Тёмный. Битва за Жизнь

       Прижимая к себе писателя, Яков не мог полностью отдаться сердечному порыву, его тревожило много вещей, омрачая счастье, которое на него свалилось. Вместо того, чтобы думать о Колиных желаниях, так удачно совпавших с его собственными, он пытался прикинуть хотя бы предположительное время до своей гибели. А она точно наступит, толкая его в пропасть. И даже если смогут они одолеть Бенкендорфа, то его жалоба (почему-то Гуро не сомневался, что она уже написана и отправлена) — первый шаг под трибунал.        И сердце предательски колет от осознания того, что Гоголь останется один. Его милый Коленька, так доверчиво жмущийся к нему. Гуро осторожно провел рукой по волосам писателя, ощущая их мягкость. Отчаянно хотелось убежать вместе с ним. Куда-нибудь, где их бы никогда никто не нашёл, где не было бы так страшно за него и, признаться, себя. Только следователь понимает, что ни он сам, ни Коля не отступятся от цели, пока ее не достигнут. Чего бы она не стоила. Пусть даже их жизней. И он с радостью отдаст её за того, кто засел в голове маленьким воронёнком. Вот только Коля бы не принял этой жертвы — Гуро почему-то уверен. Его мальчик до последнего бы бился за них обоих, даже в ущерб самому себе.        Яков отчасти понимал эту жертвенность, но принять — не принял. Негоже такому юному, возлагающему надежды таланту, губить себя, защищая какого-то подлого лжеца, слишком поздно нащупавшего верный путь. Пускай Коля себе думает, что спасает их, но Яков твердо решил во что бы то ни стало защитить своего писаря и выкрасть из объятий смерти, в которые он так отчаянно стремится.        Мужчина вздрогнул от ласковых рук, притянувших его лицо ближе, завлекая в сонно-сладкий поцелуй.        И сердце снова болезненно сжалось. Притягивая Колю к себе, Яков провел по шее его ладонью, чувствуя бешено бьющуюся там жилку. Стон, вырвавшийся из уст мальчишки, немного отрезвил следователя, и тот отстранился.        — Что же Вы, Коленька, терпение и стойкость мою испытываете? Али действительно не понимаете — насколько Ваши стоны сладко звучат…        Тот лишь смущенно покраснел, отводя взгляд.        — Может, испытываю… — до смешного дерзко и в то же время неуверенно произнёс Николай. Яков лишь усмехнулся, включаясь в игру.        — Что ж, Николай Васильевич, Вы сами напросились.        Мужчина потянул писателя на себя, заставляя того сесть к себе на колени, снова впиваясь в его губы требовательным и властным поцелуем. Руками он чувствовал, как мальчишка плавится в его объятьях, прижимаясь сильнее. Его неумелые, но пылко жаждущие выразить ответную страсть, руки обвивали шею следователя, сжимая ткань пальто.        Не уступая партнеру, Гуро столь же ловко, сколь нетерпеливо расстегивал одну за другой пуговицы ненавистной (именно в этот момент) крылатки, пока не встретились с новой преградой в виде пиджака с ещё большим количеством пуговиц.        — Вы, Николенька, будто специально так оделись, — Прошептал Яков на ухо писателю, вызвав судорожный вздох. Колени Коли в этот момент сжали бёдра мужчины, заставляя того прижать мальчишку ближе, чтобы тот чувствовал, какие чувства вызывает он в душе Якова. — Да Вы, право, змий-искуситель…        Щеки писателя покраснели, хотя больше уже было некуда, и он уткнулся в шею следователя, жарко выдыхая ему в воротник.        — Полно, Яков Петрович, перестаньте говорить такие смущающие… Ммм, — Чуть всхлипнув, промычал Гоголь, чувствуя руку мужчины, поднимающуюся вверх по его ноге. — Господи…        — Вам ли, душа моя, не знать, что Его не существует? — Промурлыкал следователь, довольный такой реакцией.        И Гоголь, словно в отместку, нетерпеливо дёрнул тазом, выбивая из Гуро сдавленный выдох, и игриво прикусил кожу на открытой шее мужчины. Яков на это лишь усмехнулся, наконец стянув с него рубашку, опаляя ключицы брюнета горячим дыханием и оставляя на них легкий поцелуй. Николай, стремясь сравнять счет, так же принялся стягивать с любовника одежду. Наконец почувствовав под пальцами разгоряченную в томлении кожу, писатель снова поерзал на чужих коленях, стараясь унять давление штанов, и тут же получил укус-метку под ключицей.        Гуро провёл руками по спине Коли, заставляя того прогнуться, подставляя грудь под поцелуи. Опустив ладони на штаны брюнета, мужчина расстегнул их и запустил руку под одежды. Сжимая естество писателя, вызывая первый несдержанный стон и сразу же заглушая его жарким поцелуем, Яков Петрович подарил мальчишке возможно самый глубокий и страстный поцелуй за всю его жизнь. Взаимное желание — лучшая приправа, Гоголь убедился в этом лично, ведь ни одна девушка ранее не была способна разжечь настолько неистовое пламя в его сердце. Которое, к слову, не выдержит больше ни минуты, если они продолжат прямо тут...        — Тише, Николай Васильевич, Вы же не хотите, чтобы нас услышали? — Произнес Гуро, отрываясь от истерзанного поцелуем рта, на что Николай только, напуская на себя скромности, потупил взор и прикусил губу. На самом деле он готов был сделать это уже где угодно и как угодно громко, лишь бы поскорее... Дёрнув бедрами, выказывая тем самым свое нетерпение, он твердо дал понять, мол, вот он я — весь открытый пред тобой. И Яков, решив не испытывать более терпение своего мальчика, начал умело, ритмично двигать рукой, вызывая в ответ хриплые стоны, которые Коля трогательно, неумело сдерживал, прикусывая распухшую губу.        Изливаясь в чужую ладонь, Гоголь впился зубами в плечо следователя, заставляя того болезненно сморщиться. Благо, сладкое, на выдохе произнесенное:        — Яков Петрович! — было ему наградой за терпение.        Обмякнув в руках Якова, Коля что-то сонно пробормотал, но Гуро не расслышал, доводя рукой уже себя, целуя Гоголя в такие податливые после оргазма губы, и бесконечно смакуя это удовольствие. Уже на собственной разрядке, сладкое, как мед:        — Коля… — обожгло ухо Николая, заставляя его краснеть.        Гоголь, уткнувшись в шею следователя, покрытую бисеринками пота, повторил своё неудавшееся признание, но в этот раз более уверенным голосом.        — Да знаю я всё, Николай Васильевич. Как тут не знать? Сами понимаете, когда любишь — начинаешь лучше присматриваться. Да и ладно я, старый дурак, имеющий достаточно времени на обдумывание всякого, чувства свои признал, но Вы, Николай Васильевич, когда хоть успели забраться в мою «лодку», занятый расследованием? — проговорил Гуро, помогая писателю одеваться.        — Как «когда», Яков Петрович? — Писатель посмотрел в тёмные омуты глаз следователя, — Разве Вы не поняли? Да я же с первого взгляда почувствовал к Вам что-то, что и выбило меня из колеи, — Молодой человек смущенно опустил взгляд, садясь на свое место — напротив. — Я ведь испугался поначалу… Не думал, что влюблюсь в мужчину. Не поймите не правильно! — резко вскинулся Гоголь, — Я не имею в виду, там, общественное мнение, пожалуй в этой области мне на него абсолютно плевать. Я про Вашу точку зрения. Напрягался постоянно в присутствии Вашем. Слово лишнее сказать боялся, показав себя с глупой стороны. А потом увидел, что Вас и не волнует это. Заметил, что Вы не ворчите, что мнение моё интересует Вас… Влюбился по уши. Погряз в глазах Ваших тёмных. А как же я испугался за Вас, увидев в горящем сарае. Боже милостивый, как же меня обуяла боль от потери единственного, кто хотел понимать меня… — Писатель замолчал, собираясь с мыслями. — А там потом Ваше воскрешение… Всадник-Лиза, тот подслушанный допрос… Знаете, я честно пытался Вас забыть. — Гуро вздрогнул, услышав это. — Пытался обижаться на ложь, заставив чувства зачерстветь… Да только, действительно, слишком сильно погряз… Не смог, не разлюбил — оставил всё внутри. А Вы всё вели себя так хладно, что, без всяких метафор, хотелось вырвать своё сердце, отдать да показать Вам — вот оно, бьётся даже так, из-за Вас, для Вас! Гуро, не выдержав более, снова притянул Гоголя в свои объятия, пока тот продолжал говорить:  — А как же Вы задели меня словами о Светлом, — Яков вздрогнул, почувствовав неприятный холод, прошедший по коже. — И привели ведь его ещё. Совсем не жалко меня было? Скажите, Яков Петрович?        — Отчего же не жалко, Коленька, как не жалко? Сердце кровью обливалось, душа моя, от боли, глядя как вы свободно с ним говорили. Ревность в крови ядом зародилась. Да ничего я поделать не мог, яхонтовый мой… Не мой ты, по закону Тому, Коленька. — вспоминая слова Марии, сестры Лизы, произнес мужчина. — Плохо закончится всё, если идти не по той дороге, что выбрала сама Судьба.        Следователь чувствовал всем телом, как Гоголь вздрогнул, будто от холода, отстраняясь.        — Н-неужели Вы испугались? А т-то, что было се-сейчас? — брюнет с ужасом смотрел в карие глаза, боясь услышать подтверждение своих самых страшных опасений.        — Испугается тут каждый, Николай Васильевич. Но то, что произошло минутами ранее, имеет для меня большую значимость, чем решение всяких Судеб. Поэтому, надеюсь, не разочарую Вас тем, что моё общество придётся терпеть ох, как долго, — Лукаво произнес мужчина, ухмыляясь.        — Да мне только в радость, Яков Петрович! — Глаза Николая загорелись ярким огнём, от которого у Гуро внутри стало так тепло.        — Значит, так тому и быть, — Произнёс Яков, целуя Колю так нежно, будто обещая большее. Пальцы Николая затряслись от сладостного ожидания...        Но их отвлекла небольшая встряска, означавшая, что начали они тормозить. Вот и прозвучал голос Якима, оповещающий о том, что они приехали.