Империя ангелов

      Я стою у ваших дверей. Я знаю — вы меня ждёте. Я стучу. Ровно три раза. Размеренные удары раздаются в коридоре. Кажется, мертвая тишина поглощает все. В доме полно людей. Но ощущение, будто их нет. Никого нет. Кроме меня, топчущейся у двери. И вас. Я не слышу вашего приглашения. Вернее слышу лишь ничего. Но я знаю, вы меня позвали. Я открываю дверь и вхожу. Тишина. Свет приглушен. Где же вы? Я прохожу вглубь комнаты. И я вас нашла. Вы лежите на кровати. Без привычного плаща и без повязки. Я и забыла, что вы ее снимаете. Иногда. Вы спите — подумала бы я, если бы не знала вас. — Ты пришла. — Вы же меня просили. — Возьми мою повязку, — мой взгляд падает на тумбочку возле кровати. Я беру ее в руки. Она такая грубая. — Помоги мне ее завязать. — Зачем вы прячете глаз? — спрашиваю я. Вы лишь усмехаетесь, но решаете воздержаться от объяснений. Вы приподнимаетесь с кровати. На каком глазу у вас была повязка? На левом, кажется. — Каждый прячет своих демонов как может, — как же неловко. Я натягиваю повязку на ваше лицо и пытаюсь ее затянуть. Я вас ещё не разу не одевала. В новинку. — Значит так вы прячете своих демонов? Что же будет, когда вы снимете повязку? Весь мир утонет в крови? — вам, похоже, нравится моя дерзость. Я понимаю, что глупо лезть к вам в душу, но мое любопытство невольно заставляет задаваться ненужными вопросами. — Нам всем всегда чего-то не хватает. Поэтому мы так часто идём против правил, чтобы утолить свой эгоизм. Только впоследствии приходит осознание, что жертвы, на которые идёт человек ради выгоды, того не стояли. Чтобы никогда не попадать в такие ситуации, приходится подавлять свои темные мысли, — ваши слова имеют смысл только не из ваших уст. Вы всегда были тем, кто делает то, что хочет. — Ложись со мной. — Разве вы не делаете все, что хотите? Разве вы сдерживаете свои темные мысли? — спрашиваю я, откинувшись на подушку. Вы обнимаете меня. — Даже не представляешь, как сильно мне приходится сдерживаться. — Вы ведь мне врете? — почему-то я вижу удивление на ваших глазах. И ведь не наигранное. — С чего ты взяла? — спрашиваете вы. А ведь и правда, с чего бы. — Потому что это не так. Вы прячете не своих демонов, а свои страхи. Чего вы боитесь? — в задумываетесь на чём-то секунду, затем смотрите мне в глаза. — Наши страхи, в каком-то смысле, и есть наши демоны, их лишь нужно правильно спрятать, чтобы потом избежать неприятностей. — Ясно. Плохо вы их прячете, смею вас оповестить, что ваши демоны виновны в моем заточении, — вы смеётесь мне в лицо. Тихо и надменно. — Возможно, тебе сложно понять, но это была сделка. — Да, да, я помню, была там, когда вы приказали забрать меня. Я добровольно согласилась обменять себя на жизни своих друзей. Вы пообещали мне, что они будут в безопасности. Я ведь права? — Ты про Йорико? — ваш вопрос удивляет меня. Откуда вы знаете имя моей лучшей подруги? Я прекрасно знаю, что вы можете узнать все, что вам нужно, но зачем вам знать ее? Разве вам не достаточно просто держать своё слово? — Не стоит называть друзьями всех, кто попадается тебе на пути. Они не твои друзья. Знакомые. Коллеги. Враги в конце концов, но не друзья. — Кого и как я называю вас не касается. Суть одна — не трогайте никого! — мой голос еле сдерживается, чтоб не сорваться. — Безусловно, ни один из твоих друзей не пострадал, я свечку не держу, но мои люди их точно не трогали. — Хорошо, спасибо за то, что держите слово, — вы снова смотрите на меня в изумлении. — Никогда не сомневайся в моих словах, я всегда держу обещание, — мне неловко от ваших слов, я лишь прячу взгляд. Сколько уже я в вашем доме? Я потеряла счёт времени. От полного безумия меня спасает лишь наличие окна — я хотя бы представляю, как медленно течёт время. Сложно было бы иначе определять день или ночь. — Ты умеешь готовить кофе? — Что? Кофе? — что за странные вопросы? — Я могу залить растворимый кипятком. — Хм, это уже что-то, но настоящий никогда не сравнится с растворимым. Пойдём. Я научу тебя готовить настоящий кофе. — Тот, что каждый раз приносит вас Муцуки-сан? — она всегда мчится на кухню и колдует у плиты. Аромат свежесваренного кофе доносится до каждого в этом доме. Она всегда волнуется, когда его готовит, но несёт его так, что руки не трясутся. Она всегда с особой тщательностью выбирает зерна и осматривает каждое. Вы берёте меня за руку и тащите вниз. Мы заходим на кухню. Обычно мне накрывают в комнате, я здесь никогда не была. Это уютная и вполне милая кухня. Ничего примечательного, но именно в этом ее прелесть. — Чтобы сварить вкусный кофе, необходима чистая вода. Если брать воду из-пол крана, то настоящий кофе никогда не получится, — казалось бы, вода? Никогда б не подумала, что при варке кофе нужна такая мелочь. Вы наливаете воду и даёте мне ее попробовать. — Разве вода чём-то может отличаться? Я понимаю, одно дело когда она совсем загрязнена, но та, что мы пьём, ведь везде одинакова, — я отпиваю из стакана. И ведь действительно, она такая сладкая, может там есть подсластитель? И в этом весь секрет — Один мудрец говорил, что вода изменяется под влиянием мыслей человека. Но на самом деле эту воду нам поставляют с горных родников, поэтому она такая сладкая. — Понятно… — Самое главное — это терпение. Если варишь кофе в турке, всегда включай на плите самый маленький огонь. Сам кофе варится долго, но этого того стоит. — Почему вы не пользуйтесь кофемашиной? Это же быстрее, — вы смотрите на меня, улыбаетесь, словно услышали какую-то забавную глупость. Я не большой любитель кофе, но раньше я любила встречаться с Йорико в кофейне и вести легки разговоры за чашечкой кофе. — Это очень старый способ приготовления. Чем больше вложено усилий человека, тем более наваристый он становится, — вы протягиваете мне медную турку с замысловатым узором. Я беру ее в руки, и вы обхватываете мои ладони и насыпаете зёрна. А Муцуки-сан бы осмотрела каждое зерно. Но не думаю, что вы так же дотошны. — Если хочешь сварить вкусный кофе, используй турку с узким горлышком. Тогда кофе получится более ароматным. — Вам так нравится кофе? — спрашиваю я. — Привычка, наверно, я обожаю его аромат, он помогает трезво мыслить, — шепчите мне на ухо. Затем вы берёте соль и насыпаете немного. — Это же соль, думаю сахар лежит в той баночке, — я указываю на красивую фарфоровую сахарницу, что лежит неподалёку. — Это может быть удивительным, но нужна именно соль. Не ложку, разумеется, а буквально 2–3 небольших кристаллика. Чувствоваться во вкусе она не должна. Фишка тут в том, что соль способствует усилению аромата кофе. — Вы не используйте сахар? — разворачиваю лицо, чтобы видеть вас. — Я пью горький. Но ты любишь послаще, поэтому используй коричневый сахар. Я люблю мелкий помол, поэтому тут другого нет, — ах, да, в этом дома же все пытаются вам угодить. Вы ставите турку на огонь. Запах тут же распространился по комнате. Когда я смотрю, как вы варите кофе, мне кажется, что даже он вас слушается. Вы делаете это более непринужденно. Но не менее профессионально. Если хоть что-то, чего вы не умеете. — Все в этом доме пьют горький кофе? — Нет, только я, Сайко кладёт четыре ложки сахара, Куки предпочитает чай. Помешай, чтобы зёрна не прилипли ко дну, — говорите вы. — Как только образовавшаяся сверху плотная корочка начнет активно подниматься — снимай турку с огня. Подожди с минуту, потом повторите так три раза. Если эта корочка разрушится, то и весь аромат, накопленный под ней, соответственно уйдет и придется начинать сначала. — А вы заставите меня переделывать его то без пор, пока не получится, — говорю я, и воспоминания невольно накрывают на меня. Перед глазами ваше лицо, а мои руки на вороте вашей рубашки. — Рад, что ты поняла принцип наших отношений, — вы подходите ближе и прижимаете меня к гарнитуру. Легонько целуете в губы и гладите по лицу. — Как только кофе будет готов, не нужно сразу разливать в чашки. Дай ему отстояться секунд 30 хотя бы. Так он приобретет более однородную консистенцию.       В этот раз я точно справлюсь. Я внимательно стою у плиты и делаю все, что вы мне говорили. Он начинает вскипать, и я снимаю его с огня. Запах горьковат. Жду совсем немного и снова ставлю на огонь. Какая же сложная процедура? Кто бы мог подумать, что варка кофе занимает столько сил и времени. Когда наконец вся процедура закончена, я выключаю плиту. Запах уже не такой горький. Но я не могу сравнить с кофе, который варит Муцуки-сан. Никогда не пробовала. Я наливаю его в чашку. Вы обхватываете мои руки, держащие горячий кофе, и отпиваете напиток. Перчатки, что вы так жестоко нацепили на меня, защищает от ожогов, поэтому вы не боитесь меня ранить. По вашему взгляду непонятно, нравится вам или нет. — Сможешь в следующий раз самой приготовить так же? — спрашиваете вы. — То есть вам понравилось, как я приготовила кофе? — вы смеётесь. — Вообще-то я его готовил твоими руками. — Муцуки-сан сама вам его готовит, и у неё опыта больше, — ваша просьба не тяжела, но меня смущает. — Но я хочу, чтобы иногда его варила ты. — Я вас поняла, — говорю я, опустив взгляд. — Попробуй хоть, то, что приготовила, — протягиваете мне чашку. Я делаю глоток. Действительно, вкусно, но горьковато. Даже не похоже на кофе, что подавали в тех кафе. Я невольно улыбаюсь и не замечаю, как вы умиляетесь моей реакцией.

***

      Ты спокойна. Наверно, уже привыкла находиться здесь. В последнее время мы мало времени проводили вместе. И это моя вина, по большому счету. Но, думаю, этого времени наедине с собой тебе хватило, чтобы осознать твоё положение и смириться с ним. Глупо идти наперекор судьбе, но у тебя это было смыслом жизни. Ты больше не брыкаешься и дергаешься от моих прикосновений. Ты смирилась. И, насколько я могу судить, тебе больше твоя участь не доставляет того неудобства, что было ранее. Ты много не знаешь. Тебе и не надо. Мне хватает того, что есть. Та ленточка, что защищала меня от кровопотери в тот день, до сих пор лежит в моем кармане. Ты ведь не знаешь, почему оказалась здесь. Вернее не знаешь правды. И, честно говоря, я не хочу, чтоб ты ее узнала. По крайней мере пока. Пусть тот парень, которого ты спасла, окажется добрым принцем, раненным злым драконом. Пусть в твоей голове будет мысль о том, что ты спасла хорошего человека. Как бы я не испытывал твою волю, ты намного прочнее, чем хочешь казаться.       Ты спокойно лежишь на моей груди. Сама положила руку. Сама опустила голову. В таком случае я привык думать о том, что ты готовишь мне сюрприз, и твоя выходка будет для меня ударом. Но я приму его от тебя. Поэтому и думаю, что ты смирилась. Твой кофе действительно нечто. Ты мало времени давала ему остыть перед тем, как снова поставить на огонь. Поэтому у некоторых зёрен остался кисловато-горький привкус. Но это сложно заметить. Только если давно его пить. Мало кто может делать такой кофе, который я хочу пить. Бариста, которого я застрелил за то, что плохо варил этот благородный напиток, служит всем хорошим уроком, как не стоит меня расстраивать. Кофе я могу доверять только Муцуки. И тебе. Из твоих рук я приму даже яд. Хотя ты поила меня им первое время, как оказалась здесь. Может я просто хочу погрузиться в рутину, спокойные и обыденные вещи, которые так редко меня окружают, приносят мне настоящее удовольствие. Чего не скажешь о других людях. Не ценить, то что люди имеют, это их настоящий талант.       Эту ночь мы спим вместе. Ты просто уснула у меня на груди, а я не хотел тебя будить. Классика. И следующую я тоже провожу с тобой. И следующую. И следующую. Я не хочу тебя отпускать. Даже если я работаю или мне просто необходимо сделать вид, что я занят, чтобы ненароком не засмотреться на твой профиль, ты все равно сидишь рядом. В последнее время дела меня не оставляют. Хотя когда вообще это было… Иногда я думаю, как с этим справлялся отец. Ему всегда хватало времени появляться там, где я хотел этого меньше всего. И в его время было неспокойно. Тогда закон обходить было проще, ведь после войны правительству некогда было следить за порядком. А это значило, что не только мы можем действовать как хотим. Много кто хозяйничал в те времена. Но мало кому удалось дожить до сегодняшнего дня.       Я устал. Мои плечи давно затекли, а глаза мутнеют от темных пятен. Голова трещит. Юристы нашей организации довольно качественно замаскировали контрабанду антиквариата под обычную программу старого музея, которая устраивает выездные выставки ради культурного просвещения молодежи. Забавно, да. Правительство только и говорит о том, что необходимо увеличить количество образованных граждан, но половина сидящих в парламенте толстых дядь лишь строят заинтересованный взгляд, утыкаясь в экран с порнухой. Похоже, я состарился.       Текст, текст, текст, отчеты, отчеты, отчеты, бесконечные сухие бумажки и занудные договоры на согласование.        Как мне надоело в этом разбираться. Что ж, разбираться с проблемами куда интереснее читать о них. Однако таков удел моей профессии.       Ты сидишь на мягком приземистом диванчике, держа в руках старенькую книжонку, пылившуюся где-то в библиотеке за стеллажами со старыми отчетами. Только ты можешь скрасить мою нудную обыденность. Я даже завидую. Ты читаешь то, что доставляет тебе удовольствие. Я минут пятнадцать наблюдаю за тобой, не переставая весело улыбаться. Ты тихо смеешься, то прикусываешь пальчик, то нервно накручиваешь прядь, теребишь уголок страницы, прикусывая губу. Я готов наблюдать за тобой вечно.       Раздается прерывистый стук в дверь, и после тихого «да» она распахивается, пропуская внутрь горничную с подносом и чашкой черного кофе, запах которого уже витает в кабинете. Она оставляет чашку и, сделав легкий поклон, уходит. Попивая кофе, продолжаю пристально наслаждаться твоим увлекательным чтением. Я и не заметил, как стал проводить с тобой практически каждый миг. Ты не замечаешь, и это забавно. Роняю взгляд на кипу скучных бумаг и неожиданно понимаю, это не то чем я хочу заниматься сейчас. — Не думал, что ты любишь читать, — хочу услышать твой голос. А то тишина уже оглушила меня. — Вам показалось это странным? — ты не отрываясь отвечаешь мне. — Твои натянутые оценки не говорят о пристрастию к получению знаний, — ты усмехнулась. — Разве оценки могут сказать, сколько книг я прочла. Это настоящее удовольствие, я так думаю, — ты снова закусываешь пальчик. Я и не заметил, как ты перестала дрожать от разговоров со мной. Привыкла, смирилась или обезумела? Но твои слова самые правдивые, которые я слышал за последний год. Я и забыл о таких простых вещах. Ты заставляешь меня облокотиться на спинку стула и задуматься. — Я не читаю написанное на бумаге, если это не связано с работой. Ничто так не убивает время, как книга. Время — единственный ресурс, который я ценю больше всего. Что может быть парадоксальнее? — смотря в никуда, говорю я. — Это не правда. Вы уже читали ее, — говоришь так смело, словно не слышала моих слов, но даже не бросаешь мимолетного взгляда в мою сторону. Ты переворачиваешь страницу и гладишь ее, пока она послушно не уляжется на предыдущую. — На этой странице пятна от черного кофе.       Ну и ну. Усмехнувшись, закрываю глаза и тихо смеюсь. — Почитай мне вслух, прошу, — твой скромный голосок увлеченно начал ласкать мой слух. Словно не своему похитителю, но маленькому ребенку рассказываешь историю, которую я читал в детстве бесчисленное количество раз, не засыпая ночами и выслушивая упреки няни. Постоянно прятал ее в куче учебников, пролив однажды на одну страницу кофе. Я помню ее. « — Я счастлива, — повторяла Элизабет. — За эти недели произошло так много, что я не могу всего вместить. Пыталась, да не выходит. Уж потерпи эту ночь. — Как мне хочется увезти тебя из города куда-нибудь в деревню. — Мне все равно, где быть, раз ты уезжаешь. — Нет, не все равно. Деревни не бомбят. — Но ведь когда-нибудь нас же перестанут бомбить. От города и так уж почти ничего не осталось. А уехать я не могу, пока работаю на фабрике. Как чудесно, что теперь у меня есть эта волшебная комната. И фрау Витте. — Дыхание ее стало ровнее. — Сейчас все пройдет, — продолжала она. — Пожалуйста, не думай, что я какая-то истеричка. Я счастлива. Но это ускользающее счастье, а не какое-нибудь однообразное, коровье. — Коровье счастье, — сказал Гребер. — Кому оно нужно? — Не знаю, мне кажется, я могла бы довольно долго выдержать такое счастье. — Я тоже. Я только не хотел признаваться, потому что пока у нас его не может быть. — Десять лет прочного, однообразного бюргерского счастья, добротного, коровьего, — я думаю, даже целой жизни такого счастья и то было бы мало! Гребер рассмеялся. — А все от того, что мы ведем такую чертовски интересную жизнь! Наши предки иначе смотрели, они искали приключений и ненавидели свое коровье счастье. — А мы — нет. Мы снова стали простыми людьми с простыми желаниями, — Элизабет взглянула на него. — Хочешь спать? Впереди у тебя целая ночь безмятежного сна. Кто знает, когда еще тебе удастся так поспать…» Ремарк. «Время жить и время умирать».169-ая страница. — Почитаешь мне еще, — ты тихо смотришь на меня. Этот день ты читала мне до позднего вечера. А когда дошла до корочки, начала читать сначала, пока не дошла до того момента, с которого начала. Эту ночь мы с тобой не спали. Ты все не могла понять, почему старик убил Гребера, ведь он спас его и освободил от плена.       Придумывала странные и, порой, забавные теории. Я лишь тихо смеялся и наслаждался такими моментами. Твои мысли уплывали далеко да пределы книги. Возможно, ты права. Во всем. Но разочаровывать тебя или объяснять простые вещи я не стану. Кто знает, может я также думал, когда впервые перелистнул последнюю страницу книги. Когда прочитаешь ее еще семнадцать раз, как я когда-то, возможно ты поймешь, что имел в виду Ремарк, безжалостно убивая героя в конце книги. — У меня для тебя есть послание, — почему я сказал это тебе -до сих пор остаётся для меня загадкой. Эта фраза вырвалась у меня из груди словно последняя. Ты смотришь с непониманием, видимо, ожидая получить то, о чем я тебе только что сказал. — О чем вы? — я смотрю на тебя ещё секунд десять, раздумывая, можно ли обратно вернуть мгновение безмятежности. Но твоё любопытство ведь тебя не отпустит, верно? Flashback Окровавленное тело в полубессознательном состоянии лежит связанное жёсткой веревкой. Конечности были отрублены ещё до того, как этот кусок еле живой плоти был погружён для перевозки. Его повезут в грузовике до ближайшего порта в Йокогаме, где на судне переправят в Штаты. А там уже перевезут на Аляску. На этом путешествие бывшего дворецкого моего поместья окончится. Я нахожусь за стенами грузовика с ним вдвоём. В то место, куда отправляют таких как он, образцы привозят уже без конечностей. Для обеспечения безопасности. Если вдруг подопытный попытается сбежать — у него не будет и шанса. Он тяжело дышит. — Пришли позлорадствовать? — спрашивает он, еле сдерживая кашля. На самом деле злорадство мне не свойственно. — Я пришёл с тобой поговорить, — отвечаю я на его колкость. — Вы не говорите без присутствия секретаря и охраны. Что вам нужно? — я достаю из кормана пакетик. В нем лежит маленькая таблетка. — Это наркотик. Если принять 30 миллиграммов, появятся галлюцинации. Может ты даже увидишь свою счастливую жизнь с ней. С 50 миллиграммов начинается смертельная доза. Смерть наступает не сразу. Картинки еще порадуют тебя перед неминуемой кончиной. В этой таблетке 80 миллиграммов. Я могу дать ее тебе. Тогда ты умрешь без мучений. — Вы сами отправили меня как подопытную крысу. Зачем теперь убивать. Вам не заплатят. — Деньги меня волнуют в последнюю очередь. За твою жалкую жизнь много не дадут, поверь, — не хотелось бы долго с ним говорить. Видеть его не могу. — Тогда чего в добьётесь? — Ты дурак, каких еще поискать. Скажи, чем тебе так осточертела жизнь, что ты решил покончить с ней таким изощренным способом? — спрашиваю я. — Работать на вас — то ещё наказание. Но видеть, как вы измываетесь над бедной девушкой — настоящая пытка. Вы же влюблены в неё. Своей извращённой любовью. Должны понимать меня. — Именно поэтому я даю тебе шанс умереть сразу. Иначе ты лишишься разума. В том центре, куда тебя везут, таких как ты накачивают сильным седативным, перестаёшь ощущать себя человеком через месяц. А потом издеваются, пока не остановится сердце. Вполне подходящий для тебя конец. — Но вы даруете мне быструю смерть. Как же благородно, — несмотря на иронию, что сочится из твоего рта, я все же улыбаюсь. — Как быстро я умру? — Через час или полтора. Когда тебя довезут до порта, то погрузят в коробку. Через пару дней, когда вонь от твоего разлагающегося тела невозможно будет терпеть, твой ящик вскроют, а тело выбросят за борт. — Вы в деталях продумали мою кончину, — он уже смирился с мыслью, что не уйдёт от смерти. Но на его лице улыбка. Может не давать ему таблетку. Или положить ее так, чтобы он попытался дотянуться до неё, но не мог. Как же раздражает. — Ну так ты согласен на твой исход? — спрашиваю я. Если ты спросишь меня о его состоянии, я не смогу сказать тебе, что с ним все хорошо. Не смогу смотреть. В твои глаза. — Я согласен. Но у меня просьба. Я знаю, что вы ее не выполните. И не удивлюсь, если не станете слушать. В правом кармане. Передайте это ей. Или хотя бы сделайте вид, что так поступите, — я достаю из правого кармана его брюк заколку. Твою заколку. Кажется, такая была не тебе в день нашей встречи. Когда я забрал тебя. — Она выпала у неё с головы, когда ее несли сюда, — вспоминаю я, крутя заколку в руке. — Я подобрал ее, когда ваша охрана силой принуждала ее зайти в поместье. Я не мог не подобрать, — говорит он, еле улыбаясь от засохшей крови на лице. — Скажите на последние, вы слушаете меня, потому что мы с вами оказались в похожих ситуациях. — Это в каких? — с усмешкой спрашиваю я. — Вы тоже утонули в ней, как в самом бездонном море. — Она однажды спасла меня, — я не привык откровенничать, с таким как он. Но, видимо, его приближающаяся смерть заставляет меня говорить. — Тогда будьте честны с ней, не губите ее, она не заслужила этого. — Я знаю, поэтому ты умрешь сегодня, — я сжимаю его челюсти, у него нет сил на сопротивление, и кладу в рот таблетку. — Глотай!       Таблетка растворилась в его желудке. — Последние мои мысли будут о ней. Вы ведь тоже о ней думали, когда лежали при смерти? — спрашивает он, когда я направился к выходу. — Видимо, именно это нас с тобой объединяет, — я прячу заколку в карман. Я пока не собираюсь отдавать тебе ее. Тебе для начала нужно о нем забыть. Чтобы напоминание о нем было светлым в твоей голове. Я не хочу видеть твои страдания. Больше всего на свете. Но по иронии — я не получаю того, чего хочу. Терять то, чего ещё не имеешь, само по себе приводит к отчаянию.

***

      Я редко остаюсь одна. Вы не отпускаете меня, даже когда вы заняты. Но и к этому привыкла. Хотя когда мысль об этом закрадывается в моей голове, мне становится не по себе. Привыкла. Не самый приятный способ адаптации, но в данный момент самый безболезненный. Смириться с ролью вашей Куколки и просто тихо сидеть рядом. Не самый плохой удел, хотя кого я обманываю. Вы не обижаете меня. Всегда ласковы и вежливы. Иногда даже сама не замечаю, как засыпаю на вашей груди. От этого утром мне становится неловко, но почему-то мне не хочется уходить. Наверно, мне кажется, пока вы рядом, я знаю, что вы делаете, а черенке что не сделаете — не навредите людям. Конечно обсуждать что-то в моем присутствии вы было бы глупо, но не думаю, что вы за моей спиной устраиваете резню. И почему-то вы давно перестали мучить меня. Хотя учитывая, что раньше даже ваше дыхание, касающееся моей шеи уже заставляло меня краснеть и вырываться, то сейчас я спокойно засыпаю в ваших объятиях. Меня всегда успокаивало, когда вас не было рядом и я оставалась одна. А вас же успокаивает мое присутствие. Словно ошейник для вашего зверя, когда я обнимаю вас, то слышу, как ваше дыхание становится тише и размереннее. Я кладу голову на вашу грудь и засыпаю под монотонный стук вашего сердца. Видимо даже у вас оно есть. Вы прижимаете меня себе, и я чувствую тепло. Иногда я ложусь без вас, поворачиваюсь на бок и обнимаю подушку. Тогда вы аккуратно пристраиваетесь сзади и обнимаете меня. Тогда мне кажется, что ваши руки на правильном месте. В такие моменты я думаю, что вы не заставите меня заниматься с вами сексом, но потом я вспоминаю, в чьих руках засыпаю. В руках убийцы. Боже, раньше я боялась произносить такие слова в голове, но сейчас я думаю об этом чаще. Даже в душ я хожу в перчатках. Со временем уродливые наручники превратились в изящные, но тугие браслеты, что ничем не лучше. Руки устают от постоянного ношения перчаток. Но вы видимо привыкли к такому. Значит и я должна. Я уже давно не принимала душ в своей комнате. В вашей ванной цвета куда более мрачные. Я выхожу, укутавшись в белое махровое полотенце, боясь застать вас в комнате. Мне все ещё неловко. Дверь резко открывается. Боже, от неожиданности я чуть не уронила полотенце. Было бы не так страшно, будь это Муцуки-сан, но она ни за что бы не зашла в вашу спальню без стука. Вы смотрите на меня с прищуром. Что я сделала? — Я столько раз видел тебя без одежды, но ты все равно продолжаешь краснеть в моем присутствии, — вы тихо закрываете дверь, проходя внутрь. Почему-то атмосфера не внушает мне доверия. — Вы так неожиданно вошли, что я немного испугалась, — мой голос старается меня не предлагать, но я вижу, что вы уловили чуть слышимую дрожь. — Кто кроме меня бы зашёл сюда? — вы медленно приближаетесь ко мне. — Никто, просто… — Я думал, что отучил тебя все время смущаться, — я вспоминаю ваши уроки и понимаю, что не хочу их возобновлять. — Я более и не смущаюсь, — говорю я прямо. Мой голос не дрожит. Я смотрю вам в глаза и не шевелюсь. Вы хватаете меня за предплечье. — Неужели? А мурашки на твоей коже говорят обратное. — Я только что вышла из душа, и на мне нет ничего кроме этого полотенца. Мне холодно.       Наша война взглядов продолжалась недолго. Вы впиваетесь в мои губы, и я не успеваю осознать, что произошло. Вы поначалу грубо и страстно целуете мои губы, и я, извлекшая урок из всех наших… эм… встреч… Я отвечаю вам. Без страстного напора, без ропота и стеснения, я отвечаю вам нежно и мягко. Провожу язычком по вашей нёбе, губами словно кусаю яблоко. И вы также мягко отвечаете мне. Свои языком вы вырисовываете неведомые линии, сплетая все в единый рисунок страстного поцелуя. — Давно мы с тобой не целовались… — Разве вам есть за что меня наказывать? — мой вопрос вас удивил. — Неужели ты считаешь поцелуи наказанием? — но вы ведь целуете меня именно с этой целью. — Моя Куколка, неужели мне придётся перевоспитывать твоё представление о поцелуях. — Разве мои поцелуи сильно отличаются от тех, что были раньше? — Ты даже не представляешь, насколько, — вы снова впиваетесь в мои губы, подхватываете меня и кладёте в постель. Нежно обхватываете мое лицо и кусаете мои губы. Наши пальцы сплетаются, и чувствую, что вы заходите дальше обычного. — Теперь я вспомнил, почему старался не целовать тебя в постели. С тобой трудно сдержаться. Прошу, оденься.       Вы оставляете меня, проходя к письменному столу. Я прячусь за стенкой. Ваши слова меня испугали. Вы чуть не… Для вас словно ничего не произошло, но для меня это уже чересчур. Пока вас нет, я натягиваю кофточку и длиннющий кардиган, укутываясь в него. Иллюзия защищенности успокаивает. По крайней мере пока вы заняты своими делами, не обращая внимание на меня. — Может кофе? — не знаю, зачем я впутываюсь в это, но мне срочно нужна причина выйти из комнаты. — Буду рад, если ты приготовишь мне чашечку, — вы и взгляда не поднимаете, ногтя знаю, вы насторожены. Я не настолько проницательна как вы и не умею читать людей, но ваше отношение ко мне со временем проясняется. Этот мир состоит из иллюзий. Иллюзия стабильности — в рутине и в каждом дне, что похож на предыдущий, иллюзия безопасности — в потертом длинном кардигане, что носишь каждый день, иллюзия контроля — в предсказуемости, и ваша любимая иллюзия власти — в насилие. Вы не предугадали, что предложу кофе, поэтому насторожились от потери иллюзии контроля.       На кухне лишь горничная, она аккуратно приклоняет голову и спрашивает: — Вам что-нибудь подать, мисс? — видимо, она подумала, что мне что-то понадобилось. — Нет, благодарю, вы можете идти, — она не сразу решилась выйти. Не привыкла, наверно, что-то этом доме к ней кто-то может обращаться на «вы».       Неужели я одна вижу смысл в элементарной этике? Или же в этом доме тот, кто не господин, — раб. Жизнь, состоящая из крайностей, куда проще, но куда несчастнее. Наливаю воду, ставлю на плиту и тянусь за зёрнами. Я помню, что вы мне говорили, но руки этого еще не запомнили. Пока жидкость закипает, я невольно задумалась. Как так вышло, что я Варю вам кофе. Ещё недавно я из комнаты своей не выходила, разве что в зал. А теперь я стою на вашей кухне. Варю кофе. За шкафом в моей комнате все ещё остался единственный путь отсюда. Ну как мне кажется. Рисковать я не хочу. — У тебя сейчас кофе выкипит, — доносится до меня откуда-то сзади. Я невольно вздрагиваю. Точно. Кофе. Я снимаю его с огня и жду, пока жидкость успокоится. — Если хочешь кофе, могла попросить прислугу. — Спасибо, но он не для меня, — Муцуки-сан, которая неожиданно появилась на кухне, видимо, от звука кипящей воды, свела брови. Не понимаю, о чем она думает. — Не забудь соль, три-четыре кристаллика. — Благодарю, — ее присутствие смущает ещё сильнее. Видимо все сегодня решили меня смущать. Я знаю, что вы пьёте только ее кофе, и мне с ней точно не сравнится в мастерстве приготовления кофе. Уверен, будь у неё завязаны глаза, она все равно приготовила бы лучше меня. — Если хочешь приготовить вкусный кофе, будь уверена в том, что делаешь, — говорит она, скрестив руки. — Я не бариста. — Как и я, но правильный кофе — не только опыт, кофе любит спокойствие. Представь, что вокруг тебя все застыло. Тогда ничего не забудешь, — если уж она говорит об этом, то действительно так оно и есть. Она всегда волнуется и копошится, но когда дело касается кофе, она вмиг меняется и становится хладнокровной. Это большой талант. Муцуки-сан уходит, а я остаюсь наедине со злосчастным кофе. Переливаю напиток в чашку, но неожиданно она трескается и выскальзывает из рук. Чашка крутится в тарелочке, и кофе расплескался по столу. У меня плохое предчувствие. Я переливаю кофе в другую чашку. Руки до сих пор трясутся. Я поднимаюсь в кабинет. Лестница закручивается, унося меня в ваше логово. Я стучусь. Не хочу несказанных претензий в свой адрес. Мне отвечает тишина. Может я прослушала, как это обычно бывает. Тихонько открываю дверь, сквозь тоненькую приоткрывшуюся щелочку не видно вашего силуэта. Но вы определенно здесь. Лучше думать так, чем впоследствии встречаться с неожиданными событиями. Я прохожу и медленно приближаюсь к письменному столу. Ставлю чашечку кофе. Вдруг маленькая капелька выливается на стопочку бумаг, мирно покоящуюся рядом. Я вздрагиваю и судорожно пытаюсь ее стереть, как вдруг замечаю знакомое имя, аккуратно вычеркнутое чёрной ручкой. Два слова крепко впиваются в меня. Я пытаюсь осознать, что я вижу на этом сериалом листе бумаги. Возможно я пытаюсь внушить самой себе, что такого не может быть. У нас с вами договор. И имя мне мерещится, или я как обычно путаю иероглифы. Но чем дольше я об этом думаю, тем больше осознаю, что иероглифы те же. Те же, что вырисовывали девочки на стене за театром, когда пытались унизить ее. Те же символы. Тот же возраст. И место, откуда ее увезли. Минами Маюхара       Мы никогда не дружили. Я никогда не искала ее дружбы. Возможно в глубине души я ненавидела ее, и мой внутренний демон жаждал мести, но разум твердил, что она этого не заслужила. Никто бы не заслужил этой участи. Хотя и участь эта мне известна лишь по моим собственным догадкам, но меня пугает любовь мысль. Ожидая худшее, тебя не пугает исход, о котором ты предполагала. Смирение. Но надеясь на иное, есть вероятность того, что ты прогадаешь с выбором. Самое ужасное — в итоге получить то, чего не ожидаешь. Поэтому на моих глазах наворачиваются слёзы, а воображение рисует самые противные человеческому разуму картинки. Хотя живу я здесь давно. И мне кажется, что человеческому разуму противны лишь мои мысли.       Бумага с вычеркнутым именем покоится в моей руке, а шок заменяется порывом естественного гнева. Вы обещали. Вы, блять, обещали мне. Ваши клятвы, ваши слова, обещания, все то, что предлагали мне, все то, что готовы были дать лишь за мое снисхождение? — все это оказалось ложью. Вы лжец. Самый обыкновенный лжец. Тот, что обещает, но всегда поворачивает событие в свою сторону. Но самое интересное — я не удивлена. Это ничуть не тронуло мое сознание. Чувства, но не сознание. Листок все ещё дрожит в моей руке, пока вы открываете дверь и проходите в свой кабинет. Мое лицо тут же заставляет вас забеспокоится. Я никогда не умела скрывать эмоций. Листок, что был у меня в руке, я кладу на стол. Я не глупа, не настолько. Знаю, что вы его заметили, знаю, что стоит мне уйти, как вы тут же примитесь за выяснением того, что я узнала и как я это узнала. Но это меня не волнует. Меня волнует лишь то, сколько ещё я смогу выдержать. Успею ли осуществить то, что задумала. Или умру до того, как подумаю бежать. Я натягиваю скромную улыбку. Настолько, что даже вы поймёте, что достойны лишь ее. — Я приготовила кофе, — более ничего не срывается с моих уст. Стою. Намертво. Словно проклятая жду вашего слова. Тишина. Вы сразу поняли, что за документ я держала в руках. И мои слёзы говорят красноречивее любого договора. — В этот раз получилось довольно кисло, — говорите вы. К чему этот бессмысленный комментарий. Вы прекрасно знаете, отчем я сейчас думаю. — Что ж, видимо нет у меня таланта, — говорю я, развернувшись к выходу. Паника торопит меня покинуть комнату. Но ваш ответ заставляет меня остановиться. — Ты же понимаешь, что друзья — это субъективная категория людей. — И вы решили обозначить ее за меня? — зачем я поддаюсь вам? Быть может потому, что в вашей игре это единственный ход, что у меня есть? — Ты сама все давно уже обозначила. Я лишь задокументировал твои мысли, — вы близко, но я сейчас далеко, где-то за горизонтом вашего мышления. — Вы знали, что это причинит мне боль. — Именно поэтому ты не должна была увидеть это, — вырывать у меня бумагу не имеет смысла. Я сама отдаю не вам. Что бы сделала, будь у меня хоть шанс на то, чтоб помешать вам. Мы же знакомы не первый день. И, к сожалению, не последний. — Я вам доверилась. Все было в ваших руках, — я покидаю кабинет, пока вы обдумываете мое предложение. — Не все! Что? — Далеко не все в моих руках. И ты сама знаешь, чего у меня нет. А ещё я знаю, что этого у вас никогда не будет. Потому что вы сжигаете все, что получаете силой и властью. Мне вас жаль. Вы самый бедный человек, которого я знаю! — я проношусь мимо вас, словно песчинка в огромной пустыне. И вы не пытаетесь меня остановить. Не только я уяснила новые правила жизни. И вы наконец поняли. Угроз у вас больше не осталось. Насилие над верой совершенно. Осталось лишь надругаться над надеждой. Но вам не придётся стараться. Ее я похороню сама.