть Евразии, Аляски, Канады и Гренландии. Вот какова сила твоих потребностей. Единственная потребность, которая никогда не будет удовлетворена это… Ну, ты знаешь, и нет смысла лишний раз тебе об этом говорить.       Мы приехали. Токио, район Канто. Один из самых проходимых районов города. Финансовый центр. Здание, обшитое стеклом, что ни одна пуля не пробьёт, денег, видимо, не жалко. Что ж, не мои деньги — не мои нервы. В этот раз все выглядит более чем легально, ни людей, вооруженных до зубов, ни зубов, выбитых у вооруженных до зубов людей. Однако все же количество огнестрельного на один квадратный метр превышает для спокойных деловых разговоров. Только с Клоуном не бывает спокойных разговоров. — Ну и ну, честно, думал, что не увижу тебя. Я очень рад, очень рад, — и зачем ему столько секретарш, которые не умеют даже карандаш держать. Какое расточительство. — Сам в шоке от такого решения. Сдерживаю себя, чтобы не передумать так сразу. — Ну что же ты, я, например, всегда рад с тобой позаигрывать, — все-то он опошлит. — Я знаю о том, что твои акции возросли, и дело не в их резком скачке, а в источнике столь быстрого дохода. Решил все же протиснуться? — его нервно трясущаяся нога, перекинутая через колено другой говорит о том, что ему так не терпится мне поведать об этом. — Верно, сейчас неспокойно на мировом рынке. Правительство волнуется. — Слишком сильная забота о правительстве, которое в тебя стреляет каждый раз, как ты пытаешься сбыть очередную партию кокаина на Камчатку. — Я теперь поставляю оружие для вооруженных сил Японии, в том числе и полиции. Так что, боюсь больше мы с ними не поиграем в кошки-мышки, — вот она, та информация, которую ему не терпелось рассказать. Но зачем об этом говорить мне на встрече? Чего он добивается? Я краем глаза смотрю на Куки. Его взгляд прямиком устремился на него. Вцепился словно пантера. Видимо, пытается его расколоть. Его проницательность иногда восхищает. Он как ястреб, углядевший мышь. Взгляд тяжелый, жёсткий, внушительный. Я поворачиваюсь к нему. Зубы у него блестят, ничего не скажешь. — Видимо больно будет получать от своего же оружия. Чего ты добиваешься? — смысла нет гулять вокруг него. — Я лишь выживаю. В этом нет ничего необычного. Я лишь ставлю тебя перед фактом. Я честно и порядочно извлекаю пользу из нужд государства. Я не нарушаю закон. — Ты не можешь не нарушать закон, ты лишь скупаешь нелегальное оружие и перепродаешь их правительству за баснословную цену. — Но правительство же не может просто скупать товар у контрабандистов. Ему нужен предлог. — Что ж, тогда надейся не прогореть на этом. — Я рад, что ты понял. На следующей неделе будет Собрание глав. Ты не можешь не появиться. — Я не узнаю ничего нового, поверь. — Но сможешь сам поведать много интересного. — Какова вероятность того, что я сообщу верную информацию? Но я уверен, ты проверишь каждое слово вплоть до предлогов. — Спасибо за откровенность, — его улыбка до кровожадного милая и лицемерная. На это собрание ходит Куки, что неимоверно бесит всех остальных. Ну что поделать. Я ненавижу наблюдать за сборищем крыс. Все они крысы. Кто-то покрупнее, кто-то помельче. Те, кто помельче, прячутся за теми, кто покрупнее. Бегают от одного к другому, как продажные шлюхи. Клоун и сам редко посещает такие собрания. Но при данном раскладе, думаю, он не откажет всем в своём присутствии.       Мы уезжаем. Высотки мелькают в окнах. А в голове — рой пчёл.

***

      День я провожу в зале. Пока вас нет, я предоставлена сама себе. И горстке слуг, что пляшут вокруг меня. Потом — библиотека. Мне стыдно туда ходить, но пока вас нет, я попытаю счастье. У вас целая коллекция книг. Старые и новые, первые издания и серии романов. Волшебный лабиринт. Я кружусь вокруг полок.       На удивление, здесь нет пыли. Все полки протертые, будто за ними хорошо присматривают. Или есть кто-то помимо меня, кто по ночам навещает усыпальницу литературы в этом доме. Неожиданно сзади меня что-то упало. Обернувшись, я увидела целую сокровищницу книг Ремарка. Совсем старые. Мне даже стало немного стыдно, книга могла порваться при падении. «Время жить, время умирать» написано на обложке. Мурашки пробежались по моей спине. Я похищаю эту книгу. Быть может, я осознаю, что пришло мое время умирать.       Коридоры дома пусты. Идя по нему, мне мало кто попадается. В основном охранники и мои узурпаторы. Я обнимаю книгу, что нашла в библиотеке. Как же мне неуютно здесь.       В столовой я одна. Огромная столовая. А я тут одна. Будь здесь мои надсмотрщики, было б куда неуютнее. Но и так мне не по себе. Слишком много места. Для меня одной. И много еды. Я столько не съем. Эти ужины и обеды из трёхсот блюд. Каждый день. Обычно вы составляете мне компанию. Хотя обычно вы лишь смотрите на меня весь ужин. Что тоже угнетает. Но однообразие моей трапезы угнетает сильнее. Я лишь жду когда принесут суп, который я съем и уйду.       Но тут мой взгляд падает на нож. Странно. Обычно мне не дают такие предметы. И давно мне дают ножи на ужин? Или я никогда не замечала этого? Я хватаю нож и прячу в рукав моей рубашки. Хоть бы не заметили!       В комнату я влетаю словно пуля и закрываю дверь. Выдох. Отодвигаю шкаф. Что ж, стенка, только не шуми. Со всей силой я втыкаю нож в стену. На удивление, нож прошёл хорошо. Я стараюсь прорезать что-то напоминающее круг. Или достаточно большую дыру для того, чтобы можно было пройти. Все тяжелее становится прорезать дыру. Но в итоге я ее проделал. Шорох. Я застываю. Хоть бы не ко мне!       Шаги. Мимо прошёл человек. Но меня не побеспокоили. Отлично. Я пролезаю в дыру. Там немалое пространство. Я прячу кусок стены в проход и закрываю его шкафом. На случай побега у меня есть тайный ход. Правда, пока непонятно, поможет ли мне он в побеге. Куда он меня выведет, я не знаю. Здесь все запутанно, пыльно и не ясно. Ни окон, ни дверей. Для чего оставлять такие пространства между комнатами? Неужели проектировка такая бездарная?       Я выбираюсь из дыры в стене и подпираю ее шкафом. Что ж, надеюсь это мне поможет.

***

      Придя домой, я сразу иду в балетную студию. Что ж, я нахожу тебя в зале. В который раз. Ты всегда здесь. В этом печальном для меня месте. Однако я уже и забыл, что здесь произошло, увидев тебя. Ты меня поразила. Уже не трясёшься как лист, ты натянута как струна. Несгибаема. Непреклонна. В тебе горит пламя. Огонь, что не потушит ни один ветер, ни один дождь. Ты словно хорошо наточенный меч. С каждым ударом, с каждым падением ты становишься прочнее. Ты вдохновение для меня. Моя муза.

***

      Я замечаю вас не сразу. Вы выходите из темноты словно тень. Взгляд из-под опущенной головы устремлён на меня. Вы прожигаете меня взглядом. Уже не впервой. Но вы меня не сломаете. Сломанное однажды не сломаешь дважды. Поэтому я лишь награждаю вас пустым взглядом и продолжаю танцевать. Ну же, великий ценитель искусства, каков мой танец сейчас? Может он смел или порочен, а может слишком прост. — Отчего же вы так задумчивы? — решаю прервать тишину. Вы же продолжаете на меня смотреть. Словно на картину в галерее. Я для вас красивая картинка? Хотя, похоже, нет. Как я могла перепутать. Куколка — Я всегда задумчив. — Вам не скучно держать столько мыслей в голове? — интересуюсь я, даже не взглянув в вашу сторону. А вы этого хотели? — Очень утомляет. Иногда. Когда долго думаю о чём-нибудь. — Ясно.       Наши короткие разговоры меня пугают. Вы ничего не делаете. Не предпринимаете попыток снова воспользоваться мной. Или помучить меня. Вы стали чаще наблюдать. И меньше говорить. Я начинаю привыкать к отсутствию опасности, до того, как не столкнулась с вами ночью.       Я иду по коридору. Словно маленькая потерявшаяся девочка. Бреду по ночным коридорам. По ночам охрана стоит лишь на первом и последнем этажах, крыше и саду. Хозяин не любит, когда ночью кто-то может прервать его спокойствие. Но камеры все же снимали все. Надо знать, где прятаться, чтоб на неё не попасть.       Я иду и не знаю зачем. Не спится. Совсем. Я прохожу дальше и понимаю: я у ваших дверей. Но застыла я не от этого. А от того, что увидела в щелочку между дверьми. И звуки были внушающими. Не могу пошевелиться. Это страшно. Это мерзко. Это так похоже на вас. Вы сидите на диване. Умиротворенно разложили руки по спинке. С расстёгнутой, неизменно любимой рубашкой. На вашем лице небольшой румянец. О, Боже. Это так интимно: видеть, как вы краснеете. Частое дыхание поддерживает причмокивающий звук. У ваших ног лежит девушка. Даже не лежит — сидит. Полулежа. Она делает то, вы ее заставляете. Девушка одета просто. Но ее одежда почти сползла.       Она тихо касается губами напряженных мышц вашего живота, нежно лаская кожу, попутно расстегивая ремень. Девушка снимает с вас ваши штаны в белую полоску вместе с нижним бельем, покрывая поцелуями выступающие кости бедер. Когда она невесомо проводит пальцами по… как же перестать бояться этого слова… гладя указательным самый кончик, вы равнодушно смотрите на нее сверху вниз, но орган в ее руках затвердевает. Ваш взгляд пуст и когда она осторожно касается языком горячей головки, обведя ее влажным прикосновением, щекоча уздечку.       Отбросив мешающие волосы, девушка медленно вбирает в себя головку и вытаскивает, слыша тихий вздох мужчины. Вы сглатываете, чувствуя, как она обволакивает его губами, мучительно медленно вбирая все глубже. Ощутив, как ускользает контроль над вами, она углубляет и ускоряет ласки. Боже мой, как она может так глубоко… Неужели ей не больно? Она подавляет рвотный рефлекс или действительно наслаждается этим? Как же стыдно. Вы тихо стонете сквозь зубы, чувствуя, как ее слюна наполняет рот, и дорожкой резких, заставляющих дрожать поцелуев по животу она пытается вам угодить. Совершенно забывшись в своих эмоциях, тяжело и быстро дыша, вы хватаетесь за ее голову. Вы сами ускоряете темп и даже не слышите стоны боли бедной девушки, что лишь хотела вам угодить. Вы успокаиваетесь. И вы тоже смотрите на меня. Обоими глазами. Один мертвенно серый, словно холодный лёд. Второй цвета спелой вишни. Горячий и страстный. Я, кажется не впервой вижу ваш взгляд обоих глаз. Это не отрезвляет. Наоборот. Это слишком личное. Секретнее того, что я сейчас увидела. Вы запретили мне прикасаться к вашей маске. Я и не прикасалась. Но перед ней вы расселялись. Полностью. Вы продолжаете смотреть словно не на меня. Но вы меня видите. Вы не удивляетесь. Вы отпускаете бедняжку. Что с небольшим кашлем что-то проглатывает. Наверно обилие слюней он своего занятия. — Не думал, что тебе понравится. Не хотел давить. Прости, — говорите вы, застегивая ремень. Я продолжаю стоять за дверью, понимая что она отнюдь не пригорала для вас. Я смотрю на вас, словно вы совершили бесчестную кражу. — Вы заставите меня… — что же ещё могла мне прийти на ум? Вы многое со мной вытворяли, но такого не было. Это пугает. — Не хотел, чтобы твоя маленькая головка сталкивалась с таким до твоего первого раза, — отвечаете вы, поднимаясь с дивана и пряча руки в карман. — То есть рано или поздно? Вы бы заставили? — Я бы попросил вежливо. Но, зная, что ты не умеешь делать минет, я бы показал, что надо делать. Может в этот раз на ледяные? — Вам смешно?! — Забавно. Ты злишься на то, чего ещё не было. Словно это точно будет, — вы подходите к двери, открывая ее. — Вы ее… — Это ее работа. Она сама. Ее услуги нужны, чтобы… — Хватит! Я поняла, — я крепко сжимаю ладони, забывая, что я в перчатках. Они немного посерели. Как же мне хочется стянуть их, очень хочется, чтоб наконец почувствовать острый импульс, растекающийся по телу. — Мы давно с тобой не проводили время вместе. — Как по мне — так я не скучала, — вы усмехаетесь моим словам. — Я буду ждать в своей комнате. Ночью, — ваше заявление меня шокирует. Для чего? Чтобы тоже так меня унизить? Я боюсь задать этот вопрос. Но вы это заметили. — Не бойся, я тебя не трону пока. Придёшь, как будешь готова.

***

      Ты выходишь. Раздумываешь над моим предложением, понимая, что это не предложение. Не придёшь ты — приду я. И все равно ты будешь со мной. Я открываю ящик для документов. Но вместо них там лежит потертая, окровавленная ленточка. Твоя. Ею ты перевязала мои раны. Этой жалкой, дряблой ленточкой. Твой запах лишь слабо ощутим. Может он уже выветрился, а может я уже настолько привык к нему, что он заменил мне кислород.       Дверь открывается, и заходит Куки. У него руки в карманах и взгляд из-под челки. Значит, он зашёл как друг. В ином случае пришла бы Муцуки и постучала бы. Он медленно подходит ко мне. Его молчание — гарант порядка. Когда он говорит, мало кто это может пережить. — Ты стал более эмоциональным, — его слова вызывают ухмылку, — раньше твоё выражение лица редко менялось. — Действительно, наверно я старею. — Ты постарел уже давно. — Ты прав. Может мне уйти на пенсию, — он усмехается. Почему-то сейчас приходит осознание ценности таких моментов. Ты окунаешься в омут неофициальность, и это придаёт обстановке бунтарства и непринужденности. Это редкое явление здесь, но в последнее время эта редкость стала игнорируемой.       Куки подходит ближе, и я ощущаю его тревогу. А вот это уже не то, что редкое явление, это исключение. Несмотря на обстоятельства, он всегда остаётся серьезным и невозмутимым, даже когда все идёт к чертям. Но сейчас он похож на угрюмого волка, словно прислушивается с каждому шороху. Он как будто предчувствует бурю, и ни одно потрясение его не удивит, будь то чьё-либо предательство, даже мое, или падение курса на бирже. Но его тревога меня напрягает. — Особенность нашей работы — отсутствие стабильности, — говорю я, предупреждая его реакцию. — Не всем удаётся жить в нестабильности, — говорит он. — Я знаю, что ты ненавидишь это. Но в нашем случае пенсия наступает в момент смерти. Насколько же притягательны ее объятия! — Позволь спросить, — мой взгляд медленно поворачивается к нему, его просьба указывает на серьезность вопроса, который уже давно не даёт ему покоя. — Ты ведь был на грани смерти, чудом остался жив, о чем ты думал в тот момент?       И правда, о чем я тогда думал? Об отце, о своём наследии, о смерти? Я не помню. Помню лишь то, как ты изменила мое сознание. Помню лишь тебя, твой запах и голос. Твоё тепло. Ничего более. — Об этом знает только смерть, когда она снова придёт за мной, я тоже узнаю об этом, — эта шлюха всегда забирает то, что ей не принадлежит. Отдаёт всю себя на мгновение, а потом продаёт свою развратную сущность.       Стрелка часов нещадно бьет по ушам своим громким оповещением о том, что пришло время вновь вернуться к реальным проблемам. В кабинете раздаётся звук. — Войдите! — говорю я, Куки оборачивается, чтобы поприветствовать вошедшего. В кабинет заходит Муцуки. — Прошу прощения, но у нас проблемы, — сказала Муцуки, запыхавшись. — Театр обыскивают.       Вот ведь гад. Решил мне организовать увлекательный квест с пробежкой. — С чего вдруг такой интерес к запущенному театру? — спрашивает Куки. — Нужно связаться с шефом полиции. Совсем себя не жалеет, глупый старик. — Думаю, прокурор даже не догадывается об этом визите, — да уж, весело будет. Как же я устал от его шуток, долбанный Клоун. — Если Фурута поставляет оружие правительству, значит там есть тот, кто прикрывает его. Среди наших людей стало больше крыс в последнее время. Думаю, эта крыса скинула нужную информацию ничего не знающим копам. Если они ничего не найдут, их скорее всего уволят за привидение полномочий, наш уважаемый шеф полиции об этом позаботится, но если они нароют то, что мы там прячем, прокурор уже не прекращает тот бардак, что они устроят в моем театре. Никто не будет разбираться, что копы делали там. — Даже если так, обвинят лишь нового директора, — Куки берет бумаги, в которых зафиксирована вся смета по амфетамины и героину. — Конечно, пропажа нескольких девок, «выехавших на выступление», может заинтересовать особо дотошных следователей, но и им можно заткнуть рты. — Господин, почему вы записали себя как мецената? — спрашивает Муцуки. Спасибо за честность. — Что? — спрашивает Куки. Об этом мало кто знал. Это может показаться не очень разумно. И его волнение оправдано. Какой же Клоун пронырливый, он знал, что я курирую театр, и догадался, что я мог использовать его как склад. Он знал, что я не настолько глуп, чтобы так очевидно прятать товар. Но проблем от его игр я не оберусь. — Мне же тоже нужно хобби, — улыбаюсь ему, он ругается в своих мыслях. Думаю, ты не сильно обрадовалась бы, но я сделал это из-за тебя. Может однажды, когда ты привыкнешь к новой жизни, я подарю тебе его. Ты сделаешь свой театр и будешь вкладывать в него душу. — Выезжаем.       Театр не пользуется большим успехом у людей в городе. Он для тех, кто любит наслаждаться прекрасным и имеет на это время. Это маленькое невзрачное место обычно посещают родители учеников или бедные самаритяне. Главари обычно посещают Мы чаще всего посещаем представления во время собраний или важных мероприятий. Напыщенные. Высокомерные. Испорченные. Мы все.       Двери распахиваются с грохотом. Мы входим в зал, где нас поджидают стая голодных крыс. Они смотрят с высокомерием и ненасытностью. И лишь парочка со страхом. — Прошу прощения, господа, что помешали вам рыться в моем театре. Надеюсь, вы нашли это увлекательным, — говорю я, не вытаскивая руки из карманов. Я приказал не брать с собой оружие. Не хватало ещё незапланированной потасовки с копами. — Я понимаю, что наш визит для вас полная неожиданность. Но, уверяю вас, мы здесь лишь для проверки документов, — по лестнице спустился, видимо, тот, кто пригнал сюда эту ораву. Он выглядит уверенно. Но мне его лицо не знакомо. Неужели новичкам уже не объясняют, куда нельзя совать свой нос. — Меня зовут Такеоми Куроива. — Сынок Следователя Куроивы, значит. Вам не кажется, что вы не обладаете теми полномочиями, которые требуется для таких проверок, — видимо, мальчишка заигрался в следователя. Отец будет ругаться, когда его сынок вернётся домой. — Вижу, вы знакомы с моим отцом, — он подходит ближе, и мой плащ развевается от напряжения, что возникло между нами. — Вы же, вроде как, стоите на страже закона. Так зачем же нарушаете его? Не боитесь, что ваша следовательская карьера начнётся с должностного преступления? — его лицо невозмутимо. По глазам видно, что он чтит закон как веление матери. С такими сложно иметь дело, особенно, когда они молоды и наивны. Думают, что закон — гарант порядка, и все без исключения должны его соблюдать. — На самом деле, если я правильно понимаю, предыдущий директор погиб, и раз уж у театра новый директор, то обязательная проверка должна была состоятся в течение двух недель после его назначения. Но ее не провели. К тому же, мне интересно, почему вы решили самим присутствовать при ней? — Разве я не имею права знать, куда идут мои деньги? Я ведь как-никак финансирую это место, — я оглядываю стены театра, будто соскучился по этому месту. Но я скучаю лишь по тебе, танцующей, ничего не подозревающей маленькой девочке. — Конечно, но меня удивляет, почему же проверка не состоялась? — бесит его дотошность. Но такие люди всегда приносят много проблем и всегда забавляют своей верой в правду. — Честно говоря, мне не известна причина, в конце концов не я определяю время проверок. Вам эта информация должна быть доступней. — У вас недостаёт документации по некоторым направлениям. — Упущение предыдущего директора, оставьте перечень, и новый директор это устранит, — к Куроиве подбегает его подчиненный и что-то шепчет на ухо. Взгляд юного следователя устремляется на меня. Видимо им все же что-то не понравилось. — Не объясните мне одну вещь? — мы идём на третий этаж. В комнату для реквизита балерин. Полицейский, что подбегал к Куроиве, достаёт деревянную коробку. Это что ещё за недоразумение? — Здесь лежат пакеты с жёлтым порошком. Неподписанные, — что ж, глупость этого паренька впечатляет. Но меня это даже веселит. — Как вы это объясните? — он смотрит мне в глаза. Не с укором, насмешкой, будто поймал меня с поличным, не с весельем или презрением. Он просто смотрит. Без подтекста. — Вы же говорили, что проверяете только документацию, — ему явно не нравится мой ответ, никто не любит, когда не отвечают на вопрос. — Почему вы уклоняетесь от ответа? — я усмехаюсь. — Не передашь мне нож? — Куки протягивает мне охотничий нож, который всегда носит в кармане пиджака или кладёт под подушку когда спит. Каждый по-своему спасается от страха и отчаяния. Все в комнате напряглись. Думают, я не побрезгую запачкать перчатки. — Вы знаете, что прячется за прелестными пуантами балерин? За шелковыми балетками скрываются ссадины, растяжения и переломы. Не очень красивое зрелище. Издержки балетной деятельности. Даже не представляете, как больно им наступить на носочки. Нам кажется, что они порхают по сцене, а иногда даже не касаются ее. Но по их прелестным ножкам струится кровь, а они даже подать виду не могут, как им больно. Я разрезаю пакет, и порошок рассыпается по полу. Неожиданный снегопад заставляет особо нервных поднять пистолеты. А говорили, что для проверки пришли. — Это канифоль. Ее используют для балетных туфель, чтоб не скользили во время танца. Пакеты не подписывают, подписывают коробки. В них ее привозят и перекладывают в отдельные, чтобы другие артисты не перепутали. Ее используют не только балерины, и каждый должен знать, где лежит именно его канифоль.       Мои доводы кажутся рассудительными. И следователь мне поверил. Я смотрю Куки в лицо и вижу непонимание в глазах. Думает, для чего это представление. Но кое-что всё-таки я получил. — Вы же понимаете, что я могу подать иск о неправомерной проверке с применением оружия? — его это задевает. Он понимает, что ему прилетит, особенно, если дело получит резонанс. — Спасибо за сотрудничество. Мы уходим, — он разворачивается и спешит нас оставить. — Нам нечего скрывать, мы не станем подавать иск, но в следующий раз, будьте добры, не приносите оружие в мой дом, — он остановился. Гордый. Подачки ему не нужны. — Прошу прощение, издержки профессии. Они уходят. Что за бесполезная показуха! В чем был смысл проверки? Либо мальчишка решил покрасоваться, видимо, при помощи крыс Клоуна, либо из цель куда уже. Мы поднимаемся в кабинет директора, который должен быть уже здесь. В дверь раздаётся стук. Гинши открывает дверь, и новый директор проходит в кабинет. — Муцуки, — зову я ее, она смотрит на меня, пытаясь понять, что мне нужно. — Принеси мне, пожалуйста кофе. — Господин, я честно не ожидал, что они придут… — начинает оправдываться тот. — Замолчи, будь добр, — Гинши хватает того за плечо, будто говоря, что лучше замолчать. — Куки, осмотрите здесь все, если найдёте жучки, прослушку или датчики, дайте знать. — Не нравится мне все это, — Куки отходит от окна, проводив взглядом последнюю машину с мигалкой. — В ближайшее время все здесь должно быть тихо. — Думаете, этот следак действительно что-то задумал? — спрашивает Гинши. — Он такой душка, в его наивной голове не могли появится такие мысли, — высказывается Сайко. Она редко выдаёт мудрые вещи, но в этот раз она права. — Думаю, его кто-то надоумил. Нужно проверить здание, неожиданности нам не к чему. Едем домой, — говорю я, смотря на нового директора. — А у тебя, друг, ещё куча работы.       Куки протягивает ему перечень документов, которые необходимо приготовить до следующего «рейда новичков». Его ждет долгая бессонная ночь, полная увлекательных приключений в мире искусства и театра. Мы садимся в автомобили и уезжаем. Думается, нескоро я смогу привезти тебя сюда, Куколка.