Тёмный. Битва за Жизнь

       Как только кибитка остановилась, Яков, посвежевший и повеселевший явственно, вышел, осматриваясь. К ним уже спешил Тесак.        — Ничего-то тут не изменилось, Николай Васильевич, — Чуть повернул голову следователь, наблюдая с улыбкой яркую отметину, которую его крылатка полностью скрыть не могла.        — Яков Петрович! Господин Гоголь! — Подоспевший писарь поклонился спешно, очаровательно неуклюже. — Рады снова видеть Вас.        Он поднял взгляд, быстро осматривая их и снова опуская голову, будто не увидел того, что хотел.        — Тихон Янович, — Тихо произнес писатель, делая шаг к нему, а Тесак на такое обращение только дёрнулся. Непривычно было уху. — Вам письмо от общего знакомого, — Мужчина выхватил конверт, стоило только достать его из кармана. Гоголь, видя волнение, охватившее товарища, и немой вопрос-укор во взгляде, поспешил уверить: — Вы простите меня, я звал его, но он…        — Полно, Николай Василич. Понимаю-с, что нет дороги ему в родные края, что мёртв он для этих мест… — Тесак прошептал последнее, глядя на бумагу, будто стараясь увидеть текст сквозь конверт. — Вам комнаты подготовили на постоялом дворе. Надобно ли приказывай подать ужин?        — Да, прикажите-с, — Кивнул Гуро, шагнув в сторону их временного пристанища. Николай, обмолвившись напоследок парой фраз с Тихоном, побежал следом.        Бросив взгляд на погрустневшего Николая и надеясь хоть как-то его приободрить, следователь произнес:        — Надеюсь, что Вы составите мне компанию до и после ужина, душа моя? — И с улыбкой наблюдал он после за краснеющими щеками писателя. Так-то, а то забывает его ненаглядный порой, что эта поездка должна им быть в радость, а не нагонять тоску...        — К-конечно, Яков Петрович, — Гоголь посмотрел на него своими голубыми, просто до невозможности, глазами.        — Ладно Вам, Коленька, что же мне нужно сделать, чтобы услышать своё имя из Ваших уст? — Прищурившись, произнёс мужчина. Давно терзал его этот вопрос, но озвучить его решился он только сейчас, пока нет никого рядом, кто мог бы в смущение вогнать своим присутствием при разговорах, чисто двух влюбленных касающихся.        — Н-ничего не н-надобно, Яков Петрович! — Быстро проговорил писатель, краснея.        — Оно и видно, яхонтовый мой, — усмехнулся Гуро, отворачиваясь и замолкая. Короткий вышел разговор, ничего не скажешь.        Не то чтобы уж сильно огорчало его полное обращение к себе, просто хотелось хоть при личной беседе услышать тихое «Яша» (или хотя бы уж «Яков») из уст возлюбленного. Следователь скривил губы от мысли, что, может быть, Гоголю и не по нраву его имя, али просто не хочется ему называть его так. Гуро пытался не думать так о Николае, ведь знает — любит его Коленька, равно как и имя его. Стесняется просто. Слишком всё быстро закрутилось, после нескольких месяцев томительного ожидания и внутренней боли (за что Яков до сих пор винит себя).        От мыслей отвлекла его рука, вцепившаяся в рукав алого пальто.        — Простите… — Произнёс Николай, опустив голову так, что темные волосы закрыли его лицо.        — За что же, душа моя, прощенье просишь? — Гуро обернулся, стараясь улыбнуться мягко, чтобы не волновать писателя сильнее. — Не виноваты Вы предо мной.        — Ну как же?... — Молодой человек поднял голову, губа его прикушена от волнения. — Вам же явно хотелось, чтобы я по имени Вас звал…        — Не берите в голову, — Покачал головой Гуро. — Не силой же заставлять Вас это делать. Зовите так, как пожелаете. Мне все мило, что из Ваших уст доносится.        Мужчина мягко провёл по волосам Гоголя, чуть ероша их. Оставшиеся метры до постоялого двора прошли они молча, каждый поглощённый в свои мысли.

***

       Яков читал книгу, сидя за столом, когда в его дверь тихо постучали. Бросив взгляд в окно и не увидев ничего, мужчина нахмурился. Для любых визитов, кроме одного, самого желанного, время позднее, значит это должен быть он. Но вот что именно Гоголю понадобилось от Гуро в такое время?        Поднявшись и за пару шагов дойдя до двери, Яков Петрович открыл её. Предположение подтвердилось — перед ним стоял писатель. Вот только пожаловал он в одних пижамных штанах и рубахе, в отличии от мужчины, снявшего за это время только пальто и жилетку.        — Николай Васильевич, скажите, ради Христа, зачем Вы в такой легкой одежде гуляете? — Гуро сам прекрасно слышал нотки недовольства в своём голосе, прекрасно зная, что Гоголь сейчас начнет мяться и оправдываться за свой поступок. А он ведь просто хотел его пожурить, отчитать ласково, как только он и может...        — Мне холодно спать одному, — Тихо, но довольно ровно произнёс брюнет. Видно сразу, что заранее ответ этот выдумал и все наперед знал. — И меня мучают кошмары. Могу я? — Щеки его предательски краснели. — Можно мне лечь с Вами?        Яков был приятно удивлен такой просьбой и не смог сразу ее, должным образом, обдумать. Но, заметив лёгкую дрожь Николая, мужчина потянул его на себя, закрывая дверь, и повёл к кровати.        — Конечно, душа моя. Ложитесь и грейтесь, — Яков сел обратно на стул, взяв книгу.        Долго он так не просидел, чувствуя на себе взгляд голубых глаз.        — Что же Вы, Николай Васильевич, не ложитесь? — Спросил он напевно, загибая уголочек страницы, на которой ему суждено сегодня прервать чтение.        — Так холодно без Вас, Яков Петрович… — Гоголь чуть покраснел, но был уверен в своих словах, но со стыдом ничего не мог поделать, увы.        Следователь удивленно приподнял бровь, рассматривая лицо собеседника.        — Ну, раз так, могу ли я остаться равнодушным? — Яков встал, нарочито неторопливо снимая рубашку и штаны. Заставляя юношу сгорать от нетерпения.        Гоголь, смущенно разглядывая следователя, пододвинулся к краю. Гуро залез к нему под одеяло, с ухмылкой притягивая брюнета в свои объятия. Тот лишь уткнулся ему в грудь лицом, шумно выдыхая.        — Тепло ли Вам, душа моя? — Мужчина зарылся носом в темные волосы писателя, тот лишь кивнул, снова шумно выдыхая. Гуро подразнил его, обращаясь с деланной строгостью: — Яхонтовый мой, если Вы продолжите в том же духе, то мне придётся отправить Вас в свою комнату.        Гоголь вздрогнул, но ничего не сказал. Произошедшее дальше немного шокировало следователя — Николай сам притянул его лицо к себе, целуя.        — Не надо обратно… Я с Вами остаться хочу, — Он посмотрел своими невозможными глазами в карий омут глаз Якова.        Тот, шумно вдохнув, прикрыл глаза и окончательно смирился с тем, что Коленька его тот еще дьяволёнок, укрощать его надобно и любить до гроба. Притянув к себе мальчишку, Гуро поцеловал его, вложив в это все свои чувства.        — Что же мне с Вами делать, Николай Васильевич? — Следователь тихонько усмехнулся.        — Ни-ничего. Только если любить до конца жизни, — Прошептал Гоголь, нависнув над своим любовником.        — Как смело, однако, — Улыбнулся он, заставляя Гоголя снова краснеть и сжимать своими коленями бедра мужчины. В том, что сам он уже пришел недавно к такому же выводу, говорить Яков Петрович не стал. И так ясно, как день. Как и следующее: — Уж не хотите ли Вы продолжить то, что начали?        Николай лишь посмотрел на него потемневшим взглядом, прижимаясь своими бёдрами теснее, и снова потянулся за поцелуем, но Яков не дал его углубить под возмущенный стон.        — Понимаю, Николай Васильевич, и то, как тело жаждет касаний любовных, но завтра нам с Вами это, ой, как аукнется, и не до мыслей о деле будет. Поэтому, прошу, просто прилягте рядом и поспите.        Молодой человек лишь пристыжено кивнул и лег чуть поодаль, повернувшись спиной к следователю, на что тот лишь закатил глаза: «Ну детский сад, Николай Васильевич, ей Богу!». Но вместо слов, как бы, в качестве извинений, притянул несносного мальчишку к себе, обнимая его поперек живота.        — Спите спокойно, Коленька, и ни о чем не тревожьтесь. За терпение Ваше воздастся потом, — сонно произнес Гуро, закрывая глаза, уже не ожидая услышать ответа.        — Я очень надеюсь, что воздастся, в сто крат, — Проговорился Николай. Но осекся, а вместо дальнейших разговоров произнес только одно: — Спокойной ночи, Яш…        В ответ на такое Гуро резко выдохнул, открыв глаза. Сон как рукой сняло, а на душе сделалось так радостно и сладко. Прижав своего Колю к груди, Яков поцеловал его в затылок.        — Да, Николай Васильевич, мне же теперь и умирать не страшно, — Улыбаясь, произнес мужчина.        — Не нужно умирать… Просто будьте рядом, — Не выдержав, Коля повернулся, тесно прижимаясь к нему.        — Куда же я денусь от Вас, душа моя… — Тихо сказал Гуро, прикрывая глаза.        Так и сморила их Дрёма, утянув в свои сладкие видения.

***

       — Николай Васильевич, ей Богу, поторопитесь! Не хватало ещё околеть по дороге. Итак легко слишком оделись, — Ворчит следователь, ожидая, пока Гоголь поест, и они, наконец, пойдут к хате Вакулы. — Что-то подсказывает, что нашему приходу не обрадуются, — уже спокойнее произнёс мужчина.        — Это отчего же? — Вставая из-за стола, произнёс Коля с набитым ртом.        — Оттого, что кузнец дочь свою бережёт, как зеницу ока. Не пустит он Василину одну в Петербург, да ещё и для… битвы. Ну, сами рассудите, хоть и не близки нам с Вами чувства отцовские...        Гоголь поджал губы, идя следом за Яковом.        — Я не хотел рассказывать им суть нашего приезда. Просто предложить ей обучение в столице. И Вакулу бы неплохо отсюда забрать.        — Уж не всех ли друзей Вы решили в Петербурге собрать? — Прищурился Гуро.        — Яш, — тихо произнёс Гоголь, хватая следователя за рукав. Тот лишь сдавленно выдохнул.        — Ох, не нравится мне, Николай Васильевич, что Вы всего одной фразой можете так влиять на меня, — Покачал он головой, заметив смущенную улыбку писателя.        Вскоре они добрались до знакомой хатки с расписанными рамами. Почти тут же, по приходу, их оглушил радостный вопль:        — Господин Гоголь! Я знала, что Вы приедете! — Девчушка, выбежав за калитку, прижалась к своему давнему другу, вызывая у того легкую улыбку. Отойдя от молодого человека, Василина кивнула Якову: — Здравствуйте, господин Гуро. Я знала, что и Вы тоже приедете, — Осторожно произнесла ведьмочка. — И зачем — тоже знаю. Только тятя один не знает.        — Как раз с ним, — Гоголь прочистил горло, — Мы бы и хотели поговорить. Где его найти сейчас?        — В хате он, Николай Васильевич, — послушно сказала девочка.        Гоголь кивнул и зашел в избу, оставив Гуро за порогом. Василина посмотрела на мужчину, чуть нахмурившись. Тот приподнял бровь в немом вопросе.        — Вы любите господина Гоголя, — уверенно произнесла девочка, — Но ведь Вы знаете, что… — она чуть замялась.        — Силён твой дар, Василина. Ох, как силён, — произнес Яков. — Смысла что-то от тебя скрывать не вижу. Да, я знаю. И что судьба его не в моих руках тоже. Только сердцу влюбленному этого не понять.        — Не печальтесь, господин Гуро. Я вижу, что поступок Ваш будущий будет полон храбрости и любви. А судьба господина Гоголя… Мне стоит замолчать? — Девочка прошептала, увидев пелену боли в карих глазах, но тот лишь покачал головой. — Судьба его ещё не родилась. И не в этом веке ей жить. Долго ждать придётся, — девочка улыбнулась. — Вы ещё будете счастливы, Господин Гуро. Даже если не в этой жизни.        — Спасибо за утешение, — Выдохнул Гуро, глядя на выходящих из хаты Вакулу и Гоголя. — Теперь и твоя судьба решается.        — Так она решена уже. Тятя сейчас и подтвердит всё.        Бросив хмурый взгляд на следователя, Вакула присел рядом с дочкой.        — Василина, доченька, скажи, хочешь ли ты отправится с господином Гоголем в столицу? Получить образование там, пожить в славном стольном граде на Неве? Чем здесь, у черта на рогах, пропадать и другой жизни не знать, — Произнёс кузнец, глядя в глаза девочки и еле сдерживая горькие слёзы прощания.        — Хочу, тятенька. Можно ли? — Ведьмочка сжала в руках свою соломенную куклу.        Вакула выдохнул, поворачиваясь к Гоголю.        — Николай Васильевич, позаботьтесь о ней, а я в здешних краях нужен. И другой жизни мне не надо. Главное, чтоб дочка моя была счастлива под Вашим присмотром.        Писатель кивнул, ловя на себе взгляд и улыбку Якова.        — Ну вот и порешили! — Торжественно произнёс Гуро, разворачиваясь и идя к постоялому двору.        Так же следователь поймал себя на мысли, что не приходил к ним, как ожидалось, Тесак. Что же такого было в этом письме?        «Нужно позже поинтересоваться у Николеньки,» — решил для себя Яков Петрович, заходя в свою комнату. Не по душе ему было быть свидетелем прощаний отца с дочерью.