Путешествие с Чарли в поисках...

***

Как же он изранен, Боже... – шрамы действительно не портили превосходно вылепленный, достойный любования торс Эрика, но смотреть на эти отметины Чарльзу было почти физически невыносимо – сердце ныло и сжималось, горло тоже – от осознания того, сколько же страданий довелось вынести не только телу металлокинетика, но и душе, в этом теле обитавшей. Чарльз вновь ощутил удушливый стыд – да как он смел винить этого человека, которого ломали практически всю его жизнь, за недостаточность любви к людям? А если бы меня – так? Год за годом, хуже, чем подопытную мартышку, мучили и мучили, даже надежды не оставляя, что может быть иначе? Разве не считал бы я их врагами после всего этого? Разве смог бы люби… да хотя бы просто не ненавидеть? Телепат судорожно сглотнул, поднимая взгляд и мысленно прося прощения за всё, за своё неистребимое прекраснодушие сродни глупости, за неумение видеть конкретную человеческую судьбу, трагичную, страшную, в своем ослеплении верности принципам, а не личностям. А ещё ему хотелось бережно-бережно огладить губами каждый рубец и ожог. В знак почтения к силе и мужеству, в попытке... хоть немного снять пережитую когда-то боль. Когда, если не в этот раз? – но новые реплики Эрика отвлекли Ксавье от намерения воплотить этот долг… это желание прямо сейчас. Записи Хэнка?.. Те самые записи о формуле сыворотки? Значит... Господи, неужели он и об этом так заранее подумал, мой прекрасный друг, мастер сложных стратегических планов? – голубые глаза Чарли снова вспыхнули радостью и предательски блеснули. – Позаботился, чтоб я… побыл целым, отдохнул от своей... беды? – Во что же я играю?.. – раздумчиво и совсем тихо повторил вопрос профессор, не отнимая руки, той, что сплелась с кистью Магнето, а другой, самыми кончиками пальцев прикасаясь к его тонким губам. И спросил ещё, в упор всматриваясь в стальные обычно глаза Ланшерра, сейчас …растерянные? – Может быть, в счастье? – подушечка большого пальца осторожно коснулась опущенной складки у губ Эрика. – Ты не хочешь тоже попробовать?

***

Собственные шрамы Эрика не беспокоили, вернее, они были пособием, по которому Леншерр изучал свои тактические промахи, что неизбежны при его стиле жизни. Поэтому реакция Чарльза немного удивила мужчину, ведь телепат уже читал его, как открытую книгу, при встрече, и когда остановил первую попытку уйти, заметив, что знает о нем все... Наверное, это всё действительно было книжным, как просмотр сна или трогательного, страшного кино... Ведь именно сейчас и только сейчас Леншерр видел в затуманенных слезами глазах друга ОСОЗНАНИЕ. Металлокинетик был свидетелем мокрых глаз Ксавьера дважды: когда они все же нашли точку концентрации и на том злополучном кубинском пляже, добавившем картин в ночные кошмары Магнето. Сейчас все было хорошо и переживания друга непонятны, неуместны, запоздалы... Предложи кто избавить мутанта от его прошлого, изменить жизнь, очистить кожу от меток персональной войны, металлокинетик сразу ответил бы отказом, ведь измени страницу истории его существования, отними боль, смахни кошмары – и что останется? Нечто более доброе, радушное, нечто более теплое, нечто ...совсем иное. Это иное уже не будет Эриком Леншерром, даже Максом Эйзенхардтом не будет. В чем тогда смысл? – Я не верю в счастье, Чарли, – так же тихо отозвался Магнето, – в спасение, в милосердие, в доброту. Но я верю в тебя, друг мой.

***

Наверное, Ксавье этой ночью окончательно повзрослел, прощаясь с остатками романтизма и наивной веры в лучшие качества человеческого сообщества в целом, точнее, упрямую, хоть и давно попорченную чужим и даже своим опытом веру в обязательное и главное – окончательное торжество этого самого лучшего, и непременно во всём мире. А может, сегодняшнюю склонность к слезам следовало отнести к симптомам истощения и психической усталости профессора Ксавье. Оно, как бы, и было отчего, ведь жизнь более чем обеспеченного учёного и директора школы для особо одаренных (причем далеко не всех из них уже назовёшь детьми) казалась благополучной и спокойной лишь в сравнении с сумасшедшим и опасным бытием вечно гонимого бунтаря, назначенного главным мировым злом. Едва ли и сам «мистер Зло» согласился бы поменяться с Чарльзом количеством и характером повседневных забот. Ещё неизвестно, что выматывает нервы сильнее – пахать на ниве очень специфичной педагогики по шестнадцать часов в сутки семь дней в неделю плюс ежедневные сеансы с Церебро, или забабахать раз в год какой-нибудь грандиозный теракт, поставивший на уши весь мир не столько числом жертв (к чести Магнето, он этим не грешил), сколько масштабностью постановки спецэффектов. Напряжение душевных и умственных сил, пожалуй, у обоих лидеров зашкаливало… но Эрик, по крайней мере, мог выплеснуть его в агрессию, вовне, а Чарли на ком сорваться мог? Не на детях же, не на коллегах… Он и не срывался, копил тлеющую усталость в себе, выжигал себя изнутри незаметно, ощущая только, как словно бы тускнеет радость и как близки слёзы. – А так ли нужно именно верить в добро и счастье, Эрик? – выдохнул телепат, снова прижимая пальцы к губам металлокинетика, но уже в жесте «молчи, ничего не говори». – Может, важнее и правильнее друг друга счастливыми делать? Ты это умеешь, а умею ли я? – Чарльз совсем приблизил лицо, и его шёпот защекотал теплом скулу Ланшерра.

***

Странный разговор, аллегорический, переполненный философским подтекстом не слишком подходил к месту, зато прекрасно вписывался во время и эмоциональную диспозицию действующих лиц. Обмен репликами, больше похожий на прелюдию, на попытку оправдаться и доказать то, что они уже давно поняли ...теперь Эрик уяснил для себя, что не он один подвергся той самой привязанности, и поведение Чарли продиктовано отнюдь не жалостью. И препятствий уже не осталось, Ксавье пробил и потоптался на обломках последней стены отчуждения, так что Леншерр просто повернул голову и коснулся губ молодого профессора своими – бережно, тепло и нежно – просто обозначая, что понял и согласился с мнением друга, больше, чем друга. Нехотя отстранившись, металлокинетик снял с крючка большое махровое полотенце и накинул на плечи телепата, укутывая мутанта сноровисто и не напрягаясь, словно каждый день так делал. Подняв Чарльза на руки, унес обратно и усадил на подготовленное спальное место. Присев перед полкой, улыбнулся и взял руки голубоглазого мужчины в свои, согревая дыханием в простой ласке. – Что ж, профессор, на вас возложена важная миссия: рассказать, что такое счастье. Но это уже завтра, потому что мне тоже требуется душ, а тебе надо отдохнуть, у нас впереди две недели, друг мой. Поднявшись, Эрик смылся в ванную, где привалившись спиной к холодным плиткам, подставил лицо под прохладные струи воды, выравнивая пульс под стать невозмутимому лицу. Они спасли мир, дважды, но работая вместе. У Леншерра была пара идей, как не позволить печальному грядущему устроить им райскую жизнь преждевременно, и у него целых две недели, чтобы об этом лучшему другу, больше чем другу, самому близкому человеку, поведать.

***

На поцелуй, даже такой, лёгкий, почти символический, Чарльз не рассчитывал. Сам он надеялся всего лишь прикоснуться щекой к щеке, в лучшем случае, вместе с объятием, снова означающим приглашение к покою... миру душевному вдвоём... хоть ненадолго. Впрочем, сейчас он вообще не рассчитывал – ни единого своего слова и жеста, и от этого тоже чувствовал себя необыкновенно свободным. Но неожиданность этого прикосновения эриковых губ не испугала, вот уж нет! – напротив, заставила сердце счастливо подпрыгнуть, а глаза – радостно вспыхнуть. Вместе с сожалением, что и поцелуй продлился мгновение, и объятие пришлось почти сразу разорвать. Однако взамен Магнето (нет, Э-э-эрик!) снова укутал – и полотенцем, и нежной, будто бы обыденной в то же время заботой, от которой стало тепло-тепло. Так о Чарли не заботились лет с четырёх, когда его купала няня, вот так же вынося из ванной на руках в огромной (как ему, маленькому, казалось) махровой простыне, заранее подогретой, и укладывала в постель. Профессор, вспоминая это, блаженно и растерянно улыбался, устраиваясь на спальной полке, приятно упругой, но и мягкой в меру – как-то... очень уж его качало эмоционально, буквально на одной минуте, от мудрости взрослого, зрелого даже, до детской беззащитности и желания укромного тепла. Вот того, живого, которое согревает ладони дыханием Ланшерра. Ксавье поднял взгляд – робкий и чуть насмешливый, да и удивление в нём, пожалуй, можно было увидеть. – Важная миссия? Опять?.. Но Эрик, друг мой, давай возложим её на меня завтра с утра, а? Тема для лекции слишком серьёзна, мне бы надо подготовиться. Улыбка получилась усталой, Чарли даже сам это почувствовал, увидел отражением сочувствия в светлых глазах встающего металлокинетика. – Две недели! – перед тем как выпустить пальцы Эрика, совершенно счастливый телепат успел пожать их, благодаря. – За две недели можно не просто рассказать, но прожить целую маленькую жизнь, которой хватит греться до конца дней. Невежливо было задерживать человека, тоже имевшего право на душ и отдых, поэтому Чарльз ещё раз улыбнулся, и под шум воды за тоненькой дверцей ванной развернулся немного боком, подтянул руками колени, уложил ноги на постели и прилёг сам, опираясь на локти. Вода всё журчала – так успокаивающе, и через пару минут борьбы с собой Ксавье сдался, и его русый затылок опустился на подушку. Сон поглотил профессора в две секунды, тёплой уютной бездной.

***

Выйдя из ванной, металлокинетик сперва направился к полке, на которой устроился Чарльз, и прислушался к его спокойному дыханию. Прикинув, что разобрать и привести в боевую готовность собственное ложе успеет, Эрик присел на край спального места и нежно, насколько позволяли непривычные к таким жестам руки, погладил друга по голове, ласково перебирая кончики отросших прядей. Ксавье выглядел таким умиротворенным, словно утопия о мире во всем мире внезапно осуществилась. Неужели это он, Леншерр, смог вернуть телепату искреннюю, не вымученную долгом улыбку? Кто бы мог подумать... уж точно не сам мутант. Спокойствие молодого профессора передалось и самому виновнику торжества, который тоже засыпал буквально на ходу. Наверное, контраст нервного напряжения и полного расслабления – не слишком полезная вещь. Скорее, даже очень вредная, особенно если вместо того, чтобы подготовить полку трейлера для себя, ты нахально устраиваешься рядом с лучшим и, черт возьми, единственным другом, бережно сжимая его в объятиях. В таких случаях обычно рекомендуют лечиться, (несмотря на то, что для Чарли была приготовлена очень даже двухместная кровать, на которой они оба уместятся), ведь поведение Эрика порицалось им самим, однако не прекращалось, ибо бесполезно. К тому же, раз сразу не выгнали с криками, то уже не выставят, а они с телепатом и без того потеряли слишком много времени. Уткнувшись в русый затылок, металлокинетик позволил себе провалиться в спокойный сон без сновидений.