Империя ангелов

      Я задыхаюсь.       Ваш запах всегда казался мне головокружительным. Стоило мне почувствовать его, как мурашки накрывали меня. Минута рядом с вами сводила меня с ума. Я успела даже привыкнуть к вашему запаху. Он смешался с кислородом, и мне казалось, что я не смогу без него дышать. Но теперь я чувствую, что задыхаюсь.       Я лежу на кровати. А вы обнимаете меня сзади так, будто боитесь, что я убегу.       Жизненная необходимость, не так ли?       От того, как ваши руки прижали мое тело, ваш запах почти утопил меня. Прийти в себя от увиденного я не могу до сих пор. Вы продаёте человеческие жизни. Как вещь. Как барахло на рынке.       Я видела список лишь краем глаза. И увидела лишь пару знакомых имён. Но сейчас в моей голове лишь одно имя. Ее имя. Той, для кого в моем сердце отведено особое место. Была ли она в вашем списке?       Ахахахаххахах…       Хааххххаха…       Эгоистично. Не так ли? Меня выворачивает от себя. Я знаю как минимум одного человека, чья жизнь была продана, как дешевая тряпка. В голове мелькают картинки. Как над ней издеваются. Как насилуют. Как она плачет и трясётся от страха, пока очередной сутенер бьет ее.       Послезавтра вы уезжаете на встречу. Не помню с кем, хотя стоило бы знать. Узнала бы, как быстро вы вернётесь. Пока вас не будет, я выбегу. В то отверстие за шкафом. Я даже не задумывалась над тем, как быстро вы меня найдёте или как поступите после, вы ничего уже мне не сделаете. Вам остаётся все меньше вариантов.       Бессонная ночь в ваших объятиях проходит долго. Но не только я страдала сегодня бессонницей. Вы не уснули. Разве вы можете заснуть, пока не сплю я? Разве вы вообще можете с кем-то заснуть? Ваша паранойя будет мучить вас всю ночь, пока вы не выдохните от усталости. Туше.       Очнулась я от холода. Вас не было в кровати. Из-за этого я замёрзла в два счета. В комнату заходит горничная. Я закрываю глаза, чтобы притвориться спящей. Не хочу сейчас ничего. Но видимо распознать просунувшихся девушек в пастели своего хозяйках — особый талант ваших горничных. — Мисс, доброе утро! — сказала она, тихо поклонившись. — Я наберу вам ванну, вы сможете принять ее после завтрака.       Прикидываться спящей и правда плохая идея. Я открываю глаза. Поднос с завтраком стоит на столе возле зеркала. Я долго смотрю на тарелку с запеканкой, залитой черничным вареньем. В голове глухой шум. Будто рой пчёл проносимся в голове. Затем накидываю халат, что валялся на кресле, беру поднос и спускаюсь в столовую. Что не говори, а горничная, что убирается в моей комнате знает, что мне больше нравится есть в столовой. Хоть и большой для одной меня, но более привычной для приема пищи. Ваша, видимо, горничная, отличается сообразительностью, но не по отношению ко мне. Кусок в горло не лезет. Но если вам расскажут, что я не завтракала, вы поймёте, что я до сих пор подавлена. А этого вам знать не обязательно. Я кладу ложку в рот. Меня сейчас стошнит. Но я проглатываю большой кусок, который не нашла в себе силы приживать. Такими темпами я не замечаю, как последний кусок пропадает с тарелки, но, признаться честно, мне казалось, что она не закончится никогда.       Ванная наполнилась тёплым паром. Ваша старательная горничная что-то намешала в воде, запах чего-то очень резкого. Моя же всегда использует более мягкий запах. От которого не кружится голова после пяти минут в ванной. Вода расслабляет. Ненадолго. Нужно хорошо продумать, что я буду делать дальше, но в голову ничего не лезет. Словно какая-то чуть в глубине меня пытается вразумить глупую наивную девочку, что жаждешь вырваться отсюда. Я стала сама себе врагом. Хороший конец был бы. Но это далеко не конец. — Мисс, если будете долго сидеть в ванной, ваша кожа сморщится от перенасыщения маслами, — говорит горничная, которую я даже не слушаю.       Думаю, мне пора вернуться к танцам. Ничего так не расслабляет как хорошая тренировка.       Я влетела в зал. Все в этой комнате до боли раздражает меня. Меня окружают лишь огромные зеркала. Но будто бы чужие глаза прожигают их. Черный озлобленный взгляд. Чужие фиалковые глаза блестели черной злобой. Это яростный взгляд испепеляет пространство. Воздух вокруг будто испарился. Как можно быть таким жестоким. Есть ли предел этой буйной ярости или ваша ненасытность бездонна. Эта комната, этот паркет, запах — все заставляет меня чувствовать ненависть! Вы ненавистны мне. Я презираю вас! — Ненавижу, ненавижу, ненавижу… — Звон, и осколки осыпались на пол. Я бью и бью, прыгая по залу до тех пор, пока не осталось ни одного отражающего покрытия. Я смотрю на свои руки, украшенные мелкими осколками. Кровь залила пол. Блестящие частички зеркала плавали в лужах. Я остановилась. Оглядевшись, я увидела лишь голые стены, на которых остались маленькие осколки. Я взглянула на себя. Боже, какое чудовище! Глаза истинного монстра, напуганные и озлобленные.       Я чудовище. И вы сделали меня такой. Еще никому я не желала смерти. Вы первый, кто заставил меня это почувствовать. Я желаю, чтобы вас охватило пламя. Чтобы оно забрало и меня.       Бра, украшающие стены падают на пол. Перила и перекладины рушатся на пол. От былой роскоши не осталось ничего. Лишь мусор и осколки моей человечности. Мне стало легче. Весь гнев улетучился в мгновение. Хорошая тренировка. Вполне продуктивная. Я возвращаюсь к себе. Надо привести себя в порядок. В зале я забываю о времени, а тревожить меня, пока я там, никто не хотел. Ого, самое время для чая.

***

      Мой отец был суровым. Он редко улыбался. Редко проводил со мной время и презирал проявление эмоций. Теперь я понимаю, что он был по-своему мудр. Суровость была ему к лицу. Его всегда окружали люди. Сильные, богатые, успешные, опасные. Будучи ребёнком, я мало что понимал, когда отец вёл дела. Он всегда был спокоен, безмятежно, какой бы тяжкой не была ситуация. Мне казалось, что проблемы начали появляться только при моем управлении. Но теперь я понимаю, что спокойствие — это самый правильный вариант решения проблемы. Собрания всегда проходили напряжённо, каждый первый считал своим долгом упомянуть, что организация находится на грани. Но отец не перебивал. Он молча выслушивал важного подчинённого, а в конце говорила лишь одну фразу: кому нужно умереть, чтобы проблема решилась, или кому нужно отсосать, чтобы проблема перестала быть нашей. Решение конфликтов он всегда поручал доверенным лицам. Все в организации знали, что если отец решит урегулировать конфликт сам, то завтра город украсит гора трупов. Ласковым его воспитание назвать нельзя.       Приобщать меня к делу он начал, когда я достиг осознания того, чем мы занимаемся. Понимать, что твой отец главный — это одно, но понимать, что для того, чтобы он оставался главным, многим людям нужно умереть — совершенно другое. Его методы были своеобразными. Однажды он сказал мне забрать чемодан с документами и передать его нужным людям, но то, что в этом чемодане был меченый амфетамин он не упомянул. Копы повязали меня почти сразу, их не стал смущать мой возраст. Я стер кулаки в кровь, пытаясь от них скрыться. Я прятался два дня, скитаясь по разрушенным окраинам города и замызганным подворотням. Вернулся я домой сильно измотанным, но отец на меня даже не взглянул. Какого черта чемодан оказался у нас, а не у нужных людей — он поинтересовался сразу. То, что копы были подкуплены отцом, а чемодан никто по сути и не ждал — меня волновать не должно было. Своеобразный урок: всегда проверяй, с чем имеешь дело. Муцуки прибежала зализывать мои раны, а Сайко — просить сделать ей хвостики. Пока меня не было, ухаживать за ее волосами было некому. Волосатое чудо бегало по коридорам и пугало горничных, пока я не уложил ее непослушные пряди. На самом деле ее непоседливый взгляд ее синих глаз немного меня успокоил. Я долго переваривал произошедшее, но отец после того дня не упоминал об этом случае ни разу. Он счёл, что выводы я сделал, а наказание долгими размышлениями пройдёт эффективнее, чем предполагалось.       В 14 он привёл меня в один из борделей, который находился под нашим покровительством. Место, пропахшее алкоголем и четким запахом секса мне не понравилось. Он сказал, что для любой работы есть люди. Мне было не столько страшно, сколько неприятно. Он запер меня в самой большой комнате и подослал каких-то шлюх. Не слишком вульгарных, но очень опытных. Их не удивил мой юный возраст, ведь их профессия научила ничему не удивляться, но своё умиление они не скрывали. Одна из них чувствовала себя некомфортно, соблазняя несовершеннолетнего мальчишку. До сих пор помню ее темный взгляд сочувствия. Сочувствие от шлюхи — не то, что хочешь получить на день рождения. Делали они свою работу виртуозно, но почему-то шлюхой чувствовал себя я. Они делали приятные вещи, но кто сказал, что я хотел это почувствовать. Меня выпустили, когда последняя девочка уснула от бессилия. Больше было похоже на то, что меня заперли в комнате с убийцами, и между нами разразилась яростная битва.       В 15 отец дал мне пистолет, чтобы я убил человека. Один из Капореджиме моего отца его предал. Не то чтобы у него был выбор. Уж очень он любил жену и детей, которых по несчастливой случайности похитили конкуренты. Он знал, на что шёл, когда пуля пробила его легкие. Я выстрелил не колеблясь. Не то чтобы и у меня был выбор. Но его жена все же выжила. Она уехала из страны и перебралась в Италию поближе к берегу, чтобы дети росли в безопасности. Мужа она не похоронила. Предателей, какими бы благими не были их намерения, целыми не оставляют. Отцу я никогда не перечил. Он знал, что мне не сильно нравится делать то, что он говорит, но я не жаловался. Все знали, что бывает, когда отца разочаровывают. Я об этом узнал в 11.       Учителя, нанятые отцом были профессионалами: один другого хуже. Но помимо наемников и убийц среди них была и молоденькая учительница. Камиширо-сенсей. Она преподавала литературу. Как хрупкая учительница оказалась в преподавателях у сына босса Аогири — мне непонятно до сих пор. Я знал лишь то, что они были знакомы. Что связывало девушку с милой улыбкой и светящимися глазами — абсурдно даже задумываться. Отец никогда не мыслил узко. Он понимал, что помимо знаний о том, куда лучше воткнуть нож, чтоб боль прожигала тело, нужно приобщаться к прекрасному. Сначала это были сказки для детей. Сенсей приходила перед сном, чтобы прочитать очередную историю. Потом мы стали обсуждать прочитанное. А потом я так увлёкся литературой, что упустил момент, когда отец перестал быть мной доволен. Я любил прятаться в библиотеке и читать старые книги, пылящиеся на полках долгие годы. Сильнее всего меня тогда злило то, что я зачастую слишком уставал, чтобы прочитать хотя бы ещё страничку. Тогда я стал пить кофе, но все равно мгновенно засыпал. Горничная бегала пр всему поместью, чтоб найти меня. Ведь если наследника не будет утром в кровати, у неё будут проблемы. Никто и подумать не мог, где я мог прятаться, а уж тем более боялись вообразить, что меня могли похитить. Только Камиширо-сенсей спасала горничную от сердечных приступов. Она быстро находила меня спящего на вечно пустующей нижней полке книжного шкафа. По-началу она просто относила меня в кровать, но потом я сам незаметно добегал до комнаты. Ей было спокойно видеть меня спящего. Но такие дни не продолжались долго. И отец понял, что начал меня терять. Он не сказал ни слова. В один прекрасный день Камиширо-сенсей не пришла. И на следующий тоже. Лишь грозный взгляд отца говорил о том, что не я больше не увижу. Спустя неделю из дальней комнаты на первом этаже вынесли тело. Отец запер ее там на неделю. Я никогда не видел его в окружении девушек или хотя б намёк на желание кого-то отыметь. Но в тот день, когда он зашёл за дверь, по всему дому были слышны крики изнасилованной учительницы. Отец никому не разрешал к ней притрагиваться, помогать или, наоборот, ещё раз присунуть. Он ее не любил, но уважал. Сложно говорить об уважении к тому, кого насилуешь, но теперь, моя Куколка, я могу понять отца. Он действительно ее уважал. Особенно когда она не сдохла после двух дней насильственных пыток. Уверен, это вызвало восхищение. Держалась она и вправду долго. Но никто не выдержит ежедневные избиения и сексуальное насилие в таких объемах. Тогда я понял, чем больше я что-то люблю, тем больнее мне будет это терять. Мягкий голос сенсея снился мне в кошмарах, он сладким мёдом раздавался по ушам, переходя в истерический крик, проклинающий все сущее. Я просыпался в судорогах. Я боялся ложиться спать, но каждый раз старался заснуть быстрее. Ведь больше всего я боялся не ее криков, а того, что забуду ее голос. И я его забыл. Только истерический крик, словно не ее голосом, отдавался в моих воспоминаниях. Пока этот голос не стал таким твёрдым и тягучим, что я и не заметил, как стал видеть отца.       В итоге в 19 я убил его. Один выстрел. Пробито левое легкое. Сломано два ребра. Пуля прошла навылет. Я не ненавидел его. И сейчас не ненавижу. Но пулю выпустил именно. Он и тогда не сказал ни слова. Он молча стоял напротив, пока с его груди не вылилось слишком много крови. Я не видел ничего. Ни страдания, ни горечи, ни разбитого сердца. Он словно говорил, что если это и был экзамен, то я вполне его сдал. Хотя потом я понял, что провалился полностью. Провалился в бездну отчаяния и безнадеги. Убеждать других, что теперь они подчиняются убийце предыдущего главы, было тяжело. Кто-то даже спрашивать не стал, что случилось в той комнате, что стала запертой с того дня. Куки и до этого не задавал вопросов. Его проницательность все давно уже расставила по местам. Но старые упрямые главари были против. Подчиняться сопляку, которого сами недавно гоняли, чтоб научить хоть чему-то, было для них худшей пыткой. Не знаю, правильно ли я поступил, что поставил вместо опытных и хитрых стариков, лежащих теперь на дне морском, молодых и неопытных руководителей. И жалел я об этом не раз. Но и они со временем выросли, превратившись хоть не в таких уж и старых, но хитрых мафиози с толстыми кошельками. Деньги соблазняют лучше любой шлюхи. Но ещё больше чем деньги, их соблазняет страх. Страх отправляться вслед за их предшественниками. Хочешь жить — заслужи. Хочешь заслужить жизнь — поставь ее на кон и проиграй. Тогда то и появляется вкус жизни. Тогда то и пропадает спесь высокомерия и вседозволенности. Этому научил меня мой отец.       Я всегда понимал, что ты, моя Куколка, не выдержишь отцовских методов. Будь он жив, позволил бы тебя взять, а потом пристрелил бы. Нет привязанности — нет слабости. В этом и заключаются методы моего отца. Но другие методы мне неизвестны. Ты каждый раз наступаешь на одни и те же грабли. Раны от них кровоточат, но ты продолжаешь идти вперед, ступая вглубь слишком разросшегося хаоса. Он поглощает тебя. Мой хаос уже тебя поглотил. Чувствовать твой запах, дрожь, мурашки, пробирающие по твоему телу, твоё сердцебиение, твоё тёплое дыхание — это жизненная необходимость. Это лекарство и яд. Тебе не понравится, но у тебя нет выбора. У слабых людей нет выбора. У слабых людей и у тебя.       Встреча с министром внутренних дел проходит скучно. Мы редко встречаемся с политиками, особенно если они так близки с законом. Хотя его близость к закону сопоставима с близостью Солнца к Земле. Имитация бурной деятельности свойственна многим. Но министр действительно ведет бурную деятельность против Аогири, прикрывая Клоунов. Поэтому необходимо помочь ему увидеть, что смена приоритетов куда важнее в современном мире становится обычным явлением. Клоун хитрый, то что он имеет свои рычаги давления было известно с самого начала. Он платит министру за то, что тот закрывает глаза на его махинации. Было бы проще, если дело было только в деньгах. Принцип аукциона — побеждает тот, кто предложит большую цену. Но Фуруту такие гарантии не устроили. У него есть компромат, который держит министра за яйца. Посещать бордели, которые находятся под протекцией Клоунов, было далеко не лучшей идеей. Все клиенты борделя получают маску клоунов, чтоб никто не знал личности посетителей. Удобно. Маски присылаются на указанный адрес. Личный, рабочий, адрес жены или любовницы — неважно. Вот и министр указал левый адрес, чтоб провести вечер в приятной компании. Только компания была не женская. И предпочтения у министра редко можно найти даже на порносайтах. Мальчики из борделей Клоуна редко выходят с серьезными травмами, но в таких случая думать о здоровье своих работников не приходится. Но соц, пакет подразумевает пару дней выходных после посещения министра. Не нужно было называть свое имя, чтобы администратор догадался, кто их частый гость. Должность подразумевает узнавать клиентов со спины, по жестам, по манере речи или голосу. Таких клиентов как министр достаточно в их базе данных. Казалось бы, даже в случае утечки видео его развлечений, лица там видно не будет. Можно не бояться общественного порицания, а в случае чего обвинить оппозицию в очернении образа министра. Вот только помимо записи сцены секса, есть запись получения министром маски, которая мелькает в видео. Фурута прикрепил мини камеры на маски. Качество не очень, сказывается размер и функционал, но лицо и голос получателя записаны достаточно четко. Нельзя недооценивать Клоунов. Министр знает, что его ждет в случае предательства. Но быть на поводке у конченого психа никому не нравится. Поэтому он нанял хакера, который мог бы взломать систему записей в том борделе и стереть запись получения маски. Хакер заверил, что все подчистил, а компрометирующее видео заменил каким-то роликом с котом, который носится по комнате. Дальнейшая судьба отношений власти и нелегальных организаций зависит от сегодняшнего разговора. Министр выбрал место, которое могло бы гарантировать его безопасность. Даже если нас заметят, встреча бизнесмена и политика не должна вызвать вопросов.       Дверь в самый высокий ресторан Японии открывается, и мы заходим внутрь. На такие встречи нет смысла брать с собой большую толпу, поэтому помимо пяти охранников меня сопровождает Куки. Стол, спрятанный от основного зала в отдельной комнате был набит разными блюдами. Видимо министр решил прийти пораньше. Возле двери стоит охрана и секретарь. Куки бросает нервный взгляд на официанта, который мигом исчезает из помещения. — С вашего позволения я не стал дожидаться вашего прихода, насколько я помню, вы не большой любитель есть в ресторанах, — говорит господин министр, отрываясь от тарелки с кальмарами в белом вине. — Хотя я рекомендую вам попробовать карпаччо из лимана, оно здесь просто восхитительно. — Вы правы, господин министр, я не настроен на перекус. Но вот выпить с вами я бы не отказался, — на самом деле пить с ним мне хочется еще меньше чем есть, но растягивать диалог смысла нет. — К чему тогда было прогонять официанта, господин Куки? Момочи-сан, попросите официанта принести белое сухое, — обращается он к своему секретарю. Куки молча присаживается справа от меня, пропуская мимо ушей претензию министра. — Я не большой любитель вина, предпочитаю покрепче, но день ведь еще не закончился. — Не думал, что вам это может мешать, — отвечает ему Куки. — Господин министр, мы оба понимаем, что мне нужно. А также мы знаем, что можем договориться без препирательств, — говорю я, пристально смотря ему в глаза, похожие на маленькие черные угольки, которые еще не погасли.       Дверь открывается, и заходит официант с бутылкой дорогого белого вина. Наступившую тишину прерывает звук вылетающей пробки. Официант аккуратно наливает вино в бокалы поровну в каждый, оставляет бутылку на столе и спешно покидает нас. — Все то вы, господин Канеки, торопитесь с делами, кому как не вам понимать, что с такими вещами… — Именно, господин министр, поэтому я и не хочу впустую тратить время. Я хочу, чтобы мы мирно существовали друг с другом, не мешая делать свою работу. Назовите цену, — дослушивать медленную речь министра не хочется, он явно ощущает себя центром притяжение этого разговора. Мы не уйдем без желаемого, ему же нет смысла спешить с тем, что он может дать. — Идти против господина Фуруты чревато последствиями, его наклонности весьма жестоки. Что помешает ему разобраться со мной за то, что я помогаю вам, — его уверенна фраза заставила меня понять, что он уже решил, что будет сотрудничать с нами, он использует слова неправильно, вот почему такие любители поболтать проигрывают. — Вы уже спасли себя от любой возможности шантажа, насколько мне известно, порносайты потеряли редкий контент, — его лицо на миг окаменело, тяжелый взгляд опускается на меня. — Заячьи ушки? Как мило, — министр явно не ожидал такой фразы от Куки, который, в свою очередь, не стеснялся глумиться над ним. — Клоун не гнушается демонстрировать всем то, что над чем смеется сам, — министр явно не настроен веселиться, он не ожидал, что Фурута будет бессовестно демонстрировать увлечения своих клиентов и партнеров. — Мне нет дела до того, что он вам показывал, — министр не врет, но его явно злит смена атмосферы за столом. Тот паренек в заячьих ушкам, которого министр так чувственно хлестал на видео, явно больше не ощутит на себе следы возбуждения министра. — Отдайте мне любой актив из вашего пакета, и тогда будет проще отмывать деньги, которые вы будете мне ежемесячно перечислять. Хочу сумму в восемь раза выше того, что платил мне этот паршивец. Только после передачи актива мы поговорим. — Мы можем передать вам торговый центр в Йокогаме, но ждать, пока вы успокойтесь, мы не будем, — министру не нравится, что ему перечат, но он и не ждал, что мы слепо примем его условия. — Юристы составят договор за три дня, и направим его вам по почте или на личной встрече, как вам будет удобно, но восьмикратная сумма это слишком, — утверждает Куки. Сумма вполне реальная, это понятно, но наглеть министру никто не позволит. — Мы остановимся на пятикратном увеличении, в конце концов, министр, мы понимаем, что вам придется усиливать охрану, но и вы поймите нас, мы не революционеры, и свергать полезных людей не будем, но как только факт вашей полезности будет оспорен, вы можете лишиться должности и даже тех средств, что можете получить, — он смотрит без единой эмоции, словно совсем не волнуется о тех угрозах, что сыпятся ему, заливается тихим смехом и продолжает терзать кальмаров в своей тарелке. — Ваш отец не был сторонником правительства и не стремился налаживать связи с ним, но когда вы связались со мной, я подумал, что вы именно тот, кто привык к стабильности. Но сейчас я вижу, что вы копия своего отца. Буду ждать вашего секретаря вечером через три дня. Учтите, господин Канеки, я как и вы не являюсь сторонником революций. Не провоцируйте и вы. Надеюсь, мы с вами будем в более доверительных отношениях, — ну конечно, министр и знать не знает о том, что одна из его шавок слезла с поводка и решила творить правосудие. Отец перекрыл зад своего взбалмошного сынка, перед этим хорошенько всыпав за своеволие. Однако министру и дела бы не было до такой мелочи, но Куроива держится за честь и репутацию, а господин министр знает, за что и как сильно следователь держится. Это было бы хорошим шансом приглушить громкий голос справедливости Куроивы, который, несмотря на осуждение поступка сына, сам прекрасно понимает его мотивы. Была б его воля, он давно бы посадил всех, кто нарушает закон и не боится за это отвечать. Таких как я, например. — Отлично, с вашего позволения, — я поднимаюсь с места, Куки кланяется министра, и мы покидаем заведение.       Когда мы добираемся до особняка, новый дворецкий сообщает о том, что танцевальный зал моей Куколки полностью разрушен. Меня удивило такое развитие событий, и когда я узнал, что все это натворила ты, маленькая проказница, я не стал искать причину. Все было предельно очевидно. У тебя есть причина злиться, продиктованная моралью той жизни, которую ты покинула. На удивление я нахожу тебя в разрушенной комнате. Ты сидишь на полу, а вокруг тебя лежат осколки от сервиза и разлитый чай. Ты же могла пораниться, милая. Я подхожу к тебе ближе и рассматриваю твои ладони. Царапин нет. Обошлось без травм. Твою идиллию ведь впервые так нагло нарушают. Ведь я запретил кому-либо наблюдать за тобой, пока ты в своей безопасной зоне. Я понимаю тебя за подбородок, чтобы взглянуть в твои мутные глаза. Но на удивление встречаюсь с ясным взглядом полным боли и слез. Привычная картина. Но как бы я хотел видеть то выражение, что было на твоем лице, пока ты читала книгу в кабинете. Ты была невозмутима и спокойна. Так, словно ты никогда не испытывала страха и волнения передо мной. Верни мне ту себя, прошу. Ты мнешься, бегаешь взглядом, но дышишь ровно. Ты реагируешь довольно умеренно. Видимо успела повзрослеть. Я отпускаю твое лицо в надежде, что ты не будешь поступать необдуманно. Но ты рушишь мою надежду, причем так жестоко и самозабвенно. — Прошу, займитесь со мной… этим, — твоя просьба вгоняет меня в ступор. Я перебираю возможные значения слова «этим», понимая, вернее надеясь, что ты имеешь ввиду именно то, чего я хочу от тебя. Что же толкнуло тебя на этот опрометчивый шаг? Отчаяние? Боль? Желание сдаться? Я поворачиваюсь к тебе, пытаясь понять твои намерения. Но твой взгляд не меняется. Ты так отчаянно молишь меня, что мне кажется, что мы поменялись ролями. — Знай цену словам, девочка! — произношу я тихо. Вкрадчиво. Боясь развеять эту желанную иллюзию. — Так долго ждали, но теперь даже такую просьбу не выполните? Или хотите заставить меня унижаться? — я успел забыть, что у моей Куколки есть зубки. — Твои желания для меня превыше всего. Но то, что ты просишь, ты этого не хочешь. Ты боишься. Настолько, что даже глаза поднять не можешь, — только после моих слов ты вгрызаешься в меня взглядом. Взглядом взрослой девочки. Девочки, что устала ждать, когда ее разденут и возьмут. Что устала бояться и вздрагивать от каждого шороха. Что устала испытывать свои пределы. Сдалась. Ты сдалась. Чего я и добивался. Так ведь проще мне и тебе. Знайся мне, и ты будешь в безопасности и комфорте. Просто сдайся. — Боюсь, вы правы. Отчаянно боюсь. Поэтому, прошу, возьмите меня. Либо отпустите. Если не хотите заниматься таким со мной, то перестаньте мучать. Я устала, — ты еще успеешь пожалеть отсылах словах. Но я тебя предупреждал. И я же давал возможность. — Вечером я приду к тебе в комнату, чтобы заняться с тобой сексом. Подготовиться к тому моменту. Прими душ. Горничные сделают все необходимое. И знай, отступить у тебя возможности больше нет.

***

      И снова луна. И снова холод. Наверно, надежда — это жестокое чувство. Я претерпела многое. Но по мне гуляет холод. Я давно уже задохнулась. На моем теле не зажила ни одна ссадина. И, кажется, они снова кровоточат. Мне не холодно, я уже ничего не чувствую. Размеренный стук в дверь. Она открывается и в комнату заходит горничная, держа в руках поднос. Она ставит его на стол, тихонько кланяется, словно говоря, «так должно было случиться», и уходит. Уходит, захлопнув дверь.       Я оборачиваюсь. На подносе лежит кружевное подобие одежды и до боли знакомы шприц. У вас нет фантазии.       Я открываю окно и сажусь на подоконник. Снова сбегать в себя будет глупо. Для чего я это делаю? Наверно, пытаюсь снова задышать. Тяжело, однако ж.       Вы заходите в комнату, и сразу затих ветер, словно в испуге. Дверь за вами захлопывается, как и клетка, в которой я обречена провести эту вечность. Медленно подходите ближе ко мне. Наши взгляды встречаются. Ваш скептично оглядывает меня, словно ожидая, что я сломаюсь. Ждать вам недолго, уверяю. — Подними руки вверх, — вы стягиваете с меня единственную защиту. Кожа сразу покрылась мурашками. Я мёрзну. Раздается щелчок, и лямки бюстгальтера скатываются с моих плеч. Как неловко. Я прикрываюсь. Но не от холода. — Убери руки.       Я буквально млею. Вы набрасываете на меня то подобие одежды, что принесла ранее горничная. Сорочка обволакивает мои плечи. Когда она меня прикрывает, значит, что не надолго. А я даже не знаю, как мне реагировать. Могу ли я? Вы кладете меня на кровать. Но когда в вашей руке начинает мелькать блестящая игла, я лишь опускаю взгляд. — Я не хочу снова колоть тебе тадалафил. Поэтому, прошу, хотя бы не сопротивляйся. — Вколите… — я не замечаю, как произношу это. Впервые я не слежу за своими мыслями, — Прошу, я не смогу перебороть себя… — Ты себя не знаешь, моя сильная девочка, — а вы, вы знаете меня? Вы надавливаете на шприц, и жидкость полностью медленно вытекает из иглы, вытекает вместе с надеждой пережить этот момент в тумане. — Вы стали предсказуемым, — вы усмехаетесь. — Я хочу, чтобы ты чувствовала каждое мое движение в тебе. Собственным телом. Возбуждение от наркотиков не даст тебе насладиться своим первым сексом. Хочу, чтобы запомнила каждое ощущение. — Мне будет больно? — Поначалу. — Вам доставляет удовольствие причинять мне боль? — Да. — Вы наслаждаетесь моей болью? — Нет. — Вы не отпустите меня. — Никогда.       Я едва могу соображать от нахлынувших чувств. Я шумно вдохнула в себя воздух, готовя себя к предстоящей пытке. Но вы нежно, словно змей, окольцовывающий свою жертву, обхватываете мою талию и жадно припадаете к моим губам, заглушая очередной протест. Я чувствую каждый ваш палец, скользящий по моему телу. Обжигает. Ваш поцелуй. Он отличается от того, что был в прошлый раз. Тогда вы давали мне свободу действий. Сейчас вы сами являетесь и кукловодом и марионеткой. Делаете все, чтобы стало приятно вам. И все, что бы было невероятно возбуждающе мне. Находясь в ваших крепких объятьях, чувствую, как ваш язык исследует глубины моего рта. Внизу живота заныло от нестерпимого испуга, я жалобно пискнула. Все же страх парализует. Вообще тело весьма красноречиво. Впервые я понимаю, о чем вы говорите. Этот физический диалог выражает нашу с вами сущность. Теперь я много могу сказать. Вы очень опытный в этом плане, ну… с девушками. Очень аккуратны. Знаете, где приласкать, чтобы доставить удовольствие, где надавить, чтобы причинить боль. Вы всегда участвуете в процессе. Вы очень нетерпеливы, но сдерживаете себя. Вы не ждёте, когда партнёр настроится. Вы задаёте этот настрой. Вы отстраняетесь от меня. Боже, я, наверно, вся красная. Вы смотрите. Прошу, не прерываете наш диалог. Вы забираетесь рукой под сорочку. Но не для того, чтобы пригладить меня. Чтобы снять ее. До этого вы никогда не смотрели на меня. По крайней мере, я не видела, как вы смотрите на то, что ещё никто не видел. Но сейчас это взгляд зверя. И я чувствую, как вы взглядом откусываете кусок моей плоти. Моя кровь очень сладкая на ваш вкус. Я сжимаюсь от вашего взгляда. — Нет, не нужно меня стесняться, — вкрадчиво говорите вы, — ты прекрасна, настолько, насколько ты себя чувствуешь! — я ещё больше смутилась. — Вы как всегда бесчестны! — мой крик должен был быть сигналом моей храбрости. Но прозвучал, как мольба о помощи. Я протягиваю руки к вам, чтобы расстегнуть рубашку. Может, это замедлит процесс. Но вы и так не торопитесь. Пуговица за пуговицей. Я и не замечаю, как пуговицы закончились. Раньше они казались мне бесконечными. Я стягиваю с вас рубашку. О, Боже. Сколько шрамов! Какова же история вашего тела? Вы снова опускаетесь ко мне. Я чувствую напряжение внизу. Ого… ах… твёрдо… Сердце стучит бешено. Тепло. Я протягиваю трясущиеся руки и чувствую твердость ваших мышц. Они словно из камня. Раскалённое железо.       Вы берете мою ладошку и нежно целуете внутреннюю сторону, затем кусаете пальчики, словно проверяя мою выдержку. Моя грудь начала резко подниматься и опускаться от тяжёлого дыхания, и я чуть не застонала вслух. Ваши губы гладкие и мягкие, но я не могу пошевелить рукой. Казалось, любое движение, и вы незамедлительно сломаете мне руку. Таким взглядом вы смотрите на меня.       А я смотрю на вас.       Вы приползаете к моим губам. Но ненадолго. Спускаетесь ниже. О, Боже. Мгновение, и я чувствую боль. В области шеи. Вы укусили меня. Вы чередуете укусы с поцелуями. Кусаете и зализываете. Больно. Мои плечи. Они обхвачены вашими руками. Вы так сдавливаете их, что я не могу дышать. Спускаетесь к ключице. Пальцами пробираетесь к моей спине, надавливая на позвоночник. Я продираюсь, и мои ключицы ярко выделяются на фоне лунного света. Вы кусаете и их. Спускаетесь ниже. И я уже не могу описать, что вы делаете. Прикусываете мои нежные сосочки. Момент. И холодок. Ваше дыхание охлаждает влажные от ваших укусов соски. Как же стыдно.       Ах… больно… Ваши руки. Скользят вокруг. Там мало чего можно потрогать, но для вас этого достаточно. Вы делаете такие вещи, которые я даже произнести не могу. Как же стыдно.       Не так я представляла себе этот момент. Честно, я мало о нем думала. Но хотелось бы, чтобы это сделал со мной любимый человек. Нежно и трепетно. Но вы ненасытны. Иначе вы не можете.       Вы приподнимаетесь. На миг я испугалась. Чего же ещё вы удумали? Я продолжаю лежать и сжиматься от вашего взгляда. Вы руками проводите там, где целовали меня минуту назад. Любуетесь теми отметинами и синяками, которыми усыпали каждый миллиметр. Я застыла. Смотрю вам в глаза. Вы спускаетесь руками к животу. Нежно водите пальцами. Вы тихонько надавливаете мне на животик и обхватываете правую ногу, поднимая ее и отодвигая в сторону. Я прогибаюсь ещё сильнее. Пытаясь вжаться в матрас.       Там же… ах…       Как неловко.       Ваш взгляд полон высокомерия и жажды.       Вы стягивает мои трусики. Я зажмуриваю глаза. Не могу на это смотреть.       Слышу ваш смешок. — У тебя нет иного выбора как довериться мне.       И снова вы кусаетесь. Мой пупочек, пытаясь полностью его заглотить. А дальше… Я чувствую ваш язык у меня между ног. Влажно, очень влажно. Разве вам самому не противно от того, что вы делаете?       Вы кусаете мою бусинку. И я замираю. Одно лишнее движение, и вы причините мне боль. Вы стараетесь делать это осторожно. Ибо я уже на грани. Дышу чаще. Незаметно живот начало сводить. Это же чувство было в тот раз. Когда я сама… руками… там, где ваш язык…       Это ощущение сродни действию наркотика. Я расслабляюсь. Невольно. Не замечаю, как долго вы движетесь там. Вечность или более.       Что-то потекло. Между ног. Вы отстраняетесь. Моей рукой проводите там, где сейчас очень влажно. Откуда там эта влага? — Оближи! — говорите мне. Поколебавшись, я осторожно облизала пальчик. Совсем немного. Но вы проталкиваете мою руку, чтобы я полностью прочувствовала то, что чувствовали вы. — Это твой вкус, Куколка. Самый настоящий. Вкус твоего желания.       Вы снова целуете меня, и я ощущаю это вкус на вашем языке. — Расслабься. Если хочешь, чтобы все прошло менее болезненно. Боли не избежать. И я не хочу тебе ее причинять. Но эта боль будет самой приятной.       Я постаралась сделать так, как вы просили, и от ощущения ваших поцелуев на шее возвращается то самое возбуждение, что я испытывала ранее, а страх понемногу начал отступать, уступая место страсти. Нежными поцелуями вы проделываете дорожку до одной груди и немного прикусываете сосок, который сразу превратился в бусинку от новой волны возбуждения. Не мешкая, раздвигаете мне колени, и я не замечаю, как позволяю вам оказаться полностью между моих ног. Вы почувствовали, как я опять напряглась под вами, и поспешно спускаетесь ниже, проделывая узорчатые дорожки на её животике, словно художник, рисующий невидимую картину своим языком. Я надеюсь, что от ваших движений я получу разрядку. Без постороннего вмешательства. Но я не учла одного. Вы тоже хотите разрядки. Вы наклоняетесь ко мне и пристально впиваетесь взглядом. — Ты не кончишь, пока я не буду в тебе! — Ах… — Это последний раз, когда я доставляю удовольствие, не требуя что-либо взамен, — ваш голос такой возбуждающий. Почему я раньше этого не замечала? Я уже знаю, что вы не из тех, кто что-либо делает бескорыстно. — Обхвати меня за плечи.       Я выполняю. Я чувствую как моя грудь касается вашей. — Сейчас я буду внутри тебя, — шепчите мне в губы, — будет… — Немного больно. Я знаю. Вы улыбаетесь. — Постарайся не опускать глаза. Хочу видеть их, когда я беру тебя. Сердце бешено стучит. Секунда. И крик застывает в горле. Я не могу дышать. От паники на глазах появляются слёзы. Я почувствовала, как вы медленно входите в меня, и поморщилась от нарастающей боли, но я прекрасно знала, что её не избежать. Вы замираете на какое-то время, чтобы я привыкла к вам. И вашему размеру. Кажется, моя боль никогда не утихнет. Еле сдерживаюсь, чтобы не закрыть глаза. И вы упиваетесь этой болью.       Я чувствую кровь на ногах. На смену неприятным ощущениям потихоньку возвращается былое возбуждение, только более сильное и яркое, чем прежде. Скорее желание оттолкнуть то, что пытается проникнуть все глубже. Со временем я перестаю сопротивляться вам. Вы отталкиваетесь и снова возвращаетесь в прежнюю позицию. И снова боль. Вы провожаете двигаться, и я чувствую трение. Хочется откинуться и обмякнуть. Все темнеет. Глаза закрываются. — Смотри мне в глаза, милая, — буквально рычите, обхватив ладонями мое лицо, — я желаю их видеть. И видеть наслаждение в них. — Вы всегда хотите видеть то, чего нет? — еле произношу я. Как же тяжело. — Ты плохо скрываешь свои чувства. Вы снова припадаете к губам. И ваши движение приобретают темп. Вы сдерживаетесь, но мне уже много. Что же будет потом?       Я опять послушно смотрю в ваши глаза, в которых одна лишь жажда обладать мной. Вы с нетерпеливым стоном встречаете жадным ртом мои губы. Вы буквально вбиваетесь в меня своим … Этим. Все быстрее и быстрее приближаясь к многодневной разрядке, поднимая меня на вершины блаженства.       Я вскрикнула, внутри все сжалось, но было поздно — я чувствую все…       Подложив ладони мне под голову, вы принялся целовать меня. Всю.       Вы ритмично двигаетесь, следя за тем, чтобы ваши толчки были несильными и плавными. На меня мощной волной обрушилось наслаждение. Что за невероятное чувство.       Ах… ах…ах…ах…       Аааааааааа…       Я закрываю глаза и глубоко дышу. Не могу держаться более. Это, это невероятно. Я чувствую адреналин и волнение. Мои пальцы вцепились в вашу спину. Я не могу их расслабить. Мне это нужно. Мне нужна разрядка. Помогите мне. Это напряжение сводит с ума. Опьяняет.       Ах…ах…ааах…       Я не смогла сдержать громкие вскрики. И в ваших глазах горит удовлетворение. Изогнувшись, вы прикусываете мой сосок. Удовольствие перешло в один непереносимый спазм, и я со стоном выгибаюсь навстречу. Дайте мне ее!       Вы сильнее прижали меня к себе, ваше внимание сосредоточилось на сокращении моих внутренних мышц, на моей почти дикой коже. Вообще ваше тело очень жадное. И вы привыкли удовлетворять его жадность. Я достигла этого пика. Вы с бешеной скоростью двигаетесь во мне. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Я не сдерживаюсь. Простите. Я кусаю вообще плечо, чтобы заглушить свой крик. О, Боже. Я чувствую его. Как сладко!       Вы делаете ещё пару толчков и замираете. А нечто тёплое, липкое, приятное разливается между моих ног.