Где бы ты ни был

Их официальное прошение отклонили — стоило попробовать, конечно, но чего они ожидали. Это даже на секунду не покоробило, и они решили последовать обычаям дистрикта и обменяться клятвами только наедине, без единого свидетеля, сидя под деревом, что на холме. Им не нужно было пристальное внимание даже членов семьи; это был ритуал только между ними двумя. И если честно, так было даже волнительно, как будто они бросали своё финальное «да идите на хер» столице в морду. Их связь выходила за рамки и стоила куда больше, чем бумажка с печатью, выданная властью оккупантов. А ещё, на такой уединённой церемонии они могли целоваться буквально до упаду. Такая спешка должна была оставить на языке вкус пепла, но на удивление, оказалась редким лучиком счастья. Микаса не надевала даже намёком кричащего платья, была до смерти прекрасной в повседневной одежде, и от её вида у Эрена сводило живот. Даже если Карла и Армин заметили, что Эрен и Микаса начали носить идентичные кольца — из простого серебра, скованные единственным кузнецом дистрикта — они ничего не сказали. Может, они обиделись. А Эрен, в свою очередь, наблюдал, как Микаса счастливо отдаёт кольцо от Ильзы одной из самых бедных семей дистрикта, чтобы те перепродали или заложили, в качестве компенсации за уничтоженный чёрный рынок и отсутствие дичи. Каждый раз, что смотрела на своё новое кольцо, Микаса чуть ли не ярче сияла от счастья — в резкий контраст с её нервными обводками душного марлийского бриллианта. Скоро и это пройдёт, но по иронии, Эрен чувствовал себя куда свободнее, чем раньше. Единственным, что погружало его в пучину мыслей и вызывало натуральную тошноту, было осознание, что Микаса отправится на смерть вместе с ним. Это было предрешено. Иногда это осознание давалось ему слишком тяжело, и становилось сложно даже с постели сдвинуться, чем он пугал Микасу, но успокаивал, что всё в порядке. И как бы он ни заверил, что бежать некуда и невозможно, он каждый день об этом думал. Каждый день он терзался мыслями «а что, если они могут». Он не поднимал эту тему, ибо бесполезно, но… …Так было несправедливо. Это не значило, что он не пойдёт на самые безумные ухищрения, чтобы сохранить ей жизнь. Он будет драться до последнего вздоха, и на этот раз намерен был не быть обузой. Это означало, что самопожертвования исключены (во всяком случае, безрассудные и без запасного плана), сломя голову броски в атаку исключены, любые заведомо проигрышные инсинуации исключены. Ему будет запрещено колебаться и сомневаться, если на пути встанет кто-то, пусть и такой же, как Марко, и с этим придётся просто смириться. О разделении не могло идти и речи. Его задачей было сохранять жизнь Микасе и Армину до последнего, и он с этим не справится, если будет серьёзно ранен или убит в первые же двадцать четыре часа. К счастью, в тренировках с Армином он и сам не терял форму, а плотное питание помогло нарастить больше массы. Далеко не каждый победитель имел подобную фору — кто-то, как Ханнес, чах под весом своей депрессии; кто-то разжирел, потому что не вылезал из столицы. Не то чтобы Эрен верил, что Магат вправду допустит на арену Ханнеса — шансы этого стремились к нулю — но даже его они попытались продержать в трезвости, чтобы тренироваться в Деревне Победителей вчетвером. Даже Карла вписалась — пригласила его на обед, пока Эрен, Микаса и Армин втихую переворачивали весь его дом, конфискуя любой найденный алкоголь. Эта работа оказалась слишком долгой и муторной, чтобы на неё ушёл хотя бы один день, не говоря уже о жалких нескольких часах. Ханнес оказался либо настолько яростным алкоголиком, либо настолько параноиком, что в любой момент объявят сухой закон. Он застал их в самом разгаре уборки, и увидев на пороге сплошные ящики и пакеты со своими драгоценными бутылками, уже пустыми, его чуть на месте инфаркт не хватил. Пришлось объяснять, что даже если он не пойдёт трибутом, им всё ещё нужен был трезвый ментор. Впрочем, в этой войне им было не победить. Ханнес не просто не сдался, но и отказался от их тренировок. Если дойдёт до дела, он был готов сдохнуть хоть в начале резни и освободить место Микасе с Армином. Так что, этот день был прожит впустую. Но совсем бесполезным он не оказался. У него были кучи записей прошлых Игр, интервью и особых мероприятий с участием. Он знал, кто сейчас жив и представляет опасность — по крайней мере, актуально на прошлый год — и у кого какие были личные слабости. Так что, троица проводила долгие вечера и ночи вокруг новенького телевизора Ханнеса (старый, как Микаса сказала, он разбил, не вписавшись во время чтения телепередачи) и уделяя основное внимание тем победителям, которые отправятся на арену так же стопроцентно, как и Микаса. Армин даже вёл конспект, и за это отдельное спасибо. Он потом сможет использовать эти записи для будущей стратегии. Двое победителей из дистрикта Марко. Примерно были ровесниками Эрена и Микасы, но провели слишком много времени в столице, и теперь выглядели… не такими приземлёнными, как Марко. Хотя, судя по развязному поведению, можно было скорее сказать, что они всю жизнь провели в дистрикте за Синой. Хитч Дрейс была настолько же сочащейся сарказмом и неуместными шутками, насколько источающей опасный соблазн. Её хищная улыбка и вечно томный взгляд напоминал чем-то кошку. Жан Кирштейн был ей под стать, только ещё кокетливее, и Эрена от него почти сразу затошнило. Микаса указала, что они чем-то даже похожи, такие же импульсивные, от чего Эрен начал беситься. А вот Ханнес сказал, что Хитч и Жан были давними друзьями, и на арене, скорее всего, будут в союзе. Была Энни Леонхарт. Далеко не единственная победительница из Стохесса, но Ханнес счёл её достойной отдельного упоминания. О ней было не так много личной информации — асоциальная, неловкая, редко мелькала даже ментором. И всё же, её загадочная натура сделала её одной из фавориток столицы. На своём интервью она не произвела какого-либо особого впечатления, но вот на арене оказалась бессердечной. Даже противно было смотреть, как Энни перебивала всякого, кто попадался на пути, как попавших под ногу насекомых. И было видно, что она не получает от этого наслаждения — просто хладнокровно завоевала победу. — Воспринимайте её, как Микасу номер два, — сказал Ханнес, и беситься начала уже она. — Не дуйся, ты им всем куда больше понравилась. Я больше о том, чтобы вы не лезли к ней и не провоцировали именно её начать выслеживать. Вообще, под руку ей не попадайтесь! А вот следующие двое напрягли Эрена сильнее всего. Он даже сейчас помнил их победы. Что самое примечательное, они ведь тоже из какого-то захолустья. Ханджи Зоэ, пусть в интервью общалась приятно, сколотила себе репутацию немного повёрнутой. Все в шоке наблюдали, как большую часть своих Игр она мастерила какую-то чертовщину из всего, что нашла у Рога изобилия, убивала исключительно ради лишних деталей, а потом заманила последних пятерых финалистов и разгромно сожгла всех разрядом тока. В настоящее время большую часть времени проводила в столице на их разработках, и конструировала для Марли новые опасные игрушки. И что более невиданно — её дважды командировали за границу. И второй… — Ты же на него пялился все Игры, пока его показывали, помнишь? — посмеялся Армин, подталкивая Эрена в плечо. — Впервые слышу, не помню такого, — соврал он. — Родственник? — спросил Ханнес у Микасы, но она только пожала плечами. Эрен даже удивился, почему не подумал об этом раньше; они ведь даже на лицо чем-то были похожи. — В любом случае. Он вместе с Ханджи — не разлей вода, где одна, там второй. Ханджи достаточно спокойная, даже милая, но ссориться с ней… достаточно непредсказуемая идея. Леви… м-м, он не зря рекордсмен по самой быстрой победе и количеству тел за спиной. Характер ублюдский, но с оружием обращается гениально. Короче, слепите человека из худших качеств Эрена и Микасы — и это будет Леви. — Ты издеваешься над нами? — бросил Эрен. — Есть такое. А теперь выметайтесь, я устал. Завтра продолжим ваши лекции.

***

Вот так дни и проходили. Днём — тренировки, вечером — посиделки у Ханнеса за очередной записью Игр. Сильно за полночь они возвращались домой, чаще всего огорчённые, что очередной победитель оказывался в куда лучшей форме, чем они могли потянуть в бою, и какое-то время проводили ещё и в компании Карлы. В последнее время Эрен заметил, что мама начала его избегать. С той ночи, когда она умоляла его остаться дома, они почти не общались, и сейчас он не мог понять, она настолько злится за его окончательное решение, или любой диалог дальше двух фраз заставит её разрыдаться. В любом случае, он попытался загладить вину. Он заговаривал с ней о том, на что ему самому было плевать, но Эрен знал, что не плевать ей. Он пытался развернуть скандал. Он что только ни делал, лишь бы мама отреагировала, но как вообще поступать, когда она едва на внешний мир реагировала, едва ли на пару часов выходила из своей спальни, даже чтобы обратить внимание на своих пациентов, и практически не ела? Она уже начала по нему скорбеть, и это бесило, потому что он ещё был здесь. Она могла разговаривать с Микасой или Армином, но Эрена игнорировала, и это было больнее, чем он хотел бы признавать. После объявления Магата, даже Армин через пару дней перестал на него злиться. И вот, спустя все эти сомнительного качества сеансы семейного сближения, Эрен и Микаса вяло шли спать — впрочем, даже несмотря на плотное расписание и постоянную усталость, стремительно утекающее время друг на друга они находили регулярно. Он бы даже не пикнул, если бы она отмахнулась, пожаловалась на усталость и не захотела заниматься в этой постели ничем, кроме глубокого сна — но нет, её плотский голод был сильнее, чем прежде, а Эрен был только рад его утолить. Самое прекрасное, когда она укутывала его в объятиях, снизу подталкивала бёдрами, а плечи и спину еле расцарапывала ногтями, вдохновляя и приглашая его в своё опьяняющее тепло. Но бывало, что она просто седлала его и брала, что хотела, пока он снизу наслаждался видом. С первой же секунды, как он очнулся в этой новой реальности, ничего Эрен так не ждал, как нового воссоединения с Микасой под покровом ночи, а может и посреди дня, если обстоятельства позволят. И дело было не только в физическом отвлечении — нет, он именно эмоционально чувствовал с ней самую сильную связь, как в процессе, так и в первые минуты после него. Они одинаково отчаянно в этой связи нуждались. И утопали друг в друге снова и снова, потому что либо так, либо Эрен снова будет весь день хандрить и отказываться есть; а зачем доходить до такого, когда Микаса так хотела и любила его отвлекать, а он был согласен помочь забыться ей. В один из дней, совсем ранним утром, она подловила его. Эрен едва протёр глаза, зевнул и полез обниматься покрепче в надежде так хорошо поспать, прильнув к её теплу — но Микаса продолжала ёрзать и тереться. Сначала он не обратил внимания, но она не переставала, и было очень тяжело затягивать, потому что они со вчерашней ночи так и уснули нагими, а её мягкие ягодицы только разогревали настроение. Она проснулась, она явно была готова для него, а он совсем быстро стал готов для неё. В животе что-то неприятно поджалось, когда Микаса предложила «сегодня, ну… не предохраняться». Она так робко и осторожно подбирала слова, что Эрен в секунду всё понял и тут же захотел выругаться — ей просто хотелось попробовать с ним всё, пока они не умерли. И по какой-то причине, в её «всё» входило и это тоже. Его единственный аргумент «против» долго не продержался. Не было смысла и дальше обманывать себя надеждой, что именно Микасу он каким-то чудом проведёт и до этой победы. В любом случае, если он сможет… не хотелось бы оставить её в положении его матери, когда отец пропал, и даже хуже того — он сдохнет раньше, чем гипотетический ребёнок его вообще узнает, а потом увидит его только в самых отвратных репортажах, которые будут крутить по телевизору в его честь. Но какая разница, если не выживет ни он, ни она. И раз уж Эрен стал настолько податливой тряпкой по отношению к её желаниям (и, чего притворяться, ему тоже хотелось), он уступил. На самом деле, такая близость казалась даже более интимной, пробуждающей в нём нечто первобытное и властное. Он не гордился этими своими качествами, даже если в пределах спальни Микаса отвечала ему ничуть не слабее, и ему нравилось, что в этом смысле они были на равных. Он мягко вжался в неё со спины, пока она изгибалась в его объятиях, что смогла повернуться и урвать свой заслуженный жадный поцелуй. Как будто они переступили последний порог перед принятием факта, что они с Игр не вернутся и любые последствия их небрежности никогда не настигнут. Это было очередной свободой для них — но и очередными цепями на их шеях. Сами стены давили и душили.

***

Он устал. — Я, так-то, ещё живой. Карла застыла у раковины на кухне, где она не заметила, как натирала одну тарелку уже в третий раз. В этот редкий день она сама вылезла из постели, но какая разница, если она ходит по дому, как привидение. Жатва будет через неделю. Эрен уже битый час вышагивал здесь, как будто под тяжестью всех опасностей его просто задавит и утащит под землю. До этого, Микаса подошла и сказала, мол, Карла послала её на рынок, и Эрена весьма выбесило, что его мать просила взять с собой. Вместо этого, с Микасой отправился Армин. С мамой нужно было давно и серьёзно поговорить. Он не мог оставить своё прощание вот таким. Он не мог бросить её вот такой. — Мама, — позвал он, но она застыла, как изваяние. — Мама! Да как она может молчать? Потому что он чувствовал, будто сейчас утонет. — Почему ты не хочешь со мной разговаривать? Карла медленно повернулась в его сторону, смотрела куда-то под его ноги и была в полном раздрае. Наверное, она и сама не осознавала своего состояния. — Я… — Ты ведёшь себя, как ребёнок. Кажется, эти слова до неё достигли, потому что её взгляд засиял негодованием, как будто она уже была готова выплеснуть ему в лицо, кто тут на самом деле повёл себя, как упрямый ребёнок — но даже этот скандал не начался, стоило ей взглянуть сыну в лицо. Её злость тут же сменилась кислым и виноватым выражением. Если бы Эрен знал, что для слома этой грани ей было достаточно увидеть самые искренние слёзы на его лице (уже вторые за целых десять лет), он бы позволил себе расчувствоваться ещё раньше. Сейчас он не старался специально. Сейчас он был рад, что Армин с Микасой этого не увидят. Он столько лет держал эти слёзы в себе, как и многие другие чувства. — Я понимаю, ты отдаляешься, чтобы потом, когда меня не станет, сильно не страдать, но… Карла выглядела так, будто он вылил на неё ведро ледяной воды. В момент она подошла к нему и обхватила его лицо, что от такой резкости и ощущения мыльных рук захотелось отпрянуть. — Милый, послушай, это не то… — даже если не то, чего она хотела, именно так он это воспринял. И она это понимала. — Всё не так. Прости. Теперь, когда спустя два месяца она наконец смотрела ему в глаза, уже ему хотелось отвести взгляд. — Я бы тоже злился на такого, как я. Можешь потом мою могилу отпинать, не знаю. — Я не на тебя злюсь, — тут же сказала она. — Больше на тех, кто это всё для вас придумал, и… что я снова должна… потерять всё… опять… Карла не выдержала — затряслась и одним рывком налетела на него с самыми крепкими объятиями, как будто Эрен не перерос её и в длину, и в ширину. Наверное, она всегда будет видеть в нём проблемную и слишком болтливую на свою голову малявку. Она сдавила его руками так, что могла последнюю жизнь из него выжать, но по иронии, внутри оседало только облегчение. — Я не буду говорить, что понимаю, что ты чувствуешь, — заключил он, что было чуть ли не самым зрелым поступком в его жизни. Может, вот так, перед смертью и набираешься мудрости. Или смирения. — У меня нет для тебя каких-то других оправданий. Просто, мам, не переживай там за меня. Как в прошлый раз не будет, я на рожон больше не полезу. Ты не будешь смотреть, как я снова дохну от заражения или ещё какой глупости. Я обещаю. — Не обещай мне того, что не можешь исполнить! — А я исполню, — твёрдо сказал он. Он был готов стать настолько же хладнокровным и жестоким, как он покончил с Флоком. — Скорее всего, меня там убьют, и ты это увидишь, — честно сказал Эрен, и мама вздрогнула. — На это я повлиять не смогу. Я бы хотел, чтобы ты в этот момент… отвернулась или глаза закрыла, но по крайней мере, я не заставлю смотреть на всё то, что было в первый раз. — Ты такой идиот — безумный, отважный, но глупый… такой глупый! Теперь она плакала. Он сглотнул, потому что и следующий слова ему тоже нужно было проговорить, как и убедиться, что она услышит. — Ты должна быть здесь, когда Армин вернётся. В смысле, не ходить здесь призраком. Вы сможете друг друга поддержать… — его перебил звон колокольчика. Армин настоял, чтобы Снежок ходил в ошейнике, потому что в этом доме он постоянно пропадал из виду и его по полдня могли искать. А теперь, даже когда он не орал от своей кошачьей скуки, хотя бы по перезвону можно было определить, где кошак снова лазит. — И за котом моим присмотри. — Т-твоим котом, — чуть смешливо повторила Карла. Когда тот решил потереться об их ноги, она его мягко отпихнула. — Да и Ханнес вернётся, ему как-то надо здесь не совсем спиться. Правда, ты не всех нас потеряешь. — Но это же чушь, — печально сказала она. — Эрен, ты же мой сын, у меня, кроме тебя, семьи нет! Твой папа пропал… и остались только мы друг у друга. И Микаса. Что я буду без вас двоих делать? Как я должна дальше жить? Я же просто… разливняк по жизни подавала, ничего больше. Потом женой врача стала. И твоей мамой. Я очень горжусь тем, что ты мой ребёнок, просто… даже не знаю, чем мне занимать всё свободное время, которое вы мне за год обеспечили. Он понимал, что ему нечем её успокоить. Она понимала, что у него нет иного выбора. — Не знаю, — ответил он. — Не знаю, что тебе сказать, но ты правда больше, чем то, что ты перечислила, так что… сможешь разобраться и понять. Пожалуйста, только не сдавайся сразу. Ради меня. Ты — самый сильный человек из всех, кого я знаю… ну, и Микаса тоже. У вас характер закалённый. — А ты — упрямый паршивец, — беззлобно поругала Карла. — Наверное, от тебя унаследовал. Потому что это у него определённо не от Гриши, да и не помнил его Эрен дальше своей бесконечной на него злости. Ну, был дядька замкнутым и отстранённым, говорил только по делу и ничем особо не выделялся, даже если отцом он, по справедливости, был хорошим. Гриша был слишком сдержанным — так что да, Эрен видел больше своих черт именно у Карлы. Даже её реакция на Игры была такой же его истерикой, пока он не обрёл хладнокровие. Сколько бы Карла ни говорила, что он — вылитый отец, Эрену больше нравилось видеть в себе общее с матерью. — Я горжусь тобой, — внезапно заключила Карла. Глаза предательски начало щипать. Что ж, зато с этого началось их более-менее нормальное общение, даже если маму то и дело бросало в слёзы.

***

В последнюю ночь ни Эрен, ни Микаса не сомкнули глаз. Они решили, что и так выспятся в поезде до столицы. Это будет их последней ночью наедине, чтобы на фоне их не прослушивали и каждое их движение не отслеживали — поэтому эти часы они провели, бесконечно обвивая друг друга, в ласках и поцелуях каждого сантиметра её кожи как в процессе соития, так и в перерывах между ними. Он не мог наслушаться её тихими стонами, как последний наркоман, его сводил с ума даже один хриплый и сбивающийся звук её голоса, пытающийся произнести его имя. Она была так добра к нему, так благоговейна, как он в жизни не заслуживал. Эрен давно потерял счёт, сколько раз довёл её до оргазма всем способами, которым научился, но каждый был сильнее прежнего. Он гордился, как мог расколоть её на мелкие кусочки, а потом собрать воедино, потому что больше никогда и никому она не позволит видеть себя такой уязвимой. Эта честь видеть, честь чувствовать, была только для него. «Ты моя, а я — твой. Мы созданы только друг для друга», хотел сказать он, как и много другой любовной шелухи, но сдержался. Она вся вымоталась, продрогла и пропотела, её мышцы наверняка горели с такой же болью, как и у него — и даже так, ни один не желал останавливаться. Они так яростно катались на постели, что удивительно, как на пол ещё не упали. Вся их любовь превратилась в месиво чего-то очень отчаянного и нестройного, и в итоге Эрен повалил её на бок, продолжая двигаться в ней чуть ленивее, но не менее страстно. Даже когда от усталости их сознания начинали отказывать, никто не позволял глазам закрыться дольше, чем на пару минут. Сегодня спать не хотелось. Если уснут — завтра только быстрее заступит, а значит, при любой попытке успокоиться, тело непроизвольно начинало дёргаться. Вот так они и держались. Он прикусывал язык всякий раз, когда изо рта готовилась вырваться самая тошнотворная сентиментальщина — и Микаса наверняка заметила. Сегодня весь день в принципе прошёл очень тихо и скорбно, все только держались, чтобы не лить слёзы по любой мелочи, которая обещала быть последней «общей» в их жизни. А теперь и он чувствовал привкус железа, когда Микаса приласкала ладонями его лицо, а её пальцы начали перебирать ему волосы. Она настойчиво и нежно целовала его лоб и уголки губ, так сильно его любила, что можно было задохнуться, расчувствоваться до состояния… Хриплый всхлип вырвался из него так резко, что напугал их обоих. Ах, так вот, от чего он всю ночь сдерживался. Микаса побледнела, как будто он снова умирал на её руках — кажется, он ни разу так горько перед ней не плакал… во всяком случае, с тех пор, как вырос. От вида, как у неё разбивается сердце, ему хотелось только взять себя в руки и успокоиться, и это становилось только труднее. Она поспешила притянуть его к себе в самые крепкие объятия — что ж, по крайней мере, он не видел её болезненное выражение. — Блядь… прости, пожалуйста, — самым жалким хныканьем извинился он. — Мне… правда жаль. — Всё хорошо, — тихо заверила она, и судя по еле слышному голосу, она и сама сдерживала плач. — Я… — «не хочу умирать, или чтобы ты там умерла», хотел сказать Эрен, но не мог. Выдай он что-то настолько трусливое, только сильнее её бы ранил, поэтому сохранил хоть какой-то фасад самообладания. — Я тебя люблю. — Эрен, кх-х, — захныкала она, но сглотнула и собралась. — Отпусти туда Ханнеса. Пожалуйста. Я тебя умоляю, оставайся в Шиганшине. Проживи так долго, сколько сможешь. Они так долго об этом не спорили. С самого начала он ясно дал ей понять, что обсуждения можно сворачивать, а она не хотела тратить последнее время на препирательства. — Ты же знаешь, почему так не получится, — у него не осталось сил даже злиться. — Где бы мы ни были, что бы ни случилось, мы пройдём через это вместе. Ты и я. Микаса тяжело дышала в попытке не расклеиться от горя. Казалось, ещё чуть-чуть — и задыхаться начнёт. — Эрен. — Ты — самое важное, что есть в моей жизни, — признался он, задевая губами её шею. Пусть до сих пор он самым очевидным образом доказывал это действиями, но нужно было и проговорить вслух, пока не появились незваные свидетели. — Ты всегда меня поддерживала и была рядом, даже когда я был последним тупицей и не признавал наши чувства. Теперь я не брошу тебя и не подведу. — Но ты же умрёшь, — процедила Микаса. — Умереть раньше меня — всё равно, что бросить! С этим было трудно поспорить — хотя он мог сказать «мы и так быстро воссоединимся», но это будет самым отвратным ответом. Не говоря уже о том, что его самого тошнило представлять, как она после его смерти очень быстро погибнет следом. — Микаса, просто позволь мне хоть раз сделать что-то для тебя. Отплатить той же монетой, знаешь. Ты, помнишь, сказала, что не собираешься сидеть и смотреть, как я умираю? И рисковала жизнью ради меня. Вот и я хочу… защитить тебя. Мика, пожалуйста. — Я не хочу на это соглашаться. — Ну, это скверно. Они уже говорили об этом, но в других словах, и год назад, хотя Эрен чувствовал, будто постарел на целое десятилетие. Он отодвинулся ровно настолько, чтобы найти её руку и переплести пальцы, чтобы они могли посмотреть друг другу в одинаково слезливые и красные глаза, и поднял их сцепленные ладони, многозначительно выставляя их обручальные кольца. В отличие от прошлого, эти они не снимали практически никогда. — Я хочу быть с тобой до конца. Больно было видеть, как распахнулись её глаза, но как будто она до сих пор этого не понимала. Они были женаты. Может, если бы он чаще это проговаривал, этот факт не стал бы для её ушей таким шоком. Всё-таки, херовый из него был муж. Слёзы покатились по её переносице, по щеке и вымочили наволочку вместе с подушкой — и даже так, Микаса была самой красивой. Тем более, с этим спутанным и налипшим на вспотевший лоб гнездом волос на голове, нездорово-румяной от возбуждения и плача кожей, резко движущейся от дыхания грудью. Она поморщилась и зажмурилась, не в силах выдерживать эти чувства. — Я так хотела… прожить всю жизнь с тобой. Я над-деялась… что у нас будет наст-тоящая семья и хоть какой-то покой, даже если нас… з-заставят выставлять себя в столице. Даже Игры могли быть не таким паршивым напоминанием, мы… даже так могли быть здесь счастливы. Счастливее большинства. Я так… т-так хотела дожить с тобой до седых волос, и… до сих пор хочу. Я б-бы… я бы всё ради этого отдала. Даже если бы он хотел сейчас открыть рот и утешить ответом — он просто не мог ничего выдавить. Ком в горле не давал ход никаким словам. Он склонился, чтобы накрыть её губы своими, как единственное согласие со всем, в чём она только что призналась. Он был готов исполнить и удовлетворить любое её желание, а она не собиралась отрываться от него до самого рассвета.

***

Жатва обещала быть короткой, и проходила, скорее, для галочки. Победителям полагалось место прямо перед сценой, отгороженное от остальных потенциальных трибутов канатом. В этом году надзор за каждым шагом был как никогда тщательный. Ильза была в таком шоке, что даже не улыбнулась лишний раз, и на своей речи запиналась и переводила дыхание. Вот уж от кого Эрен не ожидал — хотя он был бы удивлён сильнее, если бы почувствовал что-то, помимо сосущей пустоты. Его будто отрезало от реальности. Даже когда назвали первое имя — девочку Луизу, младше Армина на несколько лет — Эрен только фыркнул себе под нос. Микаса же была в ужасе, потому что именно семье Луизы отдала первое обручальное кольцо. Неизвестно, как Магат узнал, но это было настолько мелочной местью, что даже посмеяться хотелось. Девчонка побледнела и почти позеленела, но чудом не выблевала последний завтрак прямо на сцене. Открыто статус Армина почётного гражданина Марли никто так и не оспорил, поэтому люди начали непонятливо перешёптываться, когда естественно, следующим вытащили его имя. Даже несмотря на усиленную охрану, начали задаваться вполне громкие вопросы, кто-то потряс рукой. Армин стоял у края, вместе с Карлой и другими взрослыми, кого Жатва не касалась. Мама продолжала держать его за руку, пока он не пошёл вперёд, на сцену — и в отличие от прошлого года, его шаг был уверенным и гордым, даже если всё ещё было страшно. Эрен чуял, что сейчас камеры записывают его с Микасой реакцию, но даже на это он и бровью не повёл. Пусть все знают, что они это предвидели. Всё равно, никто бы не поверил, что это — просто совпадение. Но ледяная маска начала трескаться, когда подошла очередь выбирать из победителей. Ильза опустила руку в лотерейную чашу с одним-единственным листком. Эрен, как бы ни знал, что ему одна дорога (в столицу, с Микасой и Армином), и даже мельком не думал сдаться, всё равно ощутил, как больно стукнуло сердце, когда Ильза пригласила Микасу на сцену. Он так вцепился в её руку, что Микаса повернулась и с мягким поцелуем в щеку разжала его пальцы, а потом молча ушла. Не прошло и полминуты, как Ильза дрожащим голосом начала называть: — Ха… — Я доброволец. Ханнес закрыл глаза и опустил голову, пока Эрен выходил вперёд него. А потом пошёл следом — занимать своё место ментора. Эрен даже не понял, чья идея была взяться сейчас за руки — просто дрогнул, когда ладонь Микасы уютно скользнула в его собственную, а заглянув за неё, он заметил, что она уже держалась вместе с Армином, а тот даже мелкой руку протянул. Магат, наверное, сам себя сожрёт от злости, увидев, что они даже слезы не проронили, зато в наглую демонстрировали своё единство. Но на него плевать. Больше было интересно, что подумают другие трибуты, когда посмотрят трансляцию из Шиганшины. Пока Ильза завершала церемонию, он уже увидел, как Карла пробиралась через толпу в их сторону. Их четверых, плюс, Ханнес с Ильзой, провели через огромные двери Дворца правосудия, и Эрен принялся мысленно перечислять всё, что мама должна выслушать. Он уже пытался поговорить с утра, но она его избегала или активно отмахивалась — и так сильно задумался, что не заметил, как марлийские солдаты затормозили их ещё в коридоре. — Процедура этого года, — подозрительно-возбуждённо объявил один из них. И всё потемнело быстрее, чем Эрен смог бы сообразить.

***

Что ж, его не застрелили. Перед глазами плыло, но он видел смутные очертания Микасы и Армина, маячившие над ним. Армин был весь красный и шмыгал носом, и это тут же насторожило — Эрен попытался подняться, но голова тут же запульсировала от боли. — Не двигайся пока, — попросила Микаса и надавила ему на грудь, чтобы лежал. Его уложили на кровать, и даже в этом состоянии он легко признал качку поезда. Их уже вывезли из Шиганшины. Он не помнил, чтобы виделся с Карлой. У него память отшибло ровно с того момента, как они чуть дальше прошли вглубь Дворца правосудия. — Что я пропустил? — Последнюю встречу с семьями запретили, — тихо сказал Армин. — Скорее всего, распорядились заранее. Они подумали, что ты начнёшь громче всех скандалить, вот и… Были варианты вырубить его проще — не такие чреватые травмами, а то и смертью по неосторожности — но он больше не был драгоценным трибутом. Теперь, он — просто расходник. С трудом, но он смог осознать всю серьёзность слов Армина, и прищурившись, Эрен присмотрелся к Микасе. У неё… была подбита губа. И когда она заметила, что он это видит, тут же начала успокаивать, но как будто это хоть на секунду бы сработало. — Что они?.. — Это я разозлилась, — перебила она. — Они ударили тебя прикладом… да ничего, это просто царапина. Заживёт. — Я просто не понимаю, кто подумал, что нападать на вас будет хорошей идеей. Микаса вывернула кому-то из них руку и сломала нос, пока Ханнес не разнял, — пробормотал Армин. Он смотрел куда-то в сторону, его слёзы успели высохнуть. Под его носом были следы засохшей крови. Эрен начал серьёзно злиться, потому что все его планы их защищать уже шли под одно место — и дабы это хоть как-то унять, он сделал глубокий вдох. — Нас увезли и не дали попрощаться, — констатировал Эрен. В ответ они покивали. — Это из-за меня, — сказала Микаса. — Прости, это я всё заварила, я спровоцировала… — А я говорю, что они заранее всё продумали, — настоял Армин. — Что бы мы ни сделали на сцене, это ничего не меняло. А они на сцене что сделали? Точно, за руки взялись и пялились в камеру. С тем же успехом могли средние пальцы в объектив натыкать. В отчаянии Эрен вспоминал, что именно говорил Карле последним, и понял, что начисто всё забыл. Наверняка же какую-то чушь спорол. Он вообще пытался заговорить с ней после завтрака? Он мог сам от неё раздражённо отмахиваться? Какой будет её последняя память о нём? — Мы можем написать письма, — решил Армин, разгоняя повисший в комнате мрак. — И передать Ханнесу. Карла хоть так нас запомнит. Эрен… не думал, что у него поднимется рука. Это было ещё хуже — захочет ли мама читать его последние слова, когда он уже умрёт? Даже если она развернёт письмо, наверняка же потом сунет куда-нибудь в старую коробку и оставит пылиться под кроватью или в шкафу, потому что возвращаться к этой памяти окажется слишком больно. Но эти слова были сказаны, чтобы утешить Микасу, поэтому Эрен, потирая шишку на виске, мог только согласно угукать. Ей и так было противно, что с ними увезли и ту Луизу. Он так ждал, чтобы его накрыло хотя бы шоком. Он ждал, чтобы тлеющая злость наконец-то разгорелась во что-то агрессивное. Он… ждал, и ждал, пока не стало ясно, что ничего ожидать не стоит. Может, так даже лучше? Он возвращался в то самое оторванное от реального положения дел существование, в котором провёл первые несколько месяцев, и даже удар прикладом не был к этому причастен. Армин не хотел оставлять их, а Эрен не хотел выпускать его из виду, поэтому большую часть оставшегося дня они просидели в этом купе, взаперти, изредка слоняясь по углам и сторонам. Снаружи их не ждало ничего, кроме врагов. Пару раз Эрен задремал на груди Микасы — в очередной раз проснувшись, он осмотрелся, и увидел, что над ними спит ещё и Армин. В какой-то момент в дверь негромко постучали и, не получив ответа, Ханнес открыл сам и пригласил их посмотреть репортажи. Звать на ужин должна была Ильза, но её на это явно не хватило. Рано или поздно им всё равно придётся их отсмотреть, поэтому Эрен встал и пошёл первым, оставляя остальных догонять.